Наша вечность на двоих

— Что же, графиня. Полагаю, вас можно поздравить с победой? Наталья даже не удивлена. Маркиза Дюфрэ: цветочные духи, тонны пудры, бегающий взгляд. Кто ещё, как не королева местных сплетен первой побежит добывать данные и выпытывать подробности, отголоски которых прекрасные дамы, как сороки на хвосте, разнесут по всем салонам и знатный домам? — Спасибо, маркиза. Но, в отличие от герцога, я не считаю, что выигрыш в карты может сослужить серьёзным поводом для поздравлений. Нуарэ был всё там же: сидел в углу, скрючившись над карточным столом, и бессмысленно перебирал карты. Валет, девятка, дама. Гости брезгливо перешёптывались, и пару раз кто-то из мужчин пытался вывести герцога из залы. Благородные порывы гасились пёстрой толпой, которой ещё не хватило хлеба и зрелищ. Сошлись на том, что у герцога помутился рассудок, что проигрыш ранил его глубоко сокрытую душу и что вряд ли у Нуарэ получится вернуться к нормальной жизни. С каждым словом толпы глаза Элизы влажнели, а плечи опускались всё ниже. Бывшую подругу Натали было не жаль. Жениха — слава Колоде, тоже бывшего — и подавно. Она и вправду стала более жестокой, и волосы цвета смоли смотрелись куда лучше золотых. Натали не жалела, Натали посмотрела маркизе в глаза, возможно даже чуть более дерзко, чем следовало. — Может вы и правы, графиня. Но победы на любовном фронте точно заслуживают всяческих восхищений. Признайтесь, Натали. Вы же и тут преуспели. Ну разумеется. Её победа — феноменальный выигрыш, три ставки в ряд для той, кто никогда не брала карты в руки — конечно взбудоражила общество. Особенно мужчин, которые не раз сталкивались в карточной игре с её отцом и не могли не заметить, что дочь, до недавнего времени слывшая непорочной и невинной, игрок более решительный, смелый и страстный, чем несчастный граф. Но женщин, этих красивых, разряженных женщин, заинтересовало другое. Любовные отношения между освободившейся невестой и хозяином дома. — Вы очень добры, маркиза. Думаете, можно считать это победой? Улыбнулась Натали тоже более дерзко, чем следовало. Какая разница? Дама видела: под радушной маской маркизы скрывалась злость и зависть. И графине очень хотелось приумножить эти чувства, заставить Дюфрэ на миг потерять контроль и увидеть в искажённых чертах болезненное недовольство. Наталья действительно стала крайне жестока. Оказалось, смотреть на людей сверху вниз куда приятнее. — Так думают все, Натали! — слишком много восторга, слишком очевидна лесть. — Стоило вам только появиться, даже до того, как маска была сброшена, большинство девушек в этом зале буквально позеленели от зависти. Всё стало очевидно при одном взгляде на графа. Он буквально светился рядом с вами! Самое удивительное, что все слова маркизы — правда. Как сказал недавно Сен-Жермен, эта женщина редко лжёт, но сладкой лестью и скрытым ядом оскверняет истину настолько, что тошно становится. Вот и сейчас. Действительно, многие девушки завидовали той, из-за которой загадочный граф потерял голову. Но себя Дюфрэ пыталась отнести к дамам иного толка, отрицала, что является самым ярким изумрудом в этом колье завести. Будто её женскую гордость не задевало, что молоденькая пигалица Натали Чарская прибрала к рукам недосягаемую прежде вершину. Будто «друг юности» не скрывал горькое «неслучившийся любовник». Задевало и злило, но маркиза прятала румянец за пудрой, а зависть за улыбкой. Натали понравилось бить по больному. Натали не любит слухов и сплетен, но создавать те, что ранят других, а не её, оказалось довольно приятно. Кажется, чего-то у французского бомонда она всё же нахваталась. — Я не хотела становиться объектом чей-то зависти маркиза. Я просто в слишком большом восторге, чтобы что-то таить и скрывать. Губы сколько угодно могут растягиваться в притворной улыбке, но глаза, в уголках которых нет морщинок, не врут. Дюфрэ неприятны её слова, Дюфрэ неприятны её улыбки, Дюфрэ неприятны её чувства к Сен-Жермену. И их смех, и их танец, их улыбки и переплетённые пальцы. Маркиза бе-сит-ся, и даже Фаворит, околачивающейся рядом, не может её утешить. — И всё же, дорогая. Не позволяйте чувствам поглощать вас с головой. Они могут больно ранить. Как мило и как жалко. Натали наклоняет голову, щурится, смотрит маркизе за плечо. Граф отошёл на несколько минут, отыграть роль радушного хозяина, подарить жадным до сенсаций гостям возможность поймать их поодиночке. Вокруг Сен-Жермена вьются мужчины. Им интересно, какова в постели Венера Московская, интересно, как граф превратил её из юной недотроги в нескрывающую свою страсть даму. Только он не расскажет, как и Наталья не расскажет маркизе то, что ей так интересно: «Каково это, быть с ним?» Граф и графиня существуют только друг для друга, а слухам и сплетням хватит и малости, и тени их чувств. — Я понимаю, маркиза. Но когда так хорошо, очень сложно держать себя в руках. Только намёк, только искрящейся взгляд из-под ресниц, только мечтательный тон, закусанная губа и пальцы, смявшие юбку. Показать, всей собой показать, что там было что-то невероятное, опьяняющее, звёздное и прекрасное. Никаких лишних слов, но и никакой лжи. Способ маркизы невероятно хорош, а быть искренней Наталья умеет. Её стрела попадает в цель. Маска маркизы куда прочнее кружева Дамы Пик, но сейчас по ней будто пошли трещины. Крылья носа раздуваются, уголки губ дёргаются, на лбу образуются складки. А в глазах боль, эгоистичная, почти детская. Как у девочки, которая не понимает, почему красивая кукла досталась имениннице, а не ей. Ещё вчера Наталья нашла бы в себе душевных сил пожалеть Дюфрэ. Сегодня она счастлива, как девчонка, которая как раз и получила ту самую куклу. Она стала Дамой Пик, чтобы отомстить. И каждому, кто смеялся над ней, кто стоял в стороне, пока она тонула в болоте собственного отчаяния, воздастся за деяния его. Маркиза говорила, что замужество страшит лишь тех, кто планирует хранить верность мужу. Вот Натали и замуж не вышла, и верность Нуарэ не сохранила. Отдалась лучшему мужчине из всех. Разве она виновата, что в своё время он разбил Дюфрэ сердце? Разве она виновата, что Сен-Жермен влюбился в неё? Разве она виновата, что счастлива? — Графиня, маркиза. — голос графа ожидаем, голос графа желаем. Удивительно, как по-разному можно произнести два слова. Первое — словно мурлыканье кота, объевшегося сметаной. Второе — плач ледоруба, отсекающего очередную льдину. Очевидно, кто здесь нужен и важен, за кем пришли, на кого смотрели, словно на все богатства этого мира. Маркиза слухами и сплетнями может извратить что угодно, но такой взгляд не переврёшь, такую улыбку не замажешь. Все видели, как Московская Венера лезла к чёрному графу, все видели, как он отвечал на все её действия улыбками и лаской. Какие бы слухи не пошли, они пойдут о связи обоюдной. Маркиза ничего не сможет с этим поделать. — Граф! — может показаться, что восторг в её голосе преувеличен, но это не так. Натали действительно без ума от Сен-Жермена, искренне рада, что он снова рядом с ней. А он рад видеть её улыбку и звёзды в глазах. Они действительно влюбленны друг в друга, оттого зависть сплетников так сильна. — Скоро ещё один танец. Вы позволите? Протянутая рука в перчатке дрожит, и это даже более упоительно, чем побелевшие костяшки маркизы. — Разумеется, граф. Я вся ваша. — Натали вкладывает свою ладошку в чужую руку, встаёт ближе, шепчет. — И не только в танцах. Это было тихо, но не так тихо, чтобы оставить фразу только им двоим. Это слышала Дюфрэ и ещё пара напудренных девиц. Достаточно, чтобы у сплетников сложилось правильное представление об их паре. Достаточно, чтобы весь Париж, пусть и в искажённом виде, узнал, чья она. Музыка льётся будто из неоткуда, мужские руки сильны, а глаза утягивают во тьму. Её месть ещё не окончена, нужно ещё столько всего сделать. Но пока они танцуют, и неважными становятся и сжатые руки маркизы, и покрасневшие глаза Элизы, и безумие Нуарэ. И завтрашние сплетни, ради создания которых они так старались, сейчас тоже безразличны. Сейчас есть только он, она и их танец. Слухи, сплетни и дрожащий мальчик с револьвером в руках подождут. Ещё пару мгновений они одни во всём мире.