Сломанное зеркало

Кто делает вид, что много знает

и ко всему способен, тот ничего

не знает и ни к чему не способен.

      Предрассветная мгла над Уасетом была самой желанной порой — ночная прохлада еще держалась, не сдавшись наступающему зною, и воздух становился влажным от дыхания Великой Реки. Город, слепленный из глины и песка волей фараона, уже бодрствовал, набравшийся сил для нового дня. На востоке, над горизонтом пустыни, небо начинало тлеть рубиновой кистью, предвещая скорый приход Ра — главного покровителя Уасета.       Город жил в едином ритме, подчиняясь солнцу, и пока оно еще не перешло от утренней ласки к дневному гневу, Уасет использовал эту передышку в своих целях. Каждый в нём, от раба до сановника, знал незыблемое правило: все важные дела нужно успеть до полудня. Сейчас, в предрассветные часы, уже кипела работа, звучали голоса, двигались повозки. Но стоит солнцу подняться в зенит, и его свинцовый жар заставит умолкнуть даже рынок. Наступит сиеста — священное время покоя, когда город погрузится в дремоту, прячась от палящего гнева Ра за толстыми глиняными стенами. Улицы опустеют, и единственным звуком будет назойливое жужжание насекомых, которым гнев богов был ни по чём.       Солнце, поднимаясь из-за восточных гор, первым делом касалось долины царей, что лежала на западном берегу Нила. Колоссы её были видны издалека, как смутные призраки в утренней дымке, напоминая каждому о могуществе древних Повелителей Двух Земель. Для реммет это был не просто вид — сакральное напоминание. Западный берег был царством мёртвых, землей вечности, куда каждый вечер уходило солнце, чтобы к утру возродиться вновь. Восточный берег, где кипела жизнь, был царством живых. И весь Уасет каждое утро просыпался в этом напряжении между двумя мирами, раскачиваясь, между суетой жизни и безмолвием вечности в такт дыханию Амон-Ра.       Нил был не просто водой, — он был кровью, текущей в жилах Кемета, его главной дорогой и мерилом всей жизни. Река разделяла страну не только на «этот» и «тот» берег, но и на Две Земли, которые фараон, Повелитель Обеих Земель, связывал воедино своей волей.       Раньше Фараон был живым воплощением единства Юга и Севера — Верхнего и Нижнего Египта. Его пшент был зримым символом этой священной унии. Он был тем, кто не давал «Двум Землям» распасться, поддерживая вдоль всего Нила порядок Маат — богини мировой гармонии.       Сейчас же власть местных номархов (правителей) стала настолько сильной, что Египет фактически разделился на несколько независимых или полунезависимых территорий. В отличие от Древнего царства, не было единого централизованного государства и фараона, который управлял бы всей страной. Несколько правителей параллельно объявили себя фараонами, и отдельные номархи продолжали управлять своими землями, сохраняя лишь некоторые элементы государственности. Номархи самого Уасета вели происхождение от местного властителя Иниотефа Старшего и создали XI династию фараонов.       С юга, теснимого пустыней, Нил нес живительный ил и барки с бивнями слонов, драгоценными маслами, чёрным деревом и другими сокровищами. На севере он разливался плодородной дельтой, открываясь в Средиземное море. Уасет же стоял на стержне этой великой реки, в самом сердце Верхнего Египта.       Столица просыпалась, и её голос, грубый и многоголосый, был голосом самой Жизни, обращенной к лику Вечности, что безмолвно взирала на нее с противоположного берега.       На юге доносилось размеренное пение жрецов, там высился храмовый комплекс Карнака и располагались три религиозных центра, посвящённых божественной триаде: Амону-Ра, Мут и Хонсу. Храмы были центрами знаний: медицины, астрономии, математики, архитектуры. Они обеспечивали благосклонность богов-покровителей ко всему Кемету. От их ритуалов, по мнению реметтян, зависел разлив Нила, урожай и сама стабильность мира. Без их благословения власть фараона теряла сакральное оправдание.       Сюда, на широкий, вымощенный плитами и украшенный статуями сфинксов проспект, уже стекалась вереница слуг с дарами, жрецы в белоснежных льняных одеждах и горожане, желавшие вознести молитвы. Густой, сладковатый запах жертвенного курения — смесь мирры, ладана и цветов — наполнял утренний воздух. Храм был не только религиозным, но и экономическим гигантом: его амбары ломились от зерен, а мастерские не уступали фараоновым.       На севере города, над всей этой суетой безраздельно властвовал Пер-аа — «Великий Дом» фараона. Это была цитадель светской власти, откуда исходили приказы, распоряжения и воля самого Повелителя Двух Земель. Его воля была законом для мира живых. Пер-аа не поражал высотой — дома знати тоже тянулись к небу и были в ровень ему. Но он подавлял масштабом. Огороженный высокой стеной, расписанной сценами бесчисленных побед, он был городом в городе: со своими садами, прудами для лотосов, казармами стражи и бесчисленными амбарами. Его стены из выбеленного песчаника пылали ослепительно белым в лучах Ра, являя собой воплощение чистоты и мощи того, кто обитал за ними.       Из-за стен Пер-аа, пройдя через массивные кедровые ворота, украшенные бронзой, вышел человек, чья осанка, безукоризненный льняной схенти и золотой перстень с печатью кричали о его статусе громче любой свиты. Его кожа, умащенная кедровым маслом, мягко блестела в утренних лучах, отталкивая палящий зной. От него веяло дорогим смешанным с запахом ладана — ароматом, который в Уасете означал власть и близость к трону.       Потифар — начальник царских телохранителей — был доверенным человеком фараона и не последним лицом в свите са-Ра, он обладал значительным весом в обществе, важной должностью и незапятнанной репутацией. Близость к правящей династии и богатство делали его завидным женихом и настоящим призом для любой женщины. Но сердце его много лет назад было завоевано и навсегда отдано одной-единственной — его жене. Зулейха, чья красота, как шептались длинные языки, могла пробудить ото сна самого Осириса, а ум — посрамить Исиду, была для него истинной наградой за благочестивость и праведные труды. Каждый день Патифар благодарил богов за то, что они подарили ему это счастье и удачу. Он добросовестно исполнял свой долг на службе и в браке, был разумен в тратах, добр к людям, его окружавшим, и искренне считал себя одарённым благословением за собственную праведность.       Прохлада утра была обманчива. Именно поэтому Потифар спешил, заставляя сопровождавшего его слугу почти бежать рядом, поспевая за широким шагом господина. Утренний доклад был завершен, стража сменена, и теперь у него было несколько часов до следующей аудиенции — время, которое он намеревался потратить, отправившись на базар. Сегодня прибыл новый караван с севера и он желал осмотреть новинки, и подобрать что-то на подарок жене. Потифар всегда старался приобрести для неё что-то необычное или красивое, чтобы не дать прекрасной Зулейхе затосковать в отсутствии мужа.       Дорога была вымощена почти ровными плитами известняка или плотно утрамбована смесью глины, песка и мелкого гравия, которую рабы регулярно поливали водой, смиряя вездесущую пыль. Но песок всё равно скрипел на зубах и вздымался облаком, поднятый ногами многочисленных прохожих. Воздух был густым коктейлем из аромата потных тел, сладковатого дыма от сжигаемого кизяка, жареного лука и чечевицы, нежной сладости цветущих по берегам нильских лилий. Тяжёлая мешанина запахов сопровождалась вездесущим дыханием Нила — пахло влажной глиной и тиной.       На причалах из неотёсанного камня кипела настоящая работа. Берега здесь густо заросли папирусом и тростником. С рыбачьих лодок с парусами, выцветшими до цвета пыли, выгружали улов — серебристую тиляпию и огромных нильских окуней. Рядом шныряли легкие папирусные лодчонки местных торговцев, спешивших первыми разобрать лучший товар.       Дальше, под пронзительные крики пролетавших над водой ибисов, швартовались широкие грузовые баржи, доставившие с верховьев Нила песчаник для вечного дома богов, сосуды с вином и гранит для устремленных к небу обелисков.       Потифар пересек оживленную площадь у порта, где в облаках известковой пыли сотни полуголых рабов, обливаясь потом, выгружали с барок тяжелые каменные блоки под крики надзирателей. Гул стоял оглушительный — скрип лебедок, глухие удары груза о настилы, отрывистые команды. Воздух был настолько густым, что им было почти невозможно дышать.       Свернув в сторону главного рынка, Потифар словно перешел в другое измерение. Давящая монотонность портовой пристани сменилась хаотичным, пестрым громким многоголосием торговой площади.       Всё вокруг кипело, как растревоженный улей. Яркое солнце заливало светом барки и палатки, заставляя золотые украшения торговцев сверкать, как маленькие солнца. Крики разносчиков, запахи жареных лепешек, дорогих благовоний, масел и кожи, пряностей с востока, сладковатой вони испорченной рыбы и зверинца, где мычали телята и блеяли овцы — всё сливалось в один оглушительный гимн жизни.       Именно сюда, в этот шумный хаос, стекались все товары, включая заморские диковины.       Потифар, не обращая внимания на зазывавших продавцов, направился в тот сектор рынка, где торговали купцы, приплывшие из-за моря. Здесь прилавки ломились от диковин: бус из фаянса и стекла, сосудов причудливой формы, заморских тканей.       Его цепкий взгляд сразу выхватил непривычный предмет — старинное бронзовое зеркало, выполненное в виде полукруга. Оно лежало на бархатной подушке и, казалось, не отражало свет дня, а скорее само излучало прохладное сияние далеких звезд. Форма была непривычной, а работа действительно тонкой, ярко выделялась на фоме других побрякушек. По полукругу вдоль идеальной зеркальной поверхности вились нежные литые узоры, словно нарисованные кистью художника. Изящная вязь, обрамлявшая безделушку, притягивала взгляд. Потифар поднял его и покрутил в руках. Обратная сторона была испорчена грубо процарапанными в бронзе надписями. Но, не смотря на неаккуратность самой гравировки, иероглифы были выведены ровными столбцами. Явно опытной рукой, не один год изучающей искусство каллиграфии. Края надписи были затёрты временем и сглажены годами.       — Сколько ты хочешь за него? — бросил он торговцу, не отрывая взгляда от находки.       — Это не простое зеркало, мой господин, — льстиво начал торгаш, — Оно принадлежало китайской принцессе, разлучённой со своим возлюбленным мужем. И когда-то было разломленно на две половины. По этим половинам влюбленные смогли отыскать друг друга и вернуться домой. Они прожили вместе ещё сорок лет и больше никогда не расставались! Это символ вечной любви.       И торговец процитировал стихи, написанные на обратной стороне мужем красавицы, которой это зеркало некогда принадлежало.       Потифар выслушал его с легкой усмешкой. Если присмотреться, то надпись была даже милой — несла в себе печать искренности минувших в веках чувств чужой любви и ни сколько не портила дорогое изделие. Всё же вещь была качественной и необычной. Как раз годилась на подарок его драгоценной жене, порадовать её милой безделицей и развлечь интересной историей. Он не стал торговаться. Да и в истории торговца он не сомневался. Патифар был не тем человеком, которого можно было надуть пустыми байками. О его добросовестности, честности, добродетели и любви к жене знали все. И подарки привозили ей самые достойные со всего света, не рискуя обманом или подлогом продать пустую побрякушку. Ведь и наказал бы за подобное начальник царских телохранителей тоже добросовестно, со всем старанием.       Торговец, довольно потирая руки, тут же достал небольшие весы и набор каменных гирек. Потифар молча вынул из кожаного мешочка на своем поясе несколько небольших серебряных колец шенти и отдал продавцу. Тот бережно положил их на чашу весов и стал подбирать гирьки, бормоча себе под нос расчеты.       Едва сделка завершилась и зеркало перекочевало к сопровождающему господина слуге, как к начальнику телохранителей подскочил другой торговец — смуглый караванщик в пыльной полосатой одежде. Он давно топтался неподалёку и явно ожидал, когда начальник царских телохранителей освободится.       — Не желает ли многоуважаемый господин взглянуть на рабов с севера? — почтительно проговорил он. — Мой караван доставил их из Речену, что за Синаем, прямиком из земли Ханаанской. Рабов еще не выставляли на торг, но я подумал, что такому благородному и образованному мужу наверняка может приглянуться кое-что из нашего товара.       Сегодня Потифар был настроен благосклонно. Он милостиво кивнул, позволяя сопроводить себя к рядам с рабами, которые стояли под навесом, спасаясь от палящего солнца.       В конце концов найти хорошего слугу всегда было непростой задачей. Возможно, боги вели его на рынок, чтобы спасти чью-то бренную душу и отблагодарить за этот достойный поступок своего праведного последователя. Ведь не во всякой семье к рабам относятся с подобающей заботой и достаточной милостью. В его доме рабов не били, одевали соответственно статусу хозяина и вдосталь кормили. Мужчина никогда даже не задумывался издеваться над несчастными, памятуя, что те тоже живые создания. Что, впрочем, не мешало использовать их по назначению — у каждого было свое дело и занятие. Бездельников Потифар презирал так же сильно, как и лгунов.       — Взгляните вот на этого, — тут же представил ему товар работорговец. — Он обучен грамоте, знает несколько языков и за весь путь не доставил нам ни каких хлопот. Его зовут Юсуф, господин.       Раб сразу понравился Патифару. Даже будучи тощим и заморенным, тот держался достойно, не как крестьянин или воин. Под налётом усталости и пыли проглядывали красивые, возможно даже благородные, черты лица. В нём было видно человека с образованием, знающего себе цену, но не кичащегося собственной значимостью, а смиренно ожидающего постигшей его участи. На его тощие щиколотки были надеты тяжелые, почерневшие от времени кандалы. Но даже в них он казался не пленником, а потерявшимся путником, по воле рока оказавшимся на дне жизни.       — В моем доме тебя обеспечат всем необходимыми и не будут наказывать понапрасну, — ровным тоном сказал Потифар, глядя ему в глаза. — Готов ли ты служить мне верно?       Раб встретил его взгляд, и на его лице появилась открытая, светлая улыбка. — Я с радостью пойду к тебе в услужение, господин. Я видел тебя во снах, объединивших наши судьбы.       «Блаженный…» — мелькнуло у Потифара в голове. Но в этой ясности и странной уверенности была какая-то притягательная сила. — В моем доме тебя не тронут, — твердо сказал он, а затем обернулся к торговцу: — Я беру его.       — О, мудрейшее решение, господин! — обрадовался торговец. — Вы не пожалеете! Он не простой раб! Говорят, он даже пишет стихи.       Но Потифар, не желая слушать льстивые похвалы, жестом остановил его. Молча достал несколько шенти, и протягивая их в руки торговцу, отдал распоряжение: — Пусть его отмоют, накормят и доставят ко мне прилично одетым.       Его взгляд еще раз скользнул по юноше, застывшему в своих кандалах, словно в веригах с невозмутимым спокойствием. «Блаженный… или… избранник богов?» — пронеслось в голове. Если торговец предложил его именно ему, Потифару, минуя открытые торги, значит, в этом рабе и вправду было нечто особенное, что не каждый мог разглядеть или оценить. И уж точно дело было не только в красоте — иначе юношу уже давно бы прибрали к рукам те, кто ценит в рабах лишь телесную оболочку, как распутницы, которым мало своих мужей, или овдовевшие аристократки. Ведь каждый в Кемете знал, что Потифар верен своей жене и благочестив в помыслах, потому Потифару никогда не предлагали красивых рабынь.       Мысль о том, что, возможно, сама судьба через этого торговца подводит ему слугу, который станет не просто работником, но чем-то большим, на мгновение показалась Потифару заманчивой. Дом его был образец благочестия. И если уж боги посылают ему такого необычного раба, то это не просто удачная покупка, а некий знак — испытание или награда за праведность.       — Отнеси подарок госпоже, и обязательно перескажи ей историю зеркала, рассказанную торговцем, и стихи, что здесь нацарапаны, — велел он сопровождающему слуге.        А затем Потифар с чувством исполненного долга направился прочь от рыночного шума назад, в Пер-аа.       Район между северным храмовым кварталом и южным «Великим домом» был Миром Избранных, обителью знати. За этими стенами царила иная жизнь — тихая, размеренная и прохладная. Улицы здесь были шире городских.       Стены домов сложены из сырцового кирпича, но непременно побелены известью, что было знаком статуса. Маленькие, высоко расположенные окна были забраны ажурными каменными решетками, отбрасывающими на отполированные полы причудливые узоры.       Тень, падавшая от высоких стен, была не прохладной, а душной, почти осязаемой, пахнущей пылью, сладковатым кипарисом, медом, дорогими благовониями, смешанными с запахом раскаленного камня. Тишину нарушали шаги стражи и приглушенные звуки из-за стен домов: отрывистые команды надсмотрщиков во внутренних дворах, плач ребенка, звон посуды. Изредка улицу пересекали члены семей знати в паланкинах, сами вельможи и их слуги, бегавшие по делам своих хозяев, или группы рабов, согнувшись под тяжестью корзин с провизией или кувшинов с водой. Их босые ступни, покрытые серой пылью и старыми мозолями, привычно и быстро перебирали по раскаленным плитам мостовой. Некоторые, кому повезло больше, были обуты в простейшие сандалии из волокон папируса. От рабов исходил тяжелый запах пота, смешивался с остальными ароматами.       За высокими увитыми виноградом стенами скрывался прохладный внутренний двор, и большой сад с прудами и аллеями, словно настоящий оазис.       Зулейха в жаркий полдень находилась в купальне, смежной с её женскими покоями. Комната, пропитанная ароматом миры и защищенная толстыми стенами от дневного зноя, тонула в благородном полумраке. Единственный луч солнца, пробивавшийся сквозь резную каменную решетку окна под потолком, падал на воду в купели и мягко отражался в золотых браслетах, сложенных на низком столике из черного дерева. Купель небольшой глубины была выдолблена из цельного блока полированного гранита. Рабыни уже наполнили её прохладной нильской водой с несколькими горстями лепестков голубого и белого лотоса. Цветы плавали на поверхности, словно живые самоцветы.       Пол вокруг, выложенный отполированными плитами песчаника, был сухим и приятно холодным. На алебастровой подставке ждали своего часа сосуды с драгоценными маслами — мирровым, кедровым, льняным.       Зулейха медленно ступила в воду. Мурашки пробежали по ее коже от контраста жаркого воздуха и прохладной влаги. Она опустилась, откинула голову на гладкий каменный край и закрыла глаза. Эта комната была ее убежищем, миром, пахнущим водой и дорогой косметикой, где она могла на время забыть о духоте и пыли большого города за стенами.       На циновке у купели, держа в руках тонкий алебастровый сосуд с благовонным маслом, на коленях сидела юная служанка. Исполненная наивного восторга, с восхищением наблюдя за Зулейхой, она в нетерпении ёрзала, не в силах удержать любопытства.       — Госпожа, вы только взгляните на подарок повелителя! — не сдержалась она, указывая на бронзовое зеркало, лежавшее на низком столике вместе с золотыми браслетами.       Зулейха лениво приоткрыла веки. Взгляд ее скользнул по бархатной подушке с даром её мужа, затем по сияющему лицу служанки. Протянув руку, она взяла бронзовый полукруг, исписанный иероглифами. Он был похож на раскрытый веер, а скол был настолько идеально ровным, что казалось, будто его так и отлили половинкой. На обороте она провела пальцем по процарапанным строчкам.

«Вы оставили меня со своим сломанным зеркалом.

Теперь зеркало вернулось, но не Вы.

Я больше не могу видеть своё отражение в зеркале,

Только яркий лунный свет, но не Вас».

      — Это прекрасная романтическая история! — воскликнула молоденькая служанка, желая еще раз повторить эту легенду, и слова полились из нее, как вода. — Это зеркало любви! Оно принадлежало китайской принцессе, разлученной с мужем… Его разломили пополам, и влюбленные нашли друг друга спустя годы! Сюй Дэян написал эти стихи для своей Лэчан, которую забрал к себе могущественный министр! Она была так расстроена, что перестала есть и пить в тоске по любимому. И тогда сердце министра дрогнуло и он позволил влюблённым встретиться, а затем вернул Сюй Дэяну его жену, и даже дал им денег. Они вернулись в свой родной город и там прожили до старости и никогда больше не разлучались. Разве это не восхитительно? Ваш муж так любит вас! Словно тот самый Сюй Дэян свою принцессу!       Зулейха слушала этот лепет с тем снисхождением, с каким взирают на возню муравьев. Ее губы тронула холодная, почти невинная усмешка.       — Глупая девочка, — тихо проговорила она, и ее голос прозвучал ясно, как звон хрусталя в тишине. — Я слышала совсем другую историю. Министр Ян Су, узнав что в городе появился бывший муж его наложницы, велел гнать его палками. Он сказал, что никогда не отдаст какому-то попрошайке то, что принадлежит ему по праву. А саму Лэчан — продолжила она, видя, как бледнеет служанка, — затащил в свои покои, чтобы на деле показать, кому ее тело и преданность принадлежат теперь. Он склонил её к покорности, но в итоге она заболела, зачахла и умерла. Ян Су, насмехаясь над их бесполезной любовью, отдал её тело и этот осколок назад её мужу. И даже оплатил похороны, достойные принцессы. А Сюй Деян умер на её могиле. Тощий, как скелет, обтянутый кожей. Об этом тоже сложили грустную историю о дервише, бродившем за стенами города и умоляющем о встрече с прекрасной наложницей богатого господина. И эта история гораздо больше похожа на правду, чем ваша романтическая чушь.       — Нет! — вскрикнула служанка, и ее глаза наполнились слезами. Видя это, Зулейха почувствовала странное удовлетворение, жестом велев ей начать разминать свои плечи благовонным маслом.       — А ещё я слышала, что им даже позволили встретиться, — продолжила она, смягчая голос до ядовитого шепота, — Лэчан, увидев на пороге нищего, обносившегося, бывшего мужа, содрогнулась от отвращения. И сказала, что теперь принадлежит другому и не собирается покидать дом богатого министра, чтобы жить с голодранцем не способным себя прокормить. Небось, непутёвый Сюй Деян после этого продал зеркало торговцам, или променял на еду. В любом случае эти стихи — всего лишь жалобный вопль брошенного мужчины.       Ее версия истории была безжалостной и правдивой, как песок пустыни. Зулейха не верила в любовь. Кому нужны все эти глупости? Разве может нелепое чувство сделать тебя счастливой? Счастье — это жить сытой жизнью, окружённая роскошью и почётом. Иметь больше возможностей, чем у других. Читать книги, восхищаться музыкой и поэзией. Не страдать от тяжких трудов и не мучиться вопросом о том, хватит ли тебе денег на покупки. Счастье для нее было синонимом безопасности, власти и уважения, порожденных богатством. Все эти сказки о любви были для тех, у кого не было ни того, ни другого, ни третьего.       Но отблагодарить заботливого мужа все же следовало. А то он, чего доброго, обидится, и она потеряет его благосклонность. Эта мысль была такой же практичной и неоспоримой, как необходимость дышать.       — Довольно, — капризно молвила она, выходя из воды. Капли стекали по ее гладкой коже на прохладный камень пола. — Скоро вечер. Готовьте мои покои и лучшие благовония. Господин вернется, и я должна быть безупречна.       Она еще раз полюбовалась обломком зеркала и своим отражением в нём. Холодная поверхность была приятна на ощупь. Из глубины отполированной бронзы на нее смотрела прекрасная девушка с пустыми бездушными глазами, лишёнными жизни и способности чувствовать. Зулейха нахмурилась, и ее отражение нахмурилось в ответ, словно обвиняя ее в холодности и предвещая беду.