you and me, we got big reputations

Чем ближе конец сезона, тем меньше Шарль спит. Макс начинает очень, очень сильно волноваться о своем парне. Он звонит Паскаль, затем Лоренцо, и затем Пьеру, который разделяет его беспокойство и обещает поговорить с ним. Когда ничего не меняется, он звонит Карлосу, который отказывается рассказывать, что происходит в Феррари, но заверяет, что делает все возможное, чтобы присмотреть за Шарлем. Макс настолько отчаивается, что листает список контактов в телефоне Шарля, чтобы найти номер Себа, но несмотря на то, что он сохраняет его у себя, он решает не воспользоваться им сейчас. Точка невозврата наступает тогда, когда Шарль квалифицируется 13-ым, после того, как Феррари подставили его, предпочтя отдать приритет Карлосу. Макс так злится, что рвется прямиком в гараж Феррари, и останавливается только благодаря Кристиану, стискивающему его за локоть и пригвождающему к месту одним из своих самых суровых взглядов, который Макс получал от него. Шарль не говорит ни слова за весь вечер, только принимает душ, игнорирует еду, которую, испытывая беспокойство, заказал Макс, пока он был в душе, забирается под одеяло и выключает настольную лампу. И затем начинается гонка…Ох. Макс никогда не видел ничего подобного в своей жизни. Установочный и прогревочный круги проходят идеально. Макс на поуле, поэтому он почти не замечает, что происходит, но, когда гонка заканчивается, он видит реплеи в комнате охлаждения и удаляется в свою водительскую, чтобы просмотреть их со всех ракурсов перед интервью. Шарль просто…не двигается с места. У него проскальзывает сцепление, он не может нажать на газ и просто не стартует. Валттери, который был позади Шарля на 15-ом месте, врезается в заднюю часть его машины; на кадрах изнутри машины видно, как голова Шарля резко летит вперед, лицевая часть шлема бьется о руль. Хюлькенберг врезается в Боттаса, а Сарджент врезается в Хюлькенберга. Цунода сбоку от Хюлькенберга не успевает отклониться от развернувшегося после столкновения заднего антикрыла Хааса. Магнуссен, который ехал позади, врезается в АльфаТаури. Все шестеро из них вылетают, даже не пересекнув стартовую полосу, красные флаги останавливают гонку еще до того, как Макс заканчивает первый поворот. Он не перестает качать головой. Макс написал Шарлю тысячу сообщений, пытался дозвониться до него, не не получил никакого ответа. Проходит слух, что Шарля, Ботасса и Цуноду отправили в медицинский центр, чтобы проверить состояние шеи. Макс получает информацию только о Цуноде, с которым, как сказал Кристиан перед интервью, все оказалось в порядке. Именно Карлос наконец избавляет его от мучений и пишет, что, да, Шарль отправился к медикам, нет, травмы не серьезные, и нет, он не на трассе. Он уже вернулся обратно в отель. Пресс-конференция затягивается, и Макс едва может удержать себя в руках. Он резко отвечает нескольких репортерам, что спрашивают о Шарле и об аварии: «Нет, я понятия не имею, что произошло, и я не мог связаться с ним, потому что должен стоять здесь и разговаривать со всеми вами». Тем не менее, команда сжаливается над ним и отпускает в отель, вместо того, чтобы делать разбор гонки. – Шарль, – мягко зовет Макс, открывая дверь номера. – Детка, ты здесь? – В ванной, – тихо хрипит тот. Макс делает глубокий вдох, развязывая шнурки и бросая кепку на кровать. Шарль, как и обычно, устроил в комнате беспорядок в его отсутствие, но в этот раз еще хуже: простыни смяты, в изножье кровати валяется стопка одежды для сна, которую он добросовестно сложил утром, две пустые бутылки воды стоят у телевизора, огрызок от яблока лежит у мусорного ведра, а упаковка из-под крендельков – возле чайника. Господи. Он быстро выбрасывает мусор, но не утруждает себя складыванием одежды и приборкой кровати; Шарль сразу захочет вернутся и в то, и другое, когда выйдет из ванной. Макс с тихим треском приоткрывает дверь. Он не уверен, чего ему стоит ожидать, но он знает, что ему это не понравится. Шарль сидит в ванне, согнув ноги в коленях и съехав вниз настолько, чтобы можно было положить голову на край ванны. Он не поворачивается, когда Макс входит, но голландец и без этого видит его опухшие и покрасневшие глаза. Вдоль его плеч налились синяки, вырисовывая четкую форму ремней безопасности. Это…Макс видел и более худшие последствия, на Шарле и на других пилотах, он и сам испытывал что-то похуже, но он все равно ненавидит это, ненавидит то, как Шарлю сейчас больно, физически и ментально. – Я не могу повернуть шею, – шепчет Шарль, голос царапает ему горло. – Они…они сказали, что все в порядке, но она все еще твердая и тяжелая. «Godverdomme». Он выдает несколько ругательств, проклиная Феррари всеми возможными способами, и, может Шарль и не знает, что именно он говорит, но тот более чем привык к определенным словам, и Макс знает, что Шарль знает, что некоторые из них означают, потому что однажды они провели особо запоминающийся вечер в своей гостиной в Монако изучая нидерландские маты. (– Так, ладно, это используется для самых плохих случаев, – «Kanker», – вкупе с другими словами это звучит оскорбительно, но, обычно, это скорее…восклицание, когда происходит что-то плохое. – Звучит, как «рак». – И именно это и означает. – Боже мой, что с вами не так? – Ну, еще есть «Tering». Это означает туберкулез. – Какого…Макс! Почему ваши ругательства состоят из болезней? – Я не знаю. Но они могут использоваться и в позитивном ключе, например, если ты выберешь «teringluek», то, ну, ты можешь сказать: «Концерт будет просто teringluek». И это будет что-то вроде «веселым до туберкулеза». – Что…что ты такое вообще говоришь? – Еще есть «klootzak», это значит, э-э, как это – мошонка. А «Eikel», в широком смысле, используется как «желудь». – Ты врешь! – Я не вру! Это переводится как «желудь», но ты можешь назвать человека «eikel» или «klootzak», если он тебя раздражает. А вот мое любимое – «mierenneuker», оно для оскорбления тех, кто обращает внимание на всякие мелочи. Это, эм, грубый способ сказать, что кто-то любит спать с муравьями. – Макс, в следующий раз, когда ты скажешь, что я на сантиметр отклонился от оптимальной траектории, я назову тебя «mierenneuker» в эфире Скай Спортс… – О, отвали, я… – …и это принесет мне огромное удовольствие.) Шарль не подает никаких признаков того, что знает, о чем говорит Макс. Его лицо все еще шокирующе пустое, а невидящий взгляд устремлен в стену. Макс останавливает себя и делает глубокий вдох, чтобы успокоиться. Появляется четкое ощущение, что он совсем не помогает. – Могу я присоединиться к тебе? Шарль не соглашается, но и не отказывает. Он просто продолжает смотреть прямо, поэтому Макс снимает с себя одежду и складывает ее в углу. Он хочет пристроиться сзади, но Шарль не двигается с места, так что Макс подходит к другому краю ванны и садится у его ног. Вода едва ли теплая, но по пару, который клубится в углах комнаты, становится понятно, что она была горячей. Должно быть, Шарль пробыл здесь какое-то время. Он до сих пор ни сказал ни слова, поэтому Макс спускает воду, открывая кран с горячей и заполняя ванну заново, чтобы согреться. Он берет мочалку с края ванны и намыливает ее, начиная мыть ноги Шарля, переходя к бедрам, и немного сдвигается, чтобы дотянуться до живота. Ему приходится приподняться на коленях, чтобы дотянуться до груди, он проходит по ней мочалкой, осторожно обходя синяки, и затем доходит до рук. Он не достает до лица Шарля и просто останавливается, прикусывая губу. Макс не– Он посещал психотерапевта, множество раз. И Шарль тоже. Но это выходит за рамки его личного опыта. Он знает, что такое гонки, что такое горе, и он знает Шарля. Но он не знает, как сделать так, чтобы стало лучше. По правде говоря, он даже не знает, что именно случилось. Шарль до сих пор отказывается рассказывать, что произошло в Феррари, и они балансируют на грани, пытаясь открыто показывать свою привязанность на публике и следовать указаниям Ферарри, которые, в общем-то, означают вести себя так, будто они и не встречаются вовсе. И они даже не сходили на свидание в общественное место. Макс всегда думал, что это будет первым, что они сделают, как только откроются миру. Это сложно, и Макс знает, что проблема не в сегодняшнем дне, а в годах разочарования, в лояльности Шарля к команде, в давлении, которое он испытывает, пытаясь закончить год на более высоком месте в личном и командном зачете, в людях, которых, как ему кажется, он подводит, в их каминг-ауте и постоянном внимании с того момента. Но, может, он мог бы начать исправлять это сейчас. – Я видел повтор, – тихо говорит Макс, устраиваясь поудобнее в ванне и положив ногу Шарля поверх своих коленей. Он нежно проводит линии по голени Шарля, надеясь, что это успокоит их обоих. – Это было проскальзывание дросселя? Шарля сглатывает, переводя взгляд с плитки на Макса. – Он просто не завелся. Это было почти как остекление тормозов. Я не чувствовал никаких проблем с двигателем во время прогревочного круга, и вдруг я не могу стартовать? Что-то не так, Макс. Это просто не вяжется, – негромко начал Шарль. Воздух режет горло, и пальцы Макса замирают на икре Шарля. – Шарль, – медленно, почти шепотом. – Ты же не хочешь сказать, что… Шарль давит ладонями в глазные яблоки, его подбородок дрожит. – Это просто бессмысленно, – хрипло повторяет он, будучи на грани слез. – Мне кажется, что я схожу с ума, думая, что они могли бы…потому что зачем им так со мной поступать, Макс? Зачем бы им…Зачем? Его голос срывается, и он начинает рыдать, подтягивая колени к груди и прижимаясь лбом, сцепляя руки на затылке. Сердце Макса сжимается, а глаза горят. Он подается вперед, неловко поджимая ноги под себя, чтобы наклонится, и прижимается щекой к затылку Шарля, обвивая руками его ноги. Макс не может сказать, что понимает. У него с командой случались недопонимания, были моменты, когда он делал то, что ему скажут, даже если у него было свое мнение на этот счет, он выходил из себя, когда его сокоманднику отдавали более предпочтительную стратегию, даже если это было нелогично. Никогда в жизни он не усомнялся, не подставляет ли его собственная команда. По мнению Макса, правда это или нет, не имеет значения. Тот факт, что Шарль не может доверять им настолько, чтобы сразу отбросить эту мысль, уже говорит сам за себя. Когда всхлипы Шарля утихают, Макс поднимает голову и терет глаза. – Детка, я… – Нет, – прерывает Шарль, явно измотанный. Он не отрывает голову от колен. – Прошу, не говори, что я должен уйти, я не могу снова обсуждать это сейчас. Он не против того, что Шарль его перебил, хотя Макс и не собирался говорить это. По всей логике, он понимает, почему Шарль так решил. – Хорошо, – бормочет Макс. – Что я могу сделать? Чего ты хочешь? Шарль вздыхает, наконец поднимая голову и протирая глаза костяшками снова. – Я не знаю, – признает он. – Я просто…хочу поспать, наверное. И я хочу, чтобы этот сезон закончился. Макс может выполнить первое желание. Он бережно споласкивает лицо Шарля и помогает выбраться из ванны, поддерживая его шею. Шарль даже не возражает, когда Макс одевает его в свою одежду, сложенную на краю, что означает, что он чувствует себя еще хуже, чем он готов признать. Макс укладывает Шарля в постель, взбивает подушки, включает телевизор на тихую громкость и передает Шарлю его телефон. Он думает, что еще слишком рано для сна, и Шарль еще не ел, поэтому он заказывает обслуживание номеров и позволяет Шарлю ужинать на кровати. (– Никаких крошек, – обещает Шарль до того, как Макс успевает что-то сказать, улыбаясь уголком губ. – Честно, mon amour.) Что насчет второго…Ну. До конца года осталась только одна гонка. Ему нужно просто помочь Шарлю справиться с Абу-Даби.

***

Абу-Даби проходит без происшествий. Им приказывают держаться друг от друга подальше, чтобы правительство ОАЭ было довольно. По закону, они не могут арестовать Шарля и Макса за их отношения; тем не менее, гомосексуальность и однополые сексуальные отношения запрещены, но судебное разбирательство может быть возведено по жалобе женатого мужчины или опекуна мужского пола. Узнав это, он позаботился о том, чтобы РедБулл был в курсе местонахождения его отца, и чтобы они сделали все возможное, дабы тот не попал в страну. По просьбе Макса, ему больше нельзя посещать гонки, но Макс не пресекает вероятность того, что он приедет в ОАЭ просто чтобы пожаловаться на сына. Хотя, конечно, Йос уже технически не его опекун, но Максу не хочется проверять границы законов. В любом случае, даже Кристиан просит Макса избегать Шарля. – Мы не хотим их искушать, – мудро говорит он. – Мне жаль. Надеюсь, ты знаешь, что я прошу об этом, потому что не хочу, чтобы с вами что-то случилось. Макс лишь кивает, но он так зол, что не отвечает вслух, боясь сорваться на крик. Он заканчивает сезон еще одной победой. Шарль финиширует девятым. Что еще важнее, из-за конечного места в середине пелотона и ДНФ в Вегасе, он опускается ниже Рассела, Сайнза и Норриса в личном зачете. По итогам 2023 года он становится восьмым, и это его самый плохой результат в карьере. Они вылетают той же ночью, пропуская командные празднования в честь конца сезона, чтобы вернутся в Монако в свою общую спальню. Макс все равно не желает ничего отмечать, несмотря на свой феноменальный сезон.

***

Льюис сохранил свой радужный шлем до конца сезона, понимает Макс, когда видит обзор гонки в Абу-Даби на следующий день. Даже несмотря на возобновившиеся слухи, на Нико, высказывающегося со своей стороны, он все равно носил его. Хотел бы Макс быть таким же храбрым.

***

Спустя полторы недели после того, как они вернулись домой, Шарль поехал в Маранелло на подведение итогов года с Феррари. Макс уже был в Милтон-Кинс и провел там два дня. Он предложил Шарлю свой джет, но тот лишь закатил глаза и сказал, что туда можно добраться не больше, чем за пять часов. А это значит, что Шарля не будет три дня, но все в порядке. Макс, конечно, будет по нему скучать, но это дает ему шанс закончить некоторые дела. Как только дверь за Шарлем захлопывается, Макс, с перекинутой через плечо спортивной сумкой и батончиком мюсли в зубах, приступает к уборке. Когда они распаковали вещи, Шарль просто засунул чистую одежду в шкаф, не потрудившись сложить ее. В холодильнике тоже беспорядок, поэтому он становится следующей мишенью, и Макс аккуратно расставляет контейнеры с готовой едой и сортирует фрукты и овощи по цвету. Шарль будет смеяться, когда вернется домой, но такой порядок успокаивает его разум. Он убивает время за симрейсингом, и вечером идет на ужин с Паскаль. Она хвалит его сезон и говорит, как им гордится, из-за чего Максу приходится отойти в уборную, вытереть слезящиеся глаза и брызнуть прохладной водой на лицо. В основном они говорят о Шарле. Отчасти потому, что он – их общий интерес – хотя в прошлом у них не возникало проблем с поддержанием разговора на любую тему – но в основном потому, что оба слишком за него волнуются. – Я так переживаю, – говорит Паскаль на нидерландском, жуя губу, пока пальцы очерчивают круги на ободке стакана. – Я не видела его таким с тех пор, как умер его отец. – Я не знаю, что делать, – признается Макс. – Я пытаюсь, и очень сильно, но чем больше я давлю, тем больше он закрывается. Я перестал задавать вопросы, потому что боюсь зайти слишком далеко, но я даже не уверен, что это правильно, понимаешь? – Он все еще ходит к психологу? – Да, раз в месяц, но с его последнего приема прошло уже несколько недель. Паскаль вздыхает, а потом тянется, чтобы взять его руку в свою. – Ему повезло с тобой, дорогой. Ты так хорошо его знаешь и поддерживаешь, когда это так важно. Просто продолжай делать это, и он справится. Всегда справляется. – Об этом я и волнуюсь, – тихо говорит Макс, оглядываясь по сторонам в поиске лишних ушей. – Он и так через многое прошел. Когда он достигнет предела? Когда станет слишком поздно? Паскаль принимает задумчивый вид, но тоже не находит ответа на вопрос. Макс оплачивает счет и выводит Паскаль под локоть из ресторана. Их фотографируют, но Макса это не волнует. Он надеется, что эти фотографии как-то дойдут до Шарля, и он напишет, каким счастливым он чувствует себя от того, что они так ладят. – Не хотите прогуляться? – спрашивает Макс, нервно перетирая большой и указательный пальцы. Он пригласил ее не просто так, но не успел поднять эту тему в разговоре о Шарле. – Сегодня хороший вечер. Паскаль улыбается и кивает, но, судя по ее знающему взгляду, она что-то подозревает. Их ресторан находился на главной набережной, поэтому они быстро добрались до пристани, медленно прогуливаясь по главной улице. Макса несколько раз останавливали, чтобы сфотографироваться с ним, но Паскаль не возражала, и Макс согласился на все селфи. Они все еще переговариваются на нидерландском – и это что-то новенькое, потому что его мало кто знает, только если они не в Зандворте. К тому же, Паскаль свободно говорит на этом языке; когда Макс впервые встретился с ней в качестве парня Шарля и узнал об этом, они проболтали на нидерландском всю ночь, вызывая подозрение и огорчение у всех трех братьев Леклеров – но Макс все равно на всякий случай оглядывается, чтобы убедиться, что рядом никого. Может, они и в Монако, но никогда не знаешь, кто на каком языке говорит, и сама Паскаль прямое тому доказательство. К тому же, Макс хочет сохранить эту информацию при себе. – Я хочу сделать Шарлю предложение, – бесцеремонно выпаливает он, не найдя лишних ушей. Паскаль, разглядывающая пристань с нежной улыбкой, сместила свой взгляд на него, улыбнувшись еще мягче. – Ты «хочешь сделать» или «сделаешь»? Его щеки краснеют. – Я, эм, скорее всего, заберу кольцо завтра, – признается Макс. Паскаль останавливает его и поворачивает лицом к себе. – Ты уже часть нашей семьи, – она приглушенно пробормотала, сжимая его руку в своей. – Но мы будем очень рады, если это станет официальным. У него даже не было плана. Вообще, он не спрашивал разрешения, но и не собирался делать предложение без ее одобрения. И всё же, от её непоколебимой поддержки он чувствует волну облегчения, на душе теплеет, а голова слегка кружится. Кто-то из них двоих тянется заключить в объятия другого, и Макс даже не может сказать, кто именно, отчего становится только легче. Когда они отстраняются, в глазах Паскаль блестят слезы. – Знаешь, Эрве заподозрил, что Шарль гей, задолго до меня, — бормочет она. — Он просто так хорошо его знал, и они так много времени проводили вместе. Я уверена, он тебе говорил, но Чарльз так и не... открылся нам. Просто однажды мы застали его целующимся с парнем, и Шарль представил его нам как своего парня. Макс знал эту историю. Услышав ее в первый раз, он почувствовал боль в сердце. У них все начиналось одинаково: родители узнали об их секрете. Но отец Макса ударил его так сильно, что он не мог открыть рот и поужинать той ночью, тогда как родители Шарля лишь улыбнулись, кивнули и спросили у парня, не хочет ли он зайти к ним на ланч. (– Ты когда-нибудь беспокоился? – спрашивает Макс, жуя губу и избегая взгляда Шарля. – О том, как они…что они скажут? – Я был так молод, когда это случилось, – говорит Шарль спустя мгновение. – Не думаю, что я вообще понимал, чем это могло обернуться. Что принять меня – не «обычное дело». Я даже в полной мере не осознавал, что такое гомофобия. Так что это просто обошло меня стороной, а когда я все-таки столкнулся с гомофобией, то мои родители знали уже многие годы). – Да, он рассказывал мне, – тихо согласился Макс. Паскаль грустно улыбается ему, и Макс задается вопросом, как много она знает. Он уже рассказывал ей о своем отце, и она помнит, как яростно тот отреагировал, когда Макс сказал ему, что встречается с Шарлем, но, все же, некоторые вещи хотелось бы оставить при себе. Ничего страшного, если Шарль рассказал ей. Но она одна из самых милых женщин, которых он когда-либо встречал. И иногда Максу очень хочется уберечь ее от самого себя, как, в принципе, и всех людей, которых он любит. – Возможно, он не говорил тебе, что мы тоже знали о его чувствах к тебе, до того, как он признался. Макс поднимает брови. Нет, Шарль никогда об этом не упоминал. Паскаль смеется. Ему было так стыдно, когда он понял. Он всегда подходил и спрашивал о тебе: «Maman, ты видела, что Макс сегодня сделал?» или: «Papa, Макс так хорош, верно?» или: «Лоренцо, у нас с Максом сегодня был общий подиум». Но он и много жаловался, не пойми неправильно. Макс чувствует, как у него горит все тело, пока Паскаль ухмыляется ему. – Он также клялся всем на свете, что ненавидит тебя. Наверное, он так и думал. И, чтож, это… это случилось в Валь д’Аржентон, конечно же. Я так хорошо помню это: мы усадили его в фургон: он сидел на заднем сиденье, прямо посередине, и мы с Эрве были спереди – и оба повернулись на Шарля. У него были такие большие глаза, а челюсть дрожала, и он выдавил: «Maman, Papa, не знаю, что случилось. Но он меня так разозлил, что мне пришлось его ударить. Извините». Она приняла задумчивый вид, погружаясь в воспоминания. Макс не мог оторвать взгляд. – И Эрве сказал: «Шарль, мне кажется, что это как дергать девочек за косички. Ты пытаешься привлечь его внимание, потому что он тебе нравится. Но это не сработает, ты его так только разозлишь». Он был таким мудрым, мой Эрве. Женщина на мгновение смолкает, явно все еще думая о том дне, и Макс ничего не говорит. Он дает ей время прийти в себя, ощущая гордость за то, что она вообще поделилась этой историей с ним. Макс тоже ясно помнит тот чемпионат. Тогда он еще не понял, что ему нравится Шарль, и еще даже не подозревал, что его привлекают парни; поэтому воспоминания у него были совсем другие. И Эрве был прав: это его только разозлило, особенно после того, как его отец прошептал ему на ухо о том подлом мальчике из семьи Леклеров. Макс хотел найти Шарля после гонки и еще больше накричать на него, но с тех пор тот избегал его неделями. В то время он чувствовал, что был прав, и думал, что Шарль знал, что неправ, и что Макс был зол на него. А сейчас задается вопросом, не избегал ли его Шарль по совершенно другой причине? – Шарль был в ужасе, – наконец продолжает она. – По многим причинам. Он никогда не признавался себе, что его вражда прятала за собой что-то еще, до того дня…до того дня, как в прошлом году он пришел домой и рассказал мне, что вы вместе. Он тогда проплакал несколько часов из-за того, что, как мне кажется, был расстроен, ведь не мог сказать отцу, что тот был прав, и что вы наконец сошлись. Макс с трудом сглатывает ком в горле. Шарль неоднократно говорил, что хотел бы, чтобы у него был шанс рассказать своему отцу о них, чтобы он мог заново представить Макса – уже как своего парня. «Он был бы счастлив, – говорил Шарль с тоской в глазах. – Он был твоим огромным фанатом. Он всегда говорил: "Шарль, этот мальчик станет одним из величайших гонщиков всех времен"». «Я был в Формуле-1 только один год, когда его не стало», – с изумлением в голосе сказал Макс в первый раз. «О, нет, нет, ты не так понял, – радостно ответил Шарль. – Он говорил это с нашей первой гонки против друг друга». Тем не менее, Шарль никогда не упоминал день, о котором рассказала Паскаль. – Но я уверена, что Эрве все знает, где бы он сейчас не был, – мягко продолжает она. – Как он может не знать? Вы двое так влюблены, должно быть, он чувствует это. Макс кладет голову на плечо Паскаль, тяжело дыша и отчаянно пытаясь не заплакать. Она нежно поглаживает его спину успокаивающими движениями, которые всегда помогают Максу расслабиться. – Простите, – бормочет он, отстраняясь и с силой растирая глаза ладонями. – За что? – спокойно спросила она. Ее глаза тоже были мокрыми. – За слезы, – тихо отвечает Макс, отводя взгляд. – Я даже не был с ним знаком. Это вам должно быть грустно, а не мне. – Мне грустно, – шепчет Паскаль. – Но ты тоже можешь быть расстроенным, Макс. Это просто твоя любовь к Шарлю, которая пытается понять, куда двигаться дальше. В этом нет ничего постыдного. Макс не уверен, что согласен с этим, но он также не уверен, что его разум ему не лжёт. – Хватит о грустном, – в итоге говорит она, снова продолжая их прогулку. – Сейчас счастливое время. У тебя есть фото кольца? Макс достает телефон, нервничая, перед тем, как показать ей. Они с ювелиром потратили много времени на выбор дизайна, и Макс даже советовался с Даниэлем, но это будет первый раз, когда кто-то, кто знает Шарля также хорошо, как и он, увидит это кольцо. Само изделие выполнено из белого золота, но оно остается практически незаметным, за исключением скошенных краев. Половина ободка покрыта вставкой с бриллиантами, затем идёт тонкая полоска белого золота, а в верхней части вложена частичка карбона – Макс приложил немало усилий, чтобы достать его из F1-75 Шарля и своего собственного RB18. Он рассказывает это Паскаль, и она тут же начинает плакать и смеяться одновременно. – Ох, мальчики, – с нежностью говорит она, вытирая слезы. – Это прекрасно, Макс. Ему понравится. – Думаете? – спрашивает он, нервно сжимая чехол от телефона в руках. –Я знаю. Это кольцо прекрасно подойдет вам обоим. На экране вспыхивает входящее сообщение от Шарля, отправленное в группу с ним, Максом и Паскаль. Шатье ❤️ Maman снова рассказывает тебе ложь обо мне!!!!!! Они усмехнулись, и Макс разблокировал телефон, чтобы написать в ответ: «Она говорит мне только правду, в отличии от тебя». Другой текст вскоре приходит от Паскаль. Maman  Выйди из соцсетей, Шарль, ты увидел эти фото слишком быстро. Макс Она права. Ты что, снова смотрел страницы моих фан-аккаунов? Шатье ❤️ Вы оба травите меня. Вы заставляете меня плакать. Schatje ❤️ 😭😭😭 – Так что, вы поженитесь в Голландии? – спрашивает Паскаль, кладя телефон обратно в сумку. Макс следует её примеру и кладёт свой в карман, обдумывая вопрос. Честно говоря, он не уверен. Они не могут пожениться в Монако, так что, пожалуй, Нидерланды – самый подходящий вариант. Но там он не чувствует себя как дома. Хотя и Монако не казалось ему домом до конца прошлого года, когда Шарль съехался с ним. – Он может не сказать «да», – замечает Макс. Паскаль громко смеется. – Шарль говорил мне, что ты продолжал утверждать, что можешь и не выиграть в Чемпионате в этом году, и что пока это не станет официальным, ты не хочешь ничего предполагать. Я думала, он шутил. Теперь я вижу, что это была не шутка. Любому, у кого есть глаза, было очевидно, что ты выиграешь; также очевидно, что Чарльз скажет «да». Макс знает, что это правда. Они даже обсуждали это прежде. Оба согласились, что Макс был бы тем, кто сделает предложение. Тем не менее…он не хочет сглазить. – В любом случае, – продолжает Паскаль, когда становится ясно, что Макс не собирается отвечать. – Возможно, как только второй принц Монако заявит о своей помолвке, наша страна наконец решится и признает однополые браки. Господи, это было бы так кстати.

***

На следующее утро Макс отправляется в Канны, где находится выбранный им ювелирный магазин. Его сразу же отводят в приватную комнату для просмотра, и, прежде чем он успевает сесть, ему наливают бокал шампанского. Марк, его ювелир, практически гудит от восторженного волнения, когда садится напротив Макса, ставя закрытую коробку на стол между ними. – Это прекрасное кольцо, – говорит Марк с таким сильным французским акцентом, что Максу приходиться прилагать особые усилия, переводя ломаный английский в голове. – Фотографии, которые я отправил — они не передают всей красоты изделия! Вы обязаны взглянуть на это прямо сейчас, пожалуйста, ну прошу вас! Макс смеется и тянется к футляру вспотевшими ладонями. Боже, как он нервничает. Марк прав – фото просто не передают всего. Они не запечатлели блеск золота, чистоту бриллиантов, матовую поверхность карбона. Макс давно это планировал. Он сделал заказ на кольцо почти шесть месяцев назад, месяцами подыскивая идеального ювелира, после чего они вместе придумывали дизайн. В феврале у них с Шарлем двухлетняя годовщина, тем не менее еще с первого свидания Макс знал, что Шарль – тот самый. Он любил этого мужчину еще задолго до этого, а влюбился годами ранее. Но не смотря на все это, держа кольцо в руках, ощущения были совсем другие. Помолвочное кольцо делало его план осязаемым и являлось демонстрацией его чувств. Это вещественное доказательство того, что он хочет остаться с Шарлем до конца своих дней, того, что их отношения правдивы, и не скрыты в темноте апартаментов и номеров отелей по всему миру. Развязка их многолетних отношений прямо у него на ладони. По правде, от осознания этого у него слегка кружится голова. Макс закрывает крышку прежде, чем он сделает что-нибудь глупое, например, расплачется. – Отличная работа, спасибо, Марк. Макс в спешке уходит, зная, что чем дольше он тут находится, тем больше он рискует расклеиться. Прежде заплатив лишь за депозит, он переводит оставшуюся сумму, не обращая внимание на вопиющее количество нулей. Паскаль была права: Шарлю понравится.

***

Вернувшись домой, он сразу же перекладывает кольцо в сейф, в котором хранит контракты с РедБуллом. Шарль тоже знает код, потому что там также лежит паспорт и завещание Макса, и в случае чего ему понадобился бы доступ, но Шарль никогда бы не стал открывать сейф Макса, также, как и Макс Шарля, только лишь в экстренных ситуациях. Кроме того, если все пойдет по плану, то кольцо пролежит здесь всего несколько недель. Он обедает и садится за симулятор, а Джимми и Сасси сворачивают клубком вдоль ножки компьютерного кресла. Он бы и так занимался этим, вне зависимости от того, был ли Шарль дома, но без чьего-то еще шума в квартире было немного пусто. Он на середине прохождения Ле Мана, когда звонит Кристиан. Макс подумывает отключится, но одному довольно одиноко. Он даже не разговаривал сегодня с Шарлем, что случается редко. – Привет, Кристиан. – Макс, есть время поговорить? Макс сразу замечает нервозность Кристиана, поэтому останавливает гонку и отходит от симулятора. – Да, конечно. В чем дело? – Мне наконец-то пришли официальные отчеты от ФИА насчет гонок в следующем сезоне и законодательных проблем для нас в будущем. У Макса все сжалось внутри. Он знал, что это произойдет – они все знали. Это был первый комментарий от ФИА после каминг-аута Макса и Шарля. Макс гадает, получили ли уже сообщение Феррари, и что думает Шарль. – Итак? – Это…Макс, это не…О Боже, даже не знаю. В некоторой степени, все лучше, чем мы ожидали, но все равно не очень хорошо. – Блять, ну просто скажи мне уже, Кристиан. Кристиан вздыхает. Макс ничего не может поделать с мыслью о том, когда же он получил отчет, и оттягивал ли время для звонка. – В большинстве мест проведения гонок мы в порядке, – начинает Кристиан. – Во многих странах есть множество ультраправых движений, поэтому там нас лишь предупредили о возможных протестах местных жителей. В Венгрии «пропаганда гомосексуализма» запрещена. Их правительство заявило, что у них не возникнет проблем, если вы не будете ничего говорить о ваших отношениях или ориентации. Также…в Бахрейне быть гомосексуалом – легально, но иногда там используют законы о непристойном поведении, чтобы арестовывать представителей ЛГБТ. Азербайджан, снова, технически легально, но ФИА подчеркнули, что там крайне высокая вероятность протестов и дискриминации. Правительство сказало, что вы можете участвовать в гонке, но ФИА отметили, что это решение может измениться, в зависимости от реакции болельщиков в преддверии соревнования. ОАЭ придерживается той же позиции, что и в этом году…в Катаре и Саудовской Аравии однополые отношения между мужчинами полностью запрещены. Кристиан замолкает. Макс едва может дышать. Он знал, конечно он знал, что в основном все будет неплохо; он также знал, что многие страны могут оказаться проблемой. Но когда все карты раскрываются одна за другой…На мгновение ему кажется, что его вот-вот вырвет. – И? –с трудом выдавливает он сквозь зубы, зажмуривая глаза и зажав переносицу. – И…думаю, давай сначала включим фейстайм. Вот черт. Должно быть, все плохо. Он принял звонок и, заняв место на диване, надеялся, что Кристиан не заметит, насколько сильно Макс нервничает. Кристиан осторожно подбирает слова. – Суть в том, что ФИА порекомендовали вам избегать встреч друг с другом на публике почти во всех странах. Вы не делите отель, не разговариваете в паддоке, мы даже не садим вас рядом на пресс-конференциях. Никаких комментариев о вашей ориентации, вообще ничего такого, что можно было бы расценить как активизм – поэтому никаких флагов гордости или чего-либо еще. Вам придется снимать обручальное кольцо в будущем. Макс опускает телефон, чтобы Кристиан не видел его лица, проводя ладонью по щеке. – Это рекомендации от ФИА? – резко спрашивает Макс. Кристиан снова останавливается, в этот раз молча еще дольше, поэтому Макс поднимает телефон, чтобы посмотреть на него. – Что? – требовательно спрашивает он. – Рекомендации для некоторых стран. Для Венгрии, Бахрейна, Азербайджана и ОАЭ – это требование. Макс сжимает челюсти. – Что насчет Катара и Саудовской Аравии? Кристиану требуется еще больше времени, чтобы заговорить. – В Катаре был прецедент, – медленно начинает он. – Футболист-гей участвовал в чемпионате мира по футболу ФИФА в 2025 году. Те же инструкции, и он был в безопасности. Но в этот раз ФИА...порекомендовали вам обоим вообще не принимать участие в гонках. В Саудовской Аравии…они сказали, что вы не можете туда поехать. Вас арестуют. Телефон выскальзывает из рук. Да, точно, его сейчас вырвет. Он пытается встать, отчаянно желая добраться до раковины, мусорного ведра или хоть чего-нибудь, но как только он поднимается, перед глазами все плывет, и он падает обратно на диван. Он кладет голову на колени, зажмуривается и сосредотачивается только на дыхании: вдох-выдох, вдох-выдох – отгоняя все остальные мысли. Он не может — не может — ему нужно — – …акс? Макс, ты здесь? Ты слышишь меня? Он хватает телефон. – Послушай, – твердо говорит Кристиан. – Если ты решишь не ехать в Катар, если ты точно не сможешь участвовать в Саудовской Аравии – тогда мы не будем искать другого пилота. Ред Булл не будет присутствовать на этих Гран-При совсем. Макс стонет, как дикое раненое животное. – Ты не можешь, – бормочет он. – Ты, Марко, Оракл, Ред Булл Текнолоджи, Порше…Ты не можешь просто… – Я руководитель Ред Булл Рейсинг, – уверенно начинает Кристиан. – Уверяю тебя, я могу. Я позабочусь о спонсорах и акционерах, Макс. Если мы не будем участвовать, то у ФИА не останется другого выбора, кроме как пересмотреть календарь гонок на 2025 год. Макс снова стонет. – Может, стоит просто…уйти, – отвечает он, запрокидывая голову. – Я не смогу даже делить отель, Кристиан… Он замолкает. Мог бы он? Мог бы он уйти? «Однажды ты специально провалил гонку» – проносится у него в мыслях. – «Может быть, время пришло». Но если Шарль не уволится — а Макс никогда бы его об этом не попросил — то это вообще спорный вопрос. Он так и будет ездить на все эти Гран-при, а Макс не собирается сидеть дома и скучать по нему. Ему придется ехать, и даже если он будет там, то все равно не сможет быть рядом с Шарлем, так что он с таким же успехом мог бы участвовать в гонках... – Если хочешь уволиться, то РБР расторгнет с тобой контракт, – мягко продолжает Кристиан. – Без вопросов. Макс качает головой, подперев лоб ладонью. – Нет, – хрипит он. – Нет, я…Блять. Блять. Кристиан тоже молчит, и какое-то время они сидят в тишине.  Макс просто не может поверить. Он знал, что все будет плохо, он не тупой. Он просто не осознавал, насколько бесхребетной окажется ФИА, в скольких странах им придется держаться друг от друга подальше, и, ладно, может он немного тупой, потому что он никогда не думал, что его, господи боже мой, отстранят от гонки. – Макс, послушай. Ред Булл за тебя горой. После всего, что ты для нас сделал, стольких рекордов, что ты побил — я бы прошел через ад ради тебя, сынок, но сейчас не никого, кто попробовал бы мне возразить. Не могу даже представить, что ты сейчас чувствуешь, что чувствует Шарль. Это неправильно. Просто не…Просто доверь это мне, хорошо? Это займет немного времени, но я разберусь. Не похоже, что у него есть выбор. Это что, довериться Кристиану, уволиться или подчиниться этим архаичным требованиям? Гребанный—  Почему его жизнь такая? Он может быть на самой вершине, на пике своей карьеры, делать то, что никто никогда не делал… …И сталкиваться с этим. Каково приходится другим, тем, кого не защищают деньги, слава и связи? Тем, кто не работает в компании, которая поступает правильно, тем, кто живет в стране, где их могут преследовать только за то, что они влюблены? Он даже не представляет. – Ладно, Макс, иди проведи время со своим мальчиком. Уверен, вы оба в этом нуждаетесь. – Он не здесь, – шепчет Макс, жалея об этом сильнее, чем в предыдущие дни. – Он в Маранелло. – О, – говорит Кристиан, явно испытывая неловкость. – Эм, думаю, Даниэль в Монако. Ты мог бы… – Мне не нужна нянька, – отрезает Макс, сразу же жалея об этом. – Извини, я просто… Кристиан вздыхает, проводя ладонями по лицу. – Все в порядке. Я понимаю. Но все равно подумай над тем, чтобы написать ему, ладно? Уверен, он… Разговор прерывается входящим звонком от Шарля. – Это Шарль, – мямлит Макс. – Мне лучше ответить. – Да, конечно. Как бы то ни было, мне действительно жаль, что все так получилось. Макс ничего не говорит и просто сбрасывает трубку, отвечая Шарлю. – Шарль, детка, Кристиан только что передал мне информацию от ФИА. Ты в порядке? Что сказали в Феррари? На другом конце провода повисает тишина, затем слышится прерывистое дыхание. – Шарль? Сдавленный, прерывистый всхлип. Макс в тревоге вскакивает с места. – Шарль, шатье, что случилось? Тебе больно? – Макс, – плачет Шарль. – М-макс, они–они– Он останавливается, не в силах выговорить слова сквозь слезы. Макс расхаживает по комнате, сжимая кулаки и пытаясь заговорить с Шарлем и успокоить его, одновременно спрашивая, что происходит. – Сделай глубокий вдох, детка, да, вот так, хорошо, скажи мне, если тебе больно, Шарль, пожалуйста… – Феррари, – выдавливает Шарль, тяжело дыша в трубку. – Они…они…мой контракт…Они расторгают со мной контракт.