Наша вечность на двоих

Здравствуйте, граф. Наверное это глупо – писать письма, которые никогда не будут отправлены. Не будут отправлены даже ни потому, что я не знаю Ваш актуальный адрес, а потому, что я не в силах позволить Вам знать мои сокровенные желания. Одна мысль, что Вы вскроете конверт и прочтёте о моём главном секрете и позоре, убивает. Потому чувства, изливаемые на бумагу, останутся запертыми в ящике моего стола. Я обращаю мои письма Вам, ведь именно Вы сделали меня той, кем я являюсь. Как не пытались меня убедить, что моя судьба полностью в моих руках, я то знаю: перепутье, перекресток, переломный момент моей жизни – встреча с Вами. Каждый раз так тягостно и так упоительно её вспоминать. Каждый раз так сложно собраться с мыслями и опустить перо в чернильницу, но стоит это сделать, как мысль моя не может остановиться. Столько событий, о которых некому рассказать. Вы же знаете, что у меня нет друзей, нет мужа, нет детей. Вы же этого и хотели. (В такие моменты хочется сжечь всё, что написала Тебе, но я не в силах. Ты единственный на всём этом свете можешь меня понять, Ты единственный из ныне живущих знал меня до. Я не могу через это переступить, не могу отказаться от этих писем. Я сломанная). Ты помнишь про Лизу, девочку, которую я взяла на воспитание? (Конечно Ты не помнишь, письмо, в которой я рассказывала о ней, томится в моём ящике вместе с остальными). Недавно ей исполнилось шестнадцать лет. Мне было всего на три года больше, когда я встретила Вас. Скоро она поймёт, что уже женщина, а не ребёнок, и огонь жизни вспыхнет в её груди, и сладкое томление смутит дух и обожжёт щёки. Я много думала об этом, в день именин и днями позже. И вывод, вырисовывающейся всё яснее и яснее, совсем не утешал. Я боюсь. Я боюсь, граф, что она полюбит! Любовь – самое ужасное из чувств. Ничто не ранило меня так сильно, как она. Ничто не ранило меня так сильно, как Ты. Я много думаю и вспоминаю, от воспоминаний остаются кляксы, как на этой хорошей бумаге. Я смотрю на Лизу и её ровесниц – они такие же, как я и мои подружки больше полувека назад. Я смотрю на ровесниц своих – да, мода иная, хоть и тоже французская, но слова, жесты, взгляды – всё то же. Ничего не изменилось. Ничего никогда не меняется. Мария Алексеевна и Варвара Михайловна (склочные дамы, с которыми я иногда играю в лото) постоянно жалуются на невежество нового поколения, на их лёгкость, развязность и разнузданность. Говорят, что раньше такого не было. Но я помню тёмные аллейки Парижа, смех и сборы разгульной молодёжи, треск ткани и облака пудры. Молодость должна быть такой: неблагодарной, страстной, свободной. Ты тоже когда-то говорил мне что-то подобное. Но мысль, что дитя, которое я воспитала, войдёт в эту пугающую пору юности – ни детства, ни отрочества, а именно юности – пугает. Я боюсь не уберечь её, как не уберегла его. Лиза с каждым днём всё хорошеет, всё расцветает, этот бутон скоро станет шиповником. И я ведь вижу, а может быть чувствую сердцем – пусть не материнским, но женским – что в ней столько света, столько невинности, столько желания любить. Лиза хочет испытать это чувство, она читает те же сентиментальные французские романы, что читала я в своё время (не знаю, зачем до сих пор их храню). Я боюсь, боюсь что её сердце выберет не того, что она выйдет замуж за бедного или жестокого, что одурманится взрослым и женатым, что полюбит без ответа. Я боюсь, что любовь её погубит, что Лиза падёт и погрузится во тьму. Игра, дурацкая игра, в которой выигравшему достается Смерть. Тебе такое нравится, граф. Тебе нравится играть. Больше всего я боюсь, что Лизавета полюбит игрока. Это жестоко, так повторять судьбу. Но я знаю – и знаю, что Ты тоже знаешь – кто-то такой будет на её пути. Я не могу увидеть будущее так чётко, как Ты, но моих полутуманных видений вполне достаточно. Карты приносят одни лишь страдания, и втянуть её в наше вечное противостояние я не позволю. Вы не сумеете разыграть её, как карту. (Вы, скорее всего, вообще никогда о ней не узнаете). Я поставила очередную кляксу, поэтому пишу чуть ниже. Когда-то мои тексты были чисты, ни единой помарки, ни единой ошибки. Сейчас же мои руки трясутся, старость не щадит их, старость никого не щадит. Кроме Вас, граф. Но это ненадолго. Я скоро умру, и смерть моя окупится, исправит все ошибки. Твоя жизнь станет конечной, его смерть не будет бессмысленной. Но Лиза приносит в мой план нотку печали, нотку неопределённости. Никто не позаботится о ней, если я умру. Нужно выдать её замуж. Мне противна эта мысль, мне страшна эта мысль. Замужество, юность, игроки – всё так, так похоже, что я не могу не вспоминать. Знаешь, глядя в зеркала я до сих пор иногда вижу молодую Наталью Чарскую, такую счастливую, такую свободную. Хочу вновь стать ей, не хочу ей становиться. Так сложно, так просто. Я многое поняла, но немногое осознала. Сейчас, мысленно возвращаясь в прошлое, переживая те дни, я ничего уже не отрицаю. Никогда лично не скажу Тебе того, о чём осмеливаюсь писать. Бумага стерпит, бумага только кляксы не терпит. Моё детство было счастливее, чем у Лизы. Она обоих родителей потеряла ещё трёхлетней крохой и была вынуждена скитаться по родственникам. Я же росла маленькой принцессой, графиней в богатом доме, у меня были и мать, и отец. Это золотое время, которое я, на удивление, помню всё ярче с каждым годом. События вчерашние и позавчерашние могут напрочь испариться из моей памяти, но мягкость кленовых листьев, холодность фарфоровой чашки и тесность детских платьев всегда где-то рядом. Лишь облик матери я не могу воскресить. А Ты, граф, помнишь, как выглядела Твоя мама? А у Тебя была мама, граф? (Я так мало о Тебе знаю, почему же Ты значишь так много?) Её смерть – первая большая утрата в моей жизни, первая тяжесть. А потом всё потянулось друг за другом, как вагончики поезда. Отца поглотила карточная лихорадка, я познакомилась с Элизой и Филиппом. Филипп. Филипп. Ты же помнишь его? Я не позволю Тебе забыть, я ударю, если посмеешь забыть. Он был хорошим – очень-очень хорошим. Тогда, в те хрупкие Версальские деньки я была уверена, что влюблена. Он смотрел на меня, как на сокровище, он не позволяла себе ничего лишнего. А ещё с ним не было никакого надрыва, никакой одержимости, никаких страданий. Его внимание не вызывало отторжения. Меня любили, я же любить себя позволяла. На самом деле неплохо, если Лиза найдёт себе такого человека. Это не так страшно, это не так опасно. Это не совсем правильно, но Ты научил меня, что жизнь – игра без правил. Вы научили. Вы погубили. Я не люблю перелистывать те страницы жизни, как не люблю перечитывать свои письма. В них я каждый раз прихожу к одному и тому же – к моим чувствам к Тебе. Это было быстро, это было красиво. В нашей истории было всё: лёгкий интерес, интерес сильный, симпатия, возмущение, страсть, отчаяние и, и... Клякса, клякса, клякса. Что же Ты делаешь? От мыслей о Вас, граф, руки трясутся, а сердце грозится остановиться. А я, между прочим, не молода, давно не молода. Ты справился со своей задачей разжечь во мне страсть ещё в нашу первую встречу. Я была смущена, я дрожала, опускала глаза, кусала губы. Я слушала бомондских сплетников, чтобы узнать что-то о Тебе, напрочь забыв об отце и Филиппе. Потом же, когда на кладбище мой голос отчаянно взывал к Вам – мной двигала не только нужда, но и чувство иное. Я предпочитала называть его страстью. Я не готова была признаться даже себе. И только ночь – наша ночь, граф – убедила. Незачем бегать от правды. Я Тебя полюбила. Резко, сильно и навсегда. Почему так? Не знаю, чувства алогичны, они не поддаются каким-то правилам. Это была любовь, первая, страстная и отчаянная. Она затмила мой разум, мою гордость, мою честь. Я всё ‐ всё, понимаешь, граф? – могла Тебе отдать, даже жизнь свою. А потом Филипп... погиб, и Ты открыл истинное лицо: своё, колоды. Точнее, не так, неправильно. Вы никогда не скрывались, это просто я была влюблённой дурой. Ты, получается, разбил мне сердце. Разочарование, как тысячи мелких осколков, что впиваются в мягкую кожу. Никому не пожелаю такое испытать, очень боюсь, что такое испытает Лиза. Она не должна знать, как это – покидать того, кого любишь. Я не хочу, чтобы она вообще любила, хоть желать такого жестокость большая, чем все деяния Твои. Я хочу, чтобы она вышла замуж – не за любимого, за надёжного. Я хочу, чтобы она родила детей – мне Бог не дал, ведь я первая отвернулась от него. Только ни страсть, только ни тьма, ни страдание, ни большое чувство. Не надо так, как у меня. Я плохой пример, я плохой человек. Мои чувства к Тебе до сих пор живы, потому живы эти письма. Ты единственный из ныне живущих помнишь молодую Наталью Чарскую, Ты единственный из всех людей на земле, кто знал её, как любовницу. Мне хочется верить, что Ты понимаешь мои чувства, что если бы прочитал это письмо, ответил бы поддержкой, лаской, признанием. Мысль, что эти чувства Тебе не понятны, а переживания смешны, мне противна. Я боюсь её так же сильно, как потерять Лизу. Я не хочу больше никого и ничего терять, особенно надежду. И я знаю, Ты не поддерживаешь большинство моих решений, но каждый раз надеюсь на чудо и понимание. И буду надеяться, пока живу. До свидания, граф. Это письмо отправляется в мой ящик. До встречи в Вечности. Навеки, Не-Ваша Натали