Наша вечность на двоих

Германн чувствовал себя странно. И вроде закончилось всё хорошо. Наталья Петровна светлым призраком исправила все ошибки, которое совершили рабы колоды за долгие годы бессовестной сделки. Погрозила пальчиком, толкнула Лизу Германну в объятия, попросила графа прожить подаренную жизнь достойно — и растаяла в солнечных лучах, подарив улыбку напоследок. Разумеется, Филипп Александрович был благодарен этой русской женщине с печальными глазами. За силу воли, за духовность, за жертву. За Лизу в конце концов. Но что-то не отпускало. Подготовка к свадьбе шла полным ходом. Оказывается это так долго — ждать, когда счастье уже рядом. Каждый вечер жених и невеста встречались в Летнем саду. Лизавета щебечет: о свадебном платье, цветах, салфетках, кружевах, украшениях. О гостях. Да, когда речь заходит о гостях, Германн всё и понимает. — Мы будем приглашать графа? Вопрос в глазах Лизы такой искренний, такой чистый. У молодого инженера сбивается дыхание. Только через пару минут доходит смысл сказанного. — Зачем? Девушка не называла имя, только титул. Понятно, кого она имеет в виду. Непонятно, как это пришло ей в голову. — Вы разве не друзья? — Друзья? Друзья? Вряд ли. Скорее наоборот. Сен-Жермен толкал его к краю, играл на чувствах. Ему всё равно на чувства других, он играл чужими судьбами, весь мир ставя на карту за Вечную жизнь и обладание одной женщиной. Германн не понимает, почему ему подарили второй шанс, а Наталью Петровну, чистую и жертвенную Наталью Петровну, оставили на том свете. Она точно была достойнее. Граф и Германн определённо не были друзьями. Удивительно, как Лизе пришло это в голову, учитывая что расстались они… плохо. Очень плохо. — С чего ты это взяла? Германн почти оскорблён. Пусть он не был самым хорошим человеком на земле — ни невинная Лиза и ни чистый Ангел Наталья Петровна — но посчитать их с графом друзьями? Нет, точно нет. Возможно, когда-то, было что-то похожее… Но оно завяло, не успев расцвести. Сен-Жермен никогда не был ни с кем искренен. Он притворялся и перед Германном, и перед графиней, чтобы затянуть их в сети Колоды. Какая дружба, какая любовь? Вряд ли этот человек способен на такие чувства. — Завсегдатаи игорного дома говорили, что ты очень заинтересовался месье Жермоном, стоило ему только появиться в Петербурге. Да и вы были вместе там и мне показалось, что он беспокоился о тебе. А ещё… — Ещё? — попытался поддержать возлюбленную Германн. Порассуждать над её странными словами он решил позже. — Я не верю, что Наталья Петровна могла любить совсем плохого человека. Я знаю её, Германн. Знала. Она бы не отдалась мужчине, которого считала отвратительным во всех проявлениях. Значит, в нём есть что-то хорошее. Как причудливо. Пытаясь уберечь воспитанницу от влияния тёмных сил, графиня Чарская случайно вырастила свою копию. Образ маленькой Лизы, столь горячо убеждающей его, наложился на светлый образ Натальи Петровны. Они верили в добро и любовь, не боялись, что их сочтут глупыми и наивным. Германн знает — именно эта черта привлекла его в Лизавете, и юноша уверен, что его тёзка век назад испытывал то же самое. Молодой инженер не в силах отказаться своей невесте. Он даёт клятву лично пригласить графа на свадьбу, потому следующем вечером нанимает экипаж (ему неловко тратить Лизины деньги) и отправляется в Графский переулок.

***

Слова Лизы не шли из головы. Стыдно признаться, но во многом они были правдивы. Стоило загадочному французскому господину появиться в игорного доме, он тут же выиграл на ставках довольно недурную сумму, перезнакомился со всем местным обществом и заимел репутацию человека хорошего, хоть и эксцентричного. Германн, большую часть времени находящийся в тени, испытал лёгкую зависть. Чужака с деньгами и титулом тут же приняли в свой круг, стали звать на вечера и ненароком упоминать о своих сестрах и дочерях брачного возраста, а о нём, человеке, которой уже пару лет каждый вечер проводит в игорного доме, вспоминают только когда надо привести пример сдержанности и разумности. Всё как всегда. Может Германн не хотел быть сдержанным и разумным, может он желал бы, как этот граф, носить дорогие костюмы и без проблем ставить на карту? Но нет, ему приходится горбатиться на службе и получать гроши, когда кто-то учит третий иностранный язык и рисует красивые рассветы. В общем, месье Жермон изначально вызвал у молодого инженера раздражение того толку, что вызывали всякие богатые бездельники. Но чем больше Германн наблюдал за графом, тем сильнее проникался к нему симпатией. Жермон не делил людей на богатых и бедных: с одинаковым предубеждением он относился ко всем и только сам человек своими поступками мог склонить чашу весов графской симпатии и антипатии на свою сторону. Мужчина был со всеми весел и учтив, его движения часто были торопливы, действие –непонятны, слова — оскорбительны, но не обидны. Жермон был французом со свойственными этому народу бушующими страстями, Германн– немцем с прагматичными взглядами и бесконечными расчётами. Они были противоположностями, но они оба были чужды русским с их широкой душой и непонятным менталитетом. Очень скоро молодой инженер осознал, что испытывает к графу что-то навроде симпатии. Тот разговор в Летнем саду стал переломным в их отношениях. Бесспорно, Германна заинтересовала загадочная история графини Чарской, Тайна трёх карт, что выигрывают с ряду. Но как граф её рассказывал… В речи его было столько живости, столько неподдельного огня. И так бархатный голос стал ещё глубже, подавляюще. А описывая красоту молодой Натали Чарской, ставшей причиной сумасшествия всего Парижа, Жермон говорил с таким любованием, с такой сдержанной страстью, что создавалось впечатление, что он лично видел роковую красавицу на светских приёмах, танцевал с ней, играл в карты и целовал под безлунным небом. Так остро, так ярко, так по-настоящему, что невозможно не поверить. Германн подошёл к Жермону, преодолевая свою робость и страх. И был награждён таинственным предсказание и лукавый улыбкой. А ещё граф знал его имя, по иронии судьбы такое же, как у несчастного юноши, влюблённого в Наталью Чарскую восемьдесят лет назад. В игорном доме, после всех пережитых потрясений, Германна колотила нервная дрожь. Он не мог сделать ни шагу. Не мог поставить колье покойницы, не мог не играть. Граф пришёл, словно Ангел во плоти. Граф приобнял его за плечи и повёл к столу, граф мягко убеждал, заглядывал в глаза, вложил карты в руки. А ещё граф назвал его другом. В тот миг Германн ненадолго забыл о печальной Лизавете и невинно убиенной Наталье Чарской. В тот момент азарт поглотила его с головой, а чёрные глаза рядом сияли одобрением. Германн Филипп Александрович был почти счастлив тогда. А потом дама легла вместо туза. А потом пришла Наталья Петровна белым призраком. Выяснилось, что месье Жермон — это граф Сен-Жермен, первый слуга колоды. Это он толкнул Наталью Петровну в бездну, это он подсунул Германну револьвер. Всё его слова и чувства — ловко спланированная карточная партия. Нет правды в дружбе и любви — вот его девиз. Не было у Германна друга. Никогда не было, а на миг появившийся оказался врагом. Было противно. Лиза рядом, Наталья Петровна улыбается, а ему — противно. Германн решил о графе забыть. Как о картах, как о рубиновом колье. Но сейчас он стоит около его двери, и в груди что-то сжимается. Они с Натальей Петровной похожи. Оба что-то нашли в этом человеке и на что-то надеялись. Чарская надеется и до сих пор — Германн уверен, в своём посмертии она всё ещё верит в графа, желает ему счастья. Филипп Александрович не такой, его надежда давно мертва. Но он обещал Лизе, потому стучится… Глаза. Его глаза всегда были чернее смоли, но бездна в них сейчас не азартна, а… несчастна? Это глаза загнанного зверя, глаза волка, оставшегося без волчицы. Германна такой взгляд пугает. Граф бледен — не аристократической бледностью, а нездоровой. Он выше юного инженера, старше, но он всё ещё очень хрупкий, как стеклянная ваза, с тонкими чертами лица, с ярко выраженными голубыми венами и пальцами музыканта, которые так легко сломать. Он больше не бессмертен, всё ещё красив, и несчастен. Последнее поражает. Сен-Жермена никогда не трогали чужие несчастья, он игрался людьми, их чувствами и телами. Германн зло думает, что несчастья самого графа тоже не должны никого волновать. Но его волнуют, он вспоминает уверенность Лизы и понимающую улыбку Натальи Петровны. Отчего-то становится дурно. — Германн? Проходите. У графа большой дом. Тёмный, холодный. Всё окна зашторены, свечи потушены. А ещё тут не людей. Ни одной живой души. После отмены сделки Сен-Жермен будто вообще перестал выезжать в свет. Во всяком случае, Германн давно про него ничего не слышал. Если это так, сколько Сен-Жермен уже не общается с людьми? Он не сойдёт с ума? Он не сошёл с ума? — Чего вы хотели? Граф указывает рукой на кресло, обитое синим бархатом. Оно и второе, такое же, стоят прямо напротив камина. Наверное, вечерами уютно смотреть на огонь, попивая горячий чай. Если разводить огонь. Если пить чай. Если есть с кем смотреть. Германн хочет присесть, до странного сильно. Но только головой мотает: у него ещё служба, потом встреча с Лизой. Он не граф, состояние заработавший на сломанных судьбах. Ему работать надо. — Я ненадолго. Лиза просила спросить, будите ли вы на нашей свадьбе. — А вы жаждете меня видеть? — изогнутая бровь, заломанные в подобии усмешки губы. Что же, ядовитый сарказм графа, которым он пользовался редко, но метко, всё ещё был при нём. Германн не понимает, почему подмечает такие моменты. Ему просто важно. Да, они не друзья, но не уподобляться же Сен-Жермену. — Лиза хотела бы. Она считает, что вы хорошим человеком. Что Наталья Петровна не полюбила бы плохого человека. Скрежет. Ногти графа царапнули деревянную верхушку спинки кресла. Следы останутся, но мужчине всё равно. — Думаете, она любила меня? В этом вопросе была боль, и надежда была. Германн прикусил губу. Сен-Жермен не должен говорить с такими интонациями. Это очередная его игра, попытка вызвать жалость. Сен-Жермен играл с Натальей Петровной так же, как и с другими людьми. Это она любила, она страдала. Сен-Жермену было всё равно на неё. Да, описывая её в Летнем саду, граф лучился восторгом. Да, он опустил момент их ночи, блеснув одними глазами, показав этим больше, чем могли описать самые пошлые слова. Да, на словах о вечной ненависти черты его лица исказились болью. Это ничего не значило. Это игра. Игра. Игра. — Да, она любила вас. А вы её — нет. Ком в горле пытался помешать молодому инженеру озвучить мысль. Не на того напал. Он уже не робкий юноша, одержимый картами и розовым платьем в пол. Он — мужчина, спасённый жертвой Натальи Петровны. И её честь он отстоит. — Я нет? Нет? Нет? — Сен-Жермен рассмеялся. Не весело, болезненно. Его лоб порезали морщинки, скулы будто судорогой свело. — Я подыхаю без неё, Германн. Я к ней хочу. Я живу, потому что она просила меня жить. И я – нет? Это было страшно. Болезненность и истерика на этом красивом лице так неправильны. Германн подумать не успевает, он касается левой — теперь чистой — руки графа, давит ему на плечо, усаживает в кресло. Сам на колени перед ним встаёт, заглядывает в чёрные глаза. — Но вы убили её. Это не то, что надо говорить. Но Германн не умеет утешать и всё ещё злится на графа. Тот вдруг смеяться прекращает, внимательно осматривает Германна. — Вы убили её. Револьвером который я просто положил рядом. Она не должна была умереть. Но даже так, после вашей победы она бы воскресла. Рабы колоды не могут умереть. А теперь она всех освободила, обрекла жить и ушла. Вам с Лизаветой Ивановной ладно, вы молоды и влюблены. А я, я… Как думаете, она там с Филиппом де Тремулем? — Что? — С Филиппом де Тремулем. Гуляют по райской куще. Это так красиво: воссоединение несчастных влюблённых. Ходят под солнышком, держатся за руки, целуются. А я — жить. А я — стать счастливым. Без неё, без неё. А она с ним, с ним, с ним... — Вы меня вообще слушали? — Германн перебивает. Громко, грубо. Страхи графа так странны, так человечны. Это не похоже на игру. Скорее на проблему. — Наталья Петровна вас любит. Вы её возлюбленный. И она куда сильнее вас. Она ведь разрешила тебе найти другую, быть счастливым. А ты так боишься, что она будет счастлива? — Я хочу, чтобы она была счастлива. Но я без неё несчастен. Да, я эгоист. Мне плохо без неё Германн, плохо. Германн не хотел этого слышать. Жить было проще, если представлять графа лжецом и манипулятором. Забывать, что они — Германн и Натали — согласились на сделку добровольно. Думать, что он — зло во плоти, а не человек со своими страхами и чувствами. Наталья Петровна была лучше их обоих. Она всё поняла и всё признала. Она ушла в Вечность, оставив их жить. Поломанных рабов Колоды. И если Германн картой стать не успел, Сен-Жермен этой ипостасей жил и дышал. У него и судьбу забрали, и любовь. Бесспорно, он всё ещё злодей, которому безразличны людские страдания. Но Наталье Петровне не всё равно на страдания графа, Лизе не всё равно на страдания графа. Значит и Германну тоже. Он заваривает крепкий чай, сидит с Сен-Жерменом, пропуская службу. Завтра получит выговор от начальства, это злит, но уйти не заставляет. Германн собирается только когда подходит время встречи с Лизой. Сен-Жермен провожает юношу до двери. В мужские движения вернулась лёгкость, в чёрные глаза — капля блеска. Это всё ещё тень прошлого графа, но хотя бы не бледная. — Передайте Лизавете Ивановне, что я буду на свадьбе. — улыбка Сен-Жермена не счастливая, но светлая. Не больная. Это уже неплохо. — Хорошо, граф. Но произошедшее не делает нас друзьями. — юноша считает нужным уточнить. Если в ближайшем будущем он услышит от графа формулировку «друг мой Германн», он точно кого-то застрелит. — Разумеется, Филипп. — и ехидство на месте, куда же без него. Германн отворачивается и уходит. Воздух ещё пахнет летом, но предчувствие осени уже застыло над миром. Юноша кусает губы, прокручивая в голове свои слова. Снова и снова. Определённо, друзьями они ещё не были. Как и врагами. Они застряли где-то на середине. Наверное, свадьба качнёт чашу весов в одну из сторон. Но пока молодой инженер-порутчик Германн Филипп Александрович чувствовал странную, необъяснимую радость. Всё налаживается.