Наша вечность на двоих

Темно. Холодный воздух, словно ключевая вода, проникал под одежду. В этом месте что-то постоянно дрожало и колыхалось, хотя здесь нет ни флажков, ни трав, ни штор. Здесь ничего нет. Только стоящие в ряд зеркала, как в Версальской галереи. Всё до одного разбитые. Он стоял посередине. Непонятно чем подсвеченный. Непонятно что вообще может тут светить. Натали видела его до болезненного чётко, и болезненно ей было от его вида. Граф был бледен — бледнее обычного, бледнее мела и лунного песка. А ещё его волосы и плащ — также как её волосы и платье — единственное, что колыхалось очевидно, и в этой очевидности таилась тоска и непонимание. Она пошла к нему. Осколки впивались в голые ступни, в уголках глаз прятались слёзы — Натали плакала не оттого, что ноги резались в кровь, а оттого, чем являлись эти осколки. Сен-Жермен смотрел на неё, но словно бы в пустоту. Возможно, он её не видел, возможно, он уже не умел видеть. Наталья не знала, она могла только идти, не замечая боли. Иногда дама пыталась сорваться на бег, но колышущиеся волны отталкивали её назад, заставляя ещё раз проехаться по окровавленному стеклу. Ей разрешалось только идти, мучиться, кусать губи и винить себя. Ей надо было посмотреться в каждое разбитое зеркало, чтобы с мучительной неизбежностью осознать, что она не отражается ни в одном из них. Натальи не было в его памяти. У него вообще не было памяти, как таковой, только осколки пустых зеркал. Уцелевшие стёкла, не выпавшие из своих рам, показывали частицы картин, покрытых паутиной трещин, до рези чётких в своей обрывистости. Синее море, поглощающее солнце. Трепет листьев яблони на ветру. Виноград в вазочках. Кусты роз. Пёстрые юбки благородных дам. Какие-то зеркала вылетели полностью, в каких-то осталось лишь пара разрозненных кусков. Осколки цветного стекла, что когда-то были жизнью. Остатки человеческого сознания. Может ли он видеть, слышать, осязать и обонять, ходить, разговаривать, смеяться и плакать, осознавать себя? Наталья не знает, Наталья не способна даже кричать: пустота поглощала все звуки. Дама идёт к нему, как мотылёк стремиться к огню, но граф сейчас не горит, он отражает. Так светит Луна, неспособная бороться с Солнцем. Так светят светлячки, невидимые на фоне звёзд. Наталья идёт, идёт, идёт. Она не чувствует боли, она не замечает слёз. Она всё ближе, и ненавистные волны толкают её в грудь и дерут волосы. Всё равно, всё равно. Чарская всю жизнь боролась с любовью, каким-то толчкам её не остановить. За дамой тянулся кровавый след, волосы путались, боль усиливалась. Ни важно, ни важно. Главное, что он совсем рядом, ещё чуть-чуть, капельку пройти. Ещё. Ещё. Ещё. Всё. Наталья дошла. Сен-Жермен никак не отреагировал на неё, но, когда графиня протянула свою руку, медленно перевёл взгляд. Он её видел. И сочёл её присутствие хоть каплю, но интересным. От сердца немного отлегло. Но недостаточно. Ещё столько нужно выяснить. — Ты меня слышишь? — голос графини дрожит. Её голос так дрожит. Чёрные глаза лениво чертят по её лицу. Она тоже бледна, на щеках блестят слёзы, а губы и брови ломаются от болезненного ожидания. Он кивает, отвечая страху в её лице. — Хорошо. Ты можешь говорить? — Да. Его голос слаб. Это хорошо сочетается с бледностью, впалыми глазами и пусты взглядом, но от этого не легче. Его губы обескровлены, и разлучаться друг с другом им будто больно. Ему больно. — Ты помнишь меня? Момент истины. Главный вопрос. Сердце то замирает, то пускается бешеный галопом. Страшно, страшно, страшно. Сен-Жермен наклоняет голову и смотрит на неё уже по-другому. Иначе. Будто пытаясь понять. Долго, долго, долго. Слишком долго. Кровь шумит в ушах, спина покрывается испариной. В её горле застрял ком. Наконец тонкие губы размыкаются вновь. — Нет, я тебя не помню. Но я тебя хочу. Казалось, кто-то смят её сердце в ладони. Чёрные волны начали колыхаться на краю её глаз, порезанные ноги вдруг заныли. Ей больно. И всё, вроде бы, очевидно. Зеркала, хранящие последние года его жизни, вылетели полностью. Не осталось ни одного осколка с воспоминаниями о красноте её платья или непослушности волос. Очевидно, что граф её не помнил, очевидно, что не мог сказать о любви. И, наверное, даже хорошо, что граф, почти не знающий себя, не знающий её, всё ещё желает её тело. Но, всё равно, больно. — Ты можешь взять меня. Натали обнимает чужие плечи, утыкается в шею. Она тоже его хочет. И она виновата. А прочие чувства могут и потерпеть. — Почему? Одной рукой её обнимают в ответ, но вот второй цепляют подбородок, тянут выше, заставляют смотреть в глаза. Граф правда пытается понять, пытается вспомнить. Это мило, до больного. — Потому, что из-за меня ты лишился памяти. Это правда. Натали была неосторожна, слишком беспечна и слишком счастлива. Она обыграла колоду, спасла валета треф и забрала с собой своего короля. Счастье, неполученное при жизни, забрезжило в посмертии. Графиня поддалась ему слишком рано. Прежде, чем душа окончательно успокоится, она проходит через галерею воспоминаний, где зеркала показывают всю твою жизнь. Натали уже прошла её три дня назад, когда мальчик с лицом Филиппа прервал её путь земной. Она видела себя и маленькой девчонкой, и прекрасной девушкой, и печальной женщиной, и сгорбленной старухой. Её галерея была прекрасна и длинна. Но галерея графа длиннее. Во много-много раз. Натали, убегающая всю жизнь, не могла больше ждать. Она полезла целоваться прямо там, у первых зеркал. Сен-Жермен ответил. Они увлеклись. И случайно толкнули одно из зеркал, в котором сиял огнями свеч игорный дом. Оно толкнуло соседнее, то следующее, ещё, ещё, ещё… Послышался звук битого стекла. Их с графом отбросило друг от друга. Счастье Натали разлеталось осколками прямо на её глазах. Теперь он её не помнит. Что он вообще теперь помнит? — Я помню женщину, что качала меня на руках. — Натали не заметила, как задала последний вопрос вслух. — Помню небо в свинцовых тучах. Яблоки, украденные у соседа. Венок из колокольчиков в волосах. Шум моря и крик дельфинов. А ещё я помню девушку. Кажется, она была моей невестой. Это ведь ты? Ком в её горле обернулся острыми осколками. Невеста. Это не могла быть она. Не осталось целых зеркала с Натальей, да и граф никогда не называл её так. У него была невеста. И он думает, что Наталья — она. Волны больно дёрнули её за прядь. Поджав губы и сморгнув слёзы, Наталья заставила себя отвечать. — А ты как думаешь? Ни да, ни нет. Чарская не хочет лгать, но объяснять сейчас правду слишком опасно, слишком долго и слишком больно. Пусть сам решит, кто она. ‐ Я думаю, что ты. — он коснулся той самой пряди. Погладил, накрутил на палец. Будто утешал. — Моя. Невеста. Больно, больно, больно. Словно наливные яблоки оказались пропитаны острым уксусом. Натали расскажет ему правду, расскажет. Как найдёт в себе силы. Как перестанет сдерживать слёзы. — Ты поранилась. Сен-Жермен с удивлением заметил её босые кровоточащие ноги. Опустившись на колени, он убрал пару осколков, совсем недавно разрезавших её плоть. Яблоки. Зеркало с ними Натали прошла совсем недавно. Обернувшись, женщина нашла его глазами. — Это осколки твоей памяти. Тебе не жаль видеть их такими? — Мне жаль, что тебе больно. — ответил граф, разглядывая стекляшки. Он выглядел так серьёзно, словно что-то вспоминал. — А память… память можно починить. — Как? Удивление, надежда, страх и неверие — всё смешалось в её голосе. — Склеить осколки. — пожал плечами мужчина. — Не останется даже следов. Сен-Жермен прижал два разделённых кусочка друг к другу. Они, словно повинуясь воли своего создателя, вдруг вспыхнули и снова сделались одним целым. Подойдя к зеркалу, Сен-Жермен аккуратно вставил созданный большой осколок в раму. Тот не думал больше падать и разбиваться, остался на месте. — А яблоки, оказывается, были сладкими. Понятно, ради чего мы лазили через забор, рискуя попасться. Из задумчивости Сен-Жермена вывело робкое касание его дамы. В её глазах, бровях и приоткрытом рте сияло удивление. — Откуда ты знаешь, как восстанавливать воспоминания? — Не помню. — мужчина усмехнулся болезненной, но удачной шутке. — Просто… знаю. А ещё я знаю, что мы всегда сможем вернуться в это место. Чинить память долго, и я хочу уйти. — Сейчас? Почему? — Я правда желаю вспомнить тебя. Но получить тебя я желаю больше. Прости, cheri. Наталья постаралась не думать, называл ли Сен-Жермен так свою невесту, или слово пришло ему на ум случайно. Какая разница. Это всё равно не имеет смысла. — Я не обижаюсь. Наталья сглотнула. Значит, всё можно исправить. Да, долго и кропотливо, осколок за осколком, но они восстановят его память. Он вспомнит о тайне трёх карт, о Германне, Лизе и своей невесты. О самой Натали он тоже вспомнит, и сам решит, нужна ли она ему. А до этого момента графиня будет рядом. Невестой, любовницей, пиковой дамой. Главное, что рядом. — Пойдём. Мы обработаем твои ноги, а потом займёмся тем, о чём я просил, и что ты разрешила. Я не могу заниматься этим здесь. Не очень люблю зеркала. — Я тоже, мой милый. Я тоже. Это была чистая правда.