Наша вечность на двоих

Они рядом. Они всегда рядом, как не прячься, как не беги. С детских лет Натали знала: тени есть у всего, и в моменты, когда они оживают, нужно просто закрыть глаза и переждать. Может быть, даже больно не будет. Тени её не любят. Они скалятся из углов, цепляют волосы и лицо. Кожу обжигает мгновенной болью, но следов не остаётся, потому Чарская даже не пробует жаловаться. Всё равно не поверят. Натали уверена, с другими тени так себя не ведут. Иначе ей бы объяснили, как объяснили правила французского чтения и важность послеобеденной смены платьев. Только её душат тени штор, только на неё падают тени ваз, только ей скалятся тени родителей. Она особенная, но эта особенность совсем нехорошая. Неправильная. Днём всё не так плохо. Большую часть времени тени — просто тени. Они никогда не нападают, когда кто-то смотрит на неё. Они редко бьют её — раз в неделю, а то и того меньше. Зачастую просто скалятся, задевают плечами, и полно. Ночью всё иначе, хуже в тысячи раз. Ночью её душат. Во тьме человек уязвим, открыт демонам и грехам. Во тьме не должно быть теней, они не отсутствие света, они его кривое порождение. Но они были, то ли Луной приведённые, то ли самим мраком рождённые. Они были умбрами, фантомами, призраками страшных явлений. Они смеялись скрипом веток и стоном стёкол, они танцевали с ночными облаками, они смотрели на неё бездной. Наташа сглатывает. Она плохо спит, но всегда высыпается. Ночи, когда она сразу проваливается в царство морфея так редки, но так желанны. Чаще её убивают и воскрешают, ночь за ночью, ночь за ночью. Совсем маленькая Натали не понимала, что теневые монстры хотят от неё, что шепчут своим мерзким треском. Она просила нянюшек оставлять на ночь зажжённые свечи, но они отказывали: может случиться пожар. Девочка плакала во тьме, слёзы на щеках были слишком горячими и слишком вязкими, потому казались кровью или смолой. С утра Натали выглядела, как обычно, только волосы напоминали гнездо, а в глазах виделся страх. Став старше, графиня начала понимать мерзкий шёпот теней, ловить в скрипе и стонах отблески слов, обрывки фраз. Это был французский, ломаный, извращённый, но французский. Они обсуждали её: её внешность и характер, речь, поведение, окружение. Им не нравился никто из её друзей, но они принимали её слабость к сладкому чаю и шоколадным пирожным. Они шептались долго, иной раз до рассвета словами перекидывались, забывая даже придушить её, лечь на грудь и закрыть рот ладонями. Натали любила такие ночи: с приходом солнца она могла закрыть глаза и заснуть под тающие обрывки нечеловеческой речи. Жаль, такие ночи тоже были совсем не часты. Вдоволь наговорившись, наскрипевшись, наплакавшись дождём, они вдруг замолкали. Так резко, так неотвратимо. В образовавшийся тиши Наталья нередко слышала жужжание мух. Всё громче, громче, громче. Ушам становилось нестерпимо, хотелось закрыть их ладонями, но Чарская не могла пошевелиться. Только закусить губу и прикрыть глаза, уже зная, что сейчас случиться. Тьма сгущалась, тени в ней были едва видны. Минута, вторая, третья. Писк достигает наивысший точки, дрожит… Обрывается. И что-то обрывается в её сердце. Чёрные волны давят ей на грудь — девушка откидывает голову, выгибает шею. По ней сползает капли: пот, слёзы, кровь, смола? Наташа не знает, Наташа впивается пальцами в колючие, холодные простыни. Трогать их неприятно и противно, как и ощущать вес одеяла на груди, но она не может… ничего… сделать. Ни пошевелиться, ни сорвать. Ни дышать. На неё давят тысячи рук, тысячи тонн воды, тысячи оттенков пустоты. Так тихо, так громко. Тени что-то шепчут, что-то кричат, что-то говорят. Но вокруг тишина, вокруг ни звука, вокруг чёрные и белые точки. Наталья не знает, повторяет ли охрипшим, не своим голосом не свои слова, или произносит их в приступе безумия. Королева. Колода. Дама. Дама, дама, дама. Дамадамадамадамадамадамадама… Они называют её так. В горле течёт что-то чёрное и горькое, и хочется проблеваться тьмой и этим словом. Её хлестают по щекам, груди, животу и бёдрами. Она ловит воздух краткими порциями, выпускает его в черноту лёгких. Её тело мокрое и солёное, волосы спутаны, глаза по-рыбьи пусты. Кожа стирается о ткань сорочки и простыней, словно о наждачку. Кажется по всему телу остаются кровавые полосы, но Наталья давно знает: с утра всё будет нор-маль-но. Не важно, что её сердце несколько раз обрывалось, что из ушей будто выползали насекомые, что она не может дышать, что хочется проблеваться, что ткань ощущается горячим снегом, что тени называют её дамой и оставляют на шее царапины. Наташа ‐ бескрылая муха под их каблуками. Она теряет себя за ночью ночь, ничего не может с этим поделать. Как выброшенная на берег рыба, как кошка со сломанными лапами. Терпи, терпи, терпи. «Маленькая дама»… Они отпускают её резко, без предупреждения. Минут пять уходит, чтобы вспомнить как дышать. Сердце скачет, грудь вздымается, губы искусаны, пальцы исцарапаны. Натали прижимается щекой к подушке, плачет, воет побитой собакой, накрывается до подбородка и проваливается в сон. Ткань всё ещё колет и раздражает, садины болят, тени довольно шипят. Она убегает от этого в сновидения. Падая в бездну, ей кажется что за ней наблюдают двенадцать внимательных глаз. Какая разница. С утра Натали вновь мила и прекрасна. Будто полночи не задыхалась, будто не рыдала униженная, обиженная. Чарская привыкла, Чарская не любит теньков, шугается лесов с их мощными кронами. Графиня всё ещё не понимает, почему эти существа интересовались ею. Почему царапали и били, жалили болью, душили? Что она им сделала? Она что-то сделала? Она вообще здорова? Иногда думалось, что душа её больна, а тени — самое яркое, самое сильное тому доказательство. Возможно, следовало обратиться к врачу, но Наталья боялась. Это не простуда, её не станут лечить молоком и пиявками. Лучше терпеть, надеется и слушать. Силиться понять, за что тени её невзлюбили. Когда умирает мама, фантомы тьмы не трогают Натали ещё пару недель. Графиня благодарна им, и эта благодарность до того странна и неожиданна, что Чарская бы посмеялась, останься у неё на это силы. Тени возвращаются после её знакомства с Филиппом. Той ночью они злы, невероятно злы. Виконт де Тремуль им не нравится, мрачные посланника говорят, что он Натали не достоин. За его недостоинство наказывают графиню, в два, в три раза сильнее давят на шею, кричат что-то неразборчивое. Чарская просыпается разбитой, но с чётким желанием продолжить знакомство с юным Филиппом и его прелестной сестрой. Наталья уверена, что привыкла к боли, и готова пойти на всё, чтобы досадить теням. Сен-Жермен называет её дамой. От этого слова по позвоночнику бегут мурашки, руки сжимаются в кулаки, губа прикусывается изнутри. Он точно что-то знает, он мог бы помочь. Он интересен Натали, интересен во всех смыслах, но она готова признать только один. Ей нужно узнать о тенях, потому она отправляется в коридор, в который пару минут назад ушёл Сен-Жермен. Возможно ей просто кажется, но сами мрачные посланники будто и не против. Тени ваз гладят её по волосам, тень Элизы оправляет платье. Тень же графа касается её тени, и их сплетение очень далеко от приличий. Ненаучный интерес только растёт, жар поднимается в животе и растекается по щекам. Дальнейшие события вечера его остужают и графиня не вспоминает о тенях до самой ночи. Ночью же Чарская в очередной раз удивляется. Когда умерла мама, умбры просто оставили Натали в покое, не цеплялись за подол платья, не кошмарили во тьме. Сейчас же они её утешали. Гладили по волосам и щекам, налипали как листья на мокрое стекло, обнимая. Их шёпот стал дрожью занавесок и пением ночных птиц. — Не плачь, наша дама. Дама, дама, дама. Ты же знаешь, что надо делать. Ты будешь нашей? Будешь, будешь, будешь? Как-то резко и полно осознается всё. Тени задавали этот вопрос всякий раз, перед тем как накинуться на неё. Удивительно, что она раньше не могла расслышать. Они наказывали Наталью за то, что она не хотела становиться им подобной. Они просили, чтобы она стала их дамой. Дамой. Граф и его чёрные глаза. Граф и его странные фразы. Граф и его предложение. — Граф, он ваш… ваш… — Наш король. Король. Король. Король. Тени будто обрадовались, услышав о Сен-Жермене. Будто любили его. Они в самом деле любили его. И её тоже хотели любить, с детской жестокостью и заячьей быстротой доходя до ненависти. — Я буду, буду вашей. Наталья шепчет в забытье. Мрачные призраки зовут её умницей, говорят, что ей пойдёт красный. Чарская забывает прошедшую ночь на утро, но умбры терпеливы, они ждут исполнения обещания своей королевы. Настоящие королевы своим подданных не врут. Наталья Чарская таки совершает то, о чём прошептала теням той роковой ночью. Стала Дамой Смерти, Дамой Пик. Она никогда не говорила, на какой срок примет подаренную корону. Потому, когда русская графиня сбегает от графа и от карт, теням нечем крыть. Такие проигрыши самые обидные. А Наталья Чарская организовывает их мастерски. Как настоящая дама.