Наша вечность на двоих

Деревья перешёптывались между собой так громко, открыто и явно. Они не таились, им незачем было таиться. Никому не было до них дела. Благоухающие бутоны роз соревновались в горделивости и красоте. Первые бабочки познавали себя и полёт. Птицы же были слишком увлечены своим чириканьем, в котором без труда угадывались любовные послания. Цвела поздняя весна. Первая их поздняя весна в этом месте. Скоро-скоро она перетечёт во второе лето и круг замкнётся, знаменуя год их совместной не-жизни. Наталья стоит у распахнутого окна. Единственное живое существо, интересующиеся шёпотом деревьев. Она подмечает всё. Оборвавшийся листик берёзы. Соловья на ветке. Солнечные лучи по раме. Такое тихое, такое нормальное, такое живое. Весеннее и свежее. Свежий ветер колышет её волосы. Наталья смотрит на деревья, на птиц, на голубое небо заглядывается. Но розами и травами не любуется. Для этого надо опустить голову, посмотреть вниз. Вниз. Вниз. Мысли, приходящие в такие моменты, очевидны в своей тёмности. Сделай шаг. Выйди. Взлети, как взлетают соловьи. И разбейся, как птенец с неокрепшими крыльями. Шагни, шагни, шагни. Как однажды — непонятно зачем, непонятно почему — шагнула твоя мама. Как однажды шагнула ты сама. Это был тот тёмный и гнетущий период после смерти — самоубийства — Филиппа. Чёрные волосы душили её, платья казались колючими, как змеиная кожа, сны всегда заканчивались одинаково. Выстрел и крик, крик и выстрел. Натали почти не спала, Натали не находила себе места. Окна смотрели на неё голыми ветками и серым небом. Призрак матери тянул руку. Графиня не выдержала, графиня сделала шаг. Было быстро, было остро. Было очень больно. Она сломала себе всё, что может сломать человек, но жизнь и не подумала её покидать. Раны скоро срослись, а проклятие колоды заиграло новыми красками. Тогда Натали была бессмертна. Сейчас напротив — она уже мертва. Падение из окна не принесёт ей тех последствий, что приносит живым, таким как мама. Чарская может шагнуть, вновь пережить то чудовищное мгновение, когда земля и небо меняются местами. Дама вцепляется в раму посильнее. Тёмные мысли на то и тёмные — не стоит им следовать. Не стоит падать. Больше некуда падать. — Наталья? Голос графа приятнее шёпота деревьев, прекраснее чириканья птиц. Графиня поворачивается. Она стоит против света, оттого её силуэт кажется прозрачным и зыбким. И очень красивым. Граф любуется ей, как новорождённый медвежонок любуется весной. — Так мы пойдём гулять? — Да, да, конечно. Точно. Она сама же и предложила прогуляться. Весна цвела, весна пьянила. Розами и прочими цветочками лучше любоваться, стоя на земле. Чтобы без всяких тёмных мыслей. Прежде чем уйти, Наталья затворяет окно. Не до конца, маленькая щёлочка остаётся, чтобы дурманящий воздух их первой весны проникал в дом. Теперь всё правильно и хорошо, можно взять Сен-Жермена за руку и отправиться на прогулку, принимать поцелуи солнца и ласки трав. Призрак бледной женщины на подоконнике остаётся незамеченным. Как и птица, резко упавшая с ветки. Будто ей порезали крылья.