Наша вечность на двоих

Она заметила это с разу. У графа Сен-Жермена были абсолютно, совершенно, болезненно, ненормально холодные руки. Натали не знала, зачем обратила на этом внимание, как и не понимала, отчего сердце бьётся столь быстро, и почему она следит за его местоположением, запоминает его черты, ловит о нём все слухи и сплетни. Ей просто хотелось знать об этом человеке всё. Наталья запретила себе думать, для чего. У Сен-Жермена были пронзительные, чёрные глаза, против всех правил пылающие огнём. У Сен-Жермена были длинные и мягкие волосы, которые он не прятал под париком, напротив, выставлял кудри напоказ, гордился их мягкостью и шелковистостью. А ещё у Сен-Жермена были холодные, словно прощальный поцелуй зимы, руки. Точнее рука. Впервые Наталья чувствует холодность только лишь правой. Левая ладонь сокрыта чёрной лайкой, касаясь её, графиня не ощущает температуры, только скользкость выделанной кожи. Но правая рука графа свободна от перчаток и условностей, потому ленно и дерзновенно позволяет себе излишнее. В этом излишестве контраст льда и огня так ярок, что Наталья чувствует себя зависшей между Раем и Адом, неспособной разобраться в собственных чувствах. Ей стыдно, весело, страшно, приятно, смешно, больно, болезненно и хорошо. Ей холодно от его рук, но жарко от его касаний. Ей непонятно. Натали даже не вспоминает о том, первом прикосновении, наглом, но мимолетном. Когда картой — это была пиковая дама, Чарская уверенна, что это была пиковая дама — граф дотронулся до голой кожи чуть ниже ключиц. Он держал dame в правой руке, и голые его пальцы легко, как бабочка крыльями задевает цветок, коснулись её неприлично горячей кожи. Это было не так страшно. Подумаешь лёд на кончиках пальцев подтаял от её огня. Наташу тогда больше волновали его слова, вбивающиеся в голову, его глаза, становившиеся ближе. И, конечно, графиню волновали её губы, вдруг занывшие, словно в ожидании… … Того, чего дождались несколькими неделями позже. Да, не холодностью чужих рук запомнился ей тот миг. Чарская отметила её мимоходом, как что-то незначительное, но почему-то важное. Может и вовсе она выветрилась бы из памяти, хотя бы до их ночи не тревожила разум русской девы, но танец, их страстный, чёрно-красный, неприличный и личный танец, забыть не дал, забыть не позволил. Сколько раз на протяжении тех двух безумных недель, когда отец медленно угасал, а она числилась чьей-то невестой, Натали проклинала и благословляла тот единственный, украденный у всех на виду танец. Это не был знакомый ей полонез, минуэт или кадриль. Это был даже не «порочный» вальс, о котором в Версале тогда ещё и слыхам не слыхивали. Натали не уверена, есть ли вообще у их танца название, потому в мыслях именует его просто «Сен-Жермен». (Это имя церкви и парижского квартала, оно снесёт ещё быть именем танца). Тогда они кружились в пустых коридорах, вдруг враз ставших шире, прижимались, отрывались, тонули и вновь всплывали. Натали подчинялась каждому движению его рук, каждому взгляду, жесту, взмаху ресниц. Натали никогда прежде не танцевала этого танца, но так идеально ставила ноги и тянула руки, будто всю свою жизнь только и делала, что без устали репетировали фигуры и па. Графиня касалась его — не так порочно, как он её, но откровеннее, чем кого-либо из мужчин. Графиня хваталась за его правую руку: против воли и в порыве отчаяния. Его ладонь была холодна. Холодна как снег, холодна как лёд, холодна, как замёрзшее озеро рядом с поместьем её детства. Его ладонь так холодна, а её горяча, и это кололо тысячей маленьких иголочек. Это было мучительно и приятно. Это заставляло сердце ныть, а душу метаться между Раем и Адом. Наталья запомнила холодность его рук так же, как жар глаз и мягкость волос. И той же ночью, когда слёзы закончили, а воспоминания вновь обратились к загадочному мужчине в чёрном камзоле, Московская Венера с пугающей чёткостью осознала: холодна была лишь его рука. Она ведь трогала графское лицо: когда влепила пощёчину и позже, когда извинялась. Оно было тёплым, как фарфоровая чашка с немного остывшим чаем. Оно было лицом живого человека. Графская ладонь была ладонью мраморной статуи. Их ночь принесла Чарской ещё одно откровение. Точнее ещё одну руку. Что же, лайка стала понятна. Чернота чужих вен не испугала, скорее заинтересовала. Сидя на постели, прикусывая губы и переплетая пальцы, Наталья заметила, что левая ладонь холоднее правой. Это уже не лёд и снег, не белый мрамор. Это совсем как щёки и лоб её papa, когда она не так давно прикладывалась к ним последним дочерним поцелуем, отправляя отца в вечность. Правая рука графа была рукой статуи. Левая — рукой мертвеца. — Она ничего не чувствует. — Натали не задавала вопросов, но Сен-Жермен читает их в широко распахнутых глазах. — Она мертва с того момента, как я заключил сделку. Но ведь именно из этой ладони текла горячая, хоть и чёрная кровь. Ведь граф может повелевать ей: сжимать, разжимать, гладить и притягивать. Как мёртвая плоть может так хорошо притворяться живой? Как мёртвая плоть может быть такой ласковой? Наталья ещё плохо разбирается в магии и обрядах. Наталья не успевает это обдумать: может рука Сен-Жермен ничего и не чувствует, а вот все части тела Натали её движения ощущают прекрасно. Чарской жарко, душно и невыносимо приятно. Её больше не мотает из стороны в сторону, выбор между Раем и Адом сделан. Наталья выводит узоры на чужой груди, кусает жилку на шее, целует щёки. Сен-Жермен действительно тёплый абсолютно везде, и только руки, которым полагается сдавать колоду и исполнять фокусы, холодны. Натали это не отталкивает, наоборот, бросает в ещё больший жар. Чарская подаётся навстречу, закрывает глаза и совместно с графом создаёт свою мелодию огня и льда, как до того они создали танец. После смерти ничего не меняется, хотя казалось бы. Они оба мертвы, но их сердца почему-то бьются. Сен-Жермен и Натали всё ещё краснеют и бледнеют, всё ещё мёрзнут и парятся. Иногда им не хватает воздуха при поцелуе, иногда кто-нибудь из них заходится в кашле. Они не могут погибнуть, но им нужно есть, пить и дышать. Посмертие часто видится Натали второй, растянутой на вечность жизнью, но Чарская не против. Она любит Сен-Жермена, и вечность с ним так нежна. Чёрные вены с левой ладони никуда не пропали. Но граф перестал скрывать их перчаткой: от кого таиться? Эта рука всё так же холодна и так же бесчувственна. Наталья видела, как Сен-Жермен пару раз случайно обливал её кипятком и даже не замечал этого (он морщился, если обжигался чаем, так что дело не в высоком болевом пороге). Сидя на графских коленях, женщина любила прижимать свою ладошку к хладной мужской кисти, поглаживать чужие пальцы, проводить по костяшкам губами. Сен-Жермен не противился, Сен-Жермен всегда сам усаживал Натали на своих коленях, обнимал за талию, прижимал ближе, утыкался в чёрные кудри или изгиб плеча. А ещё в моменты наиболее ласковых касаний он улыбался. Слишком ярко для того, что ничего не чувствует. — Я не знаю, Натали. Эта рука всё также деревянна и мертва. Но от тебя она как будто теплеет. Чарская опять не задавала вопросов. Но ответ заставляет гордиться и прятать эту гордость в смущённой улыбке. Если долго дышать на мраморную статую, она потеплеет. Если очень сильно любить, можно и мёртвыми построить своё счастье. Ведь нет для любви ничего невозможного. Не в этом мире, не в том.