Наша вечность на двоих

Чтобы обрести дом, Натали Чарской пришлось умереть. Поместье её детства, с мраморными колоннами и сиренью в вазах, с лиственным лесом, начинающимся прямо за оградой, с ягодами шиповника и тёплым мхом не было её в полной мере. Это дом родителей, и с юных лет многочисленные няньки и мамки внушали девочки, что она тут временная гостья, птица, которая упорхнёт в дом мужа и там станет полноценной хозяйкой. Все любили маленькую госпожу, но над своей жизнью она была не властна: Натали не могла решать, чем ей заниматься, какие платья носить, какую еду есть. Юная графиня тоже любила всех своих домочадцев, но мечты о собственном доме, в котором её слово будет иметь вес, в котором она – совместно с мужем разумеется, но всё-таки она – будет решать, что подавать на ужин и какие ткани закупать, влекли неудержимо. Их исполнения пришлось ждать долго. Потеряв мать и отца, Наталья конечно получила свободу. Такую свободу, от которой повеситься хотелось. И даже эта опция теперь ей не доступна. Теперь графиня сама управляла делами поместья, вела книгу расходов, нанимала прислугу. Сухо, холодно, без эмоций. Она жила сначала в парижском, затем в петербургском поместье, но домом ни то, ни другое не считала. Дом покойников – могила, а Наталья внутри давно мертва. В её жилищах нет уюта, порядок и чистота есть, уюта – нет. Учителя не предупреждали, что свобода даётся одиночеством и болью, что невозможно наводить уют, когда в душе мрак и пустота. А душу Чарской исцеляет только смерть. Их домик с Сен-Жерменом светлый и просторный. Плетёные кресла, прозрачные занавески, кружевные скатерти. Наталья ставит сирень в вазу, смахивает пыль. Их дом идеален, такой, о котором она всегда мечтала. Наталья в нём хозяйка, Наталья влюблена и счастлива. В своём вечном уюте за много-много лет Наталья наконец свободна.