Наша вечность на двоих

Роза не задерживалась на одном месте: поцеловала лоб, мазнула по виску, приласкала щёку. Наталья приоткрыла глаза и слабо улыбнулась, когда цветок остановился на уголке её губ. А потом сорвался дальше, прошёлся по шее, очертил лепестками ключицы. Солнечные зайчики прыгали по её щекам, путались в волосах, пытались проникнуть сквозь стройные ряды ресниц. Небо было одуряюще голубым, трава приятно мягкой, а запах чабреца и шалфея кружит голову. Совсем рядом шепчет море, такого насыщенного цвета, какого Натали никогда не видала при жизни. Назвать своё теперешнее состояние посмертием язык не поворачивается. Это жизнь, настоящая вторая жизнь, которую она хотела бы прожить: вдали от балов, корсетов и пудры, наедине с небом, солнцем, цветами и морем, держа за руку единственного дорогого человека. Натали смеялась, когда колосья ковыля хлестали её по коленкам. Натали нравилось обрывать лаванду и ставить её в вазочку на камине. Натали бегала по мокрым от дождя степным травам, поскальзывалась, падала и смеялась вместе с яркими лютиками. Натали любила замереть на утёсе и смотреть, как море внизу вбивается в каменистую породу, исходясь на пену. Натали жила. По её венам продолжала течь солёная, как морская вода, кровь, и она толкала носительницу к движению, смеху и улыбкам. Графиня не сопротивлялась, графиня тянулась ладошками к солнцу. Бывшая графиня, если быть точнее. Ей больше не нужен ни титул, ни богатства. Она любила свой уютный домик, свой маленький садик, свою бескрайнюю степь и своё глубокое море. Она любила неподобранные волосы, серое платье из лёгкого шёлка, плести венки и собирать ракушки. Любила рисовать закаты, ловить падающие звёзды, бегать по мелководью, засушивать розы средь листков. И Сен-Жермен она тоже любила. Иногда, шутя или обижаюсь, она всё ещё называет его графом, хотя, как и в её случае, титулы больше не были над ним властны. Он предпочёл остаться Сен-Жерменом, сказав, что это имя нравится ему больше чем данное при рождении. Наталья не спорила, Наталья шептала его имя, переплетала пальцы, целовала губы и теряла себя под балахидом кровати. Она жила им, сильнее чем морем и степью. Он был её Солнцем и Луной, лавандой и розмарином, волнами и скалами. Он был её жизнью, её дыханием и кровью. Он был её возлюбленным, запертым с ней в этом бесконечном лете, делящим её восторги и смех. Сейчас смеяться не хотелось. Не потому, что было плохо, напротив. Было слишком хорошо. Так ленно, приятно и ласково. Наталья подставила лицо солнцу, раскинув руки и ноги. Голова её покоилась на его коленях. Мягкие лепестки ласкали её кожу невесомой нежностью, море шептало с вековой мудростью, а степь пела тысячей запахов. В воздухе мёдом разливалось спокойствие. И его сладость горчила на кончике языка. – Ты сорвал розу в нашем саду? – разговаривать особо не хотелось, но море и степь на миг замолкли, и образовавшаяся пустота попросила заполнения. – Ага. Ты прошла мимо розовых кустов, а она будто потянулась за тобой. Я не мог удержаться. Сен-Жермен наклонился ниже, мазнул губами по щеке, в том месте, где совсем недавно была роза. Натали щурится (лучи попадают ей прямо в глаза), мужское лицо размыто, но так красиво, что хочется толкнуться навстречу и целовать эти скулы, лоб, виски и нос, пока солнце не погрузиться в море, уступая место луне и звёздам. Вместо этого дама касается его запястья, забирает мелко дрожащую розу, подносит прямо к глазам и рассматривает. Светло-розовая с тонкими прожилками. Мелкие шипы, короткий стебель. Все розы в их саду такие, но Чарской кажется, что каждая из них от других чем-то отличается. У одной форма лепестков иная, у другой запах более насыщенный. А эта нежнее прочих. Трогаешь кончиками пальцев, порвать боишься. – Нежная. – задумчиво бросает Натали, а потом поднимает глаза. Сен-Жермен всё ещё смотрит на неё, и этот взгляд нежнее бутона в тысячи раз. Сердцу становится так сладко, что почти больно. Дама возвращает цветок, отворачивает голову, смотрит на бескрайнюю зелень. Там жёлтые лютики, красные гвоздички, робкая лаванда и душистый розмарин. Полевые цветы нравятся даме больше культурных, но мягкость их бутонов не может сравниться с той щемящей нежностью, что испытывает она, думая о графе. Ей нравится жить в этой сказке, в уютном домике у моря, нравится собирать букеты, ловить ресницами дождевые капли и дышать свободой. Но Натали понимает – без Сен-Жермена она не была бы и в половину так радостна и весела. Он накидывает плащ ей на плечи, когда глубокой ночью они любуются россыпью слишком ярких звёзд. Он мурлычет на ухо старые французские романсы, когда они сидят на скамейке и смотрят на закат. Он целует её под звездопадом, он брызгает в неё водой во время игр на берегу, он проводит розой по её лицу в момент упоительного единения с природой. Без Сен-Жермена все эти моменты не были бы столь прекрасны. Не были бы столь нежны... – Твоя кожа нежнее лепестков, Натали. – костяшки поглаживают её щёку, а чёрные глаза пытают лаской. Чарская не выдерживает, Чарская подчиняется своему желанию, приподнимается, впивается и целует, целует до сбившегося дыхания и спутанных мыслей. Их поцелуй солёный, как море, душистый, как розмарин, ласковый, как солнце, и нежный, как лепестки роз. Нет. Нежнее. – Как и твоё сердце, граф. – она отрывается от него на несколько секунд, чтобы прошептать эту фразу, увидеть, как в глазах напротив вспыхивает восторг, отложить ненужную сейчас розу и снова утянуть своего мужчину в водоворот страсти и ласки. И, разумеется, нежности.