Сломанное зеркало

Нет способа, позволяющего контролировать

последствия твоих действий. Жизнь — это безличное

течение, и ты не можешь контролировать ни свою, ни

чью бы то ни было жизнь.

      Утренние лучи, пробиваясь через ажурные решетки в стенах, золотили выбеленный пол. На теплом камне, вытянувшись в струнку, грелась довольная кошка. Её бока равномерно поднимались и опускались, а полуприкрытые глаза излучали вселенское довольство. Коты считались земными воплощением то богини Бастет, то грозной Сехмет, носителями ба, души самой богини. Убийство кошки, даже непреднамеренное, каралось смертью, что давало им право быть полноправными хозяевами не только этого дома, но и всего спящего города за стенами.       Воздух в покоях мужа был застоявшимся и сладким — пахло вчерашним вином, дорогими благовониями и сном. Зулейха, с наслаждением чувствуя на коже прохладу тончайшего льняного платья, выскользнула из опочивальни. Ее подъём был продиктован не столько необходимостью, сколько удушающей скукой, которая каждый день начинала давить на грудь. На прикроватном столике, в пыльной полосе света, тускло поблескивала позабытая половинка бронзового зеркала, напоминая о нелепой сказке, в которую никто, кроме глупых служанок, не верил.       Сделав всего пару шагов, она замерла и обернулась. Почти у выхода, в полосе света, падающей из дворика, она заметила его — новый раб сидел на корточках у стены, неподвижный, замеревший к ней спиной в неудобной позе, словно глиняная фигура, или каменная статуя одного из богов. Хотя эта мысль в миг стала противной, смешиваясь со страхом осквернения. Зулейха упрекнула себя и вознесла краткую молитву с извинениями. И тут стоило бы уйти, но злосчастный раб словно приковал к себе её внимание. Взгляд зацепился за миловидное лицо молодого человека, изнурённое и высушенное тяготами путешествия в караване, но не потерявшее внутреннего умиротворения и уверенности в себе.       Не наглой напыщенности, к которой были склонны люди, знакомые ей. А спокойствие человека, знающего, себе цену и не переживающего о собственной судьбе.       Зулейха, привыкшая к тому, что рабы при ее появлении замирают в подобострастии, недовольно нахмурилась. Как он смел игнорировать её присутствие?! Ее будто кольнуло что-то острое в самое сердце, не давая двинуться с места.       Она окинула холодным оценивающим взглядом спину раба, каким осматривала новый сосуд для вина или кусок ткани. Юноша был худ, но в осанке не было привычной жалкой приниженности. Его безмятежность была похожа на спокойную гладь вод Нила в жаркий безветренный день, когда каждый от зверька до человека старается экономить силы, и только воды великой реки безмятежны и уверены в своём будущем. Эта отрешенность от всего мирского показалась Зулейхе вызовом.       — Встань, — прозвучал её взволнованный и резкий голос, рассекая утреннюю тишину. Она сама не ожидала такой грубости в своем тоне, но раздражение, внезапное и жгучее, душило её изнутри.       Юсуф повернулся. Его тёмные глаза на мгновение удивлённо распахнулись, глядя на неё, прежде чем он почтительно опустил их и без суеты поднялся на ноги. В его движениях не было ни страха, ни спешки.       — Кто ты такой? — спросила она, чувствуя, как гнев закипает в ней от одного его вида. Хотелось заставить его задрожать, или просто двигаться и подчиняться. Поставить на место и стереть с лица это спокойствие. Увидеть, как он затрепещет перед ней, как и положено рабу.       — Юсуф, моя госпожа, — его голос был тихим и удивительно мелодичным. Отвечая он сложил руки в почтительном жесте. — Братья продали меня торговцам, посчитав, что я приношу в дом раздор. А те, в свою очередь, предложили вашему многоуважаемому мужу, чье имя славится справедливостью, выкупить меня в свое личное пользование. Я молюсь Создателю, чтобы быть ему полезным, и по его просьбе перебираю бумаги, присланные из Пер-аа.       Он был безупречно вежлив: каждое слово было пропущено через сито почтения. Низко склонял голову, не смея смотреть ей в глаза. И это выводило Зулейху из себя ещё больше. Она нервно дернула губами, желая нагрубить в ответ, приказать выпороть этого наглого раба, ударить, растрясти, словно тряпичную куклу. Увидеть хоть что-то на его неприступно спокойном лице, кроме этой отрешённости и холодности. Она сама не понимала, что её могло зацепить в этом мальчишке.       Зулейха сжала пальцы так, что побелели костяшки. Ей нечего было возразить. Не было ни единой зацепки, чтобы уличить его в дерзости или непочтительности. Словно пытаясь отряхнуть с себя невидимую пыль, она резко взмахнула складками своего калазириса и, не проронив больше ни слова, удалилась в собственную опочивальню. Но недовольство от этой встречи и разговора не давали ей покоя.       День, начавшийся так странно, тянулся невыносимо медленно. Зулейха распоряжалась служанками, разбирала новые ткани тончайшего льна, доставленные из Сидона. Но как бы ни пыталась она забыть об этом глупом рабе, ее мысли вновь и вновь возвращались к нему, поднимая из глубин памяти все подробности и мельчайшие детали их встречи. Обнажённая спина, безупречный профиль, пряди волос, рассыпавшиеся по плечам. Даже разглаживая приятно-холодный на ощупь виссон её нового платья, она думала только о том, каковы эти волосы и кожа на ощупь. Ее разум был далек от драгоценных тканей, благовоний и украшений. Она, словно одержимая, не могла выбросить порочные мысли из головы.       Образ юноши с глазами, полными обречённого смирения, и голосом, звучащим как едва знакомая музыка, въелся в ее сознание. Жгучее, необъяснимое раздражение от той встречи тлело в ней, как уголек в золе, готовый вспыхнуть при каждом новом столкновении с ним. И встречи эти вдруг стали непрошенными, но желанными до едкой, разъедающей нутро необходимости.       Зулейха снова и снова ловила себя на мысли пройтись по дому, чтобы хоть мимолётно столкнуться с новым рабом своего мужа. Позже, уже ближе к полудню, когда солнце уже начинало нещадно опалять плоские крыши, она вспомнила о забытом зеркальце. И, спохватившись, стремительно, почти бегом, покинула гинекей. Зулейха вернулась в покои мужа. Спальня, залитая теперь жёстким вертикальным светом, казалась чужой.       Раб всё ещё был там, но уже не сидел над бумагами, а словно статуя, замер посреди комнаты, держа в руках её подарок.       Лицо его выглядело ещё более отрешённым и удивлённым. Он водил пальцем по бронзовой поверхности и что-то неразборчиво шептал, словно разговаривал с призраком, или со своим отражением.       — Как ты посмел прикоснуться к моим драгоценностям?! — взвизгнула Зулейха, впадая просто в неконтролируемую ярость и готовая казнить его тут же на месте! — Безродная тварь! Я велю вырвать тебе руки!       Потифар, возвращаясь со службы и заслышав крики, тут же вбежал в свои комнаты, готовый броситься на защиту жены.       — Что здесь происходит? Ради самого Ра, что случилось? — строго спросил он, оглядывая нового раба и собственную жену.       — Он проник в твою спальню и взял моё зеркало — твой драгоценный подарок! Его нужно немедленно наказать! — задыхаясь от переполнявших её чувств словно одержимая кричала Зулейха.       Потифар подорвался к совей жене, которая мелко дрожа, расхаживала полукругом возле Юсуфа, и обнял ее. Она недовольно вырывалась, продолжая неистово испепелять взглядом раба.       — Как он смеет?! Накажи его! Сейчас же!       Потифар гладил ее голые плечи, нечасто его любимую можно было так вывести из равновесия, поражённый такой реакцией, он, прищурившись, взглянул на Юсуфа.       — Зачем ты присвоил мой подарок?       Солнечный луч, падавший с небольшого окна под самым потолком, мягко освещая комнату, лёг горячей полосой на плечо Юсуфа, но он, казалось, не чувствовал его жара. Раб стоял, слегка склонив голову, но не в обычной покорности, а будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. Он понимал, что промедление подобно смерти, что каждая секунда молчания кричит о его виновности, но найти верные слова, заставив себя вернуться к реальности сквозь этот хаос смятения, было невыносимо трудно.       Юсуф медленно перевёл взгляд на лицо господина. Казалось, для этого потребовалось огромное усилие.       — Я не присваивал его, мой господин. — Он сделал едва заметную паузу. — Я вошёл, как вы и велели утром, чтобы забрать свитки для архива, и оставить те, что от номарха Верхних Земель. Зеркало… госпожа его забыла. Я поднял его, чтобы передать прислуге…       Раб запнулся. Его взгляд был словно виновато опущенным. Но Зулейха ясно видела, что на самом деле он всё ещё смотрит на зеркало, а не проявляет почтение и раскаяние.       — Так почему не передал? — мягко, но настойчиво подтолкнул его Потифар, обнимая Зулейху чуть крепче, чувствуя, как она замирает в его руках.       — Не смог его не рассмотреть, — честно выдохнул Юсуф и опустил голову ниже, на сей раз в знак почтения и, возможно, смущения. — Прошу прощения за свою нерасторопность.       — Всё верно. Я сам просил тебя зайти ко мне, — успокоился Потифар, про себя отмечая странность всего происшествия в целом. Поведение Юсуфа больше говорило о растерянности, чем о воровстве. Он повернулся к жене, всё ещё жмущейся к нему. Её гнев, казалось, немного схлынул.       — Видишь, моя Хатхор? Забери подарок и не тревожься, это случайная нелепость, — подтолкнул он жену к Юсуфу. — Никто не посмел бы покуситься на твоё. Теперь дай покой своей ба. Я буду занят до позднего вечера, а ты иди, отдохни. Ужинай без меня и не скучай.       После этих слов Потифар махнул рабу в знак того, что инцидент исчерпан, развернулся и скрылся в глубине спальни. Его шаги быстро затихли за тяжелой деревянной дверью.       Во внезапно наступившей тишине, Зулейха, сверля гневным взглядом обидчика, протянула руку за своим зеркальцем.       Юсуф не дышал, замерши на вдохе, и растерянно, почти неосознанно смотрел прямо ей в глаза. Он вложил кусочек бронзы в протянутую ладонь. Их пальцы соприкоснулись и она вздрогнула от щемящего, рвущего душу на части, чувства смутной тревоги...       Юсуф рвано выдохнул, и выдох его был больше похож на беззвучный стон. Все его тело неестественно вытянулось, как струна, сметая в одно мгновение ту невозмутимую стену спокойствия, за которой он скрывался. Лицо побелело, глаза, полные невыразимой муки и нежности, расширились. Он непроизвольно сделал шаг вперед, забывая обо всём на свете, готовый что-то сказать. Рука сама вновь потянулась к зеркалу, будто к живому существу.       Зулейха, охваченная первобытным страхом неведомого, испуганно отпрянула, отдернув руку с зеркалом к груди. Это движение словно окатило Юсуфа ледяной водой, и он резко закрыл рот, будто откусывая собственный язык. Она ещё успела поймать его полный смятения и ужаса взгляд. В нём читалась боль и жгучий стыд за эту непроизвольную слабость. Затем, сгорбившись, будто под невидимой тяжестью, раб опустил руку. Низко склонил голову и, почти не глядя под ноги, поспешно вернулся за свой столик со свитками и глиняными табличками, больше не произнеся ни слова и не смея обернуться на свою госпожу.       Зулейха стояла на том же месте, сжимая в ладони холод бронзового зеркала. Сердце бешено колотилось где-то в горле, отдаваясь гулом в ушах. Гнев, любопытство, обида — все эти знакомые, почти привычные чувства растворились без следа, уступив место чужой, необъяснимой боли и такому же чужому, глубокому сожалению. Она не понимала, что между ними только что произошло, и всё это пугало и одновременно притягивало её к новому рабу мужа...       Он смотрел на неё так, как никто и никогда раньше. Словно влюблённый на свою вторую половинку. И эти чувства не были радостными и легкими, как та любовь, про которую говорят глупцы. Она смутно видела, что эта история, в его взгляде, о трагической любви, о обречённых людях. Она не могла поверить, что можно так глубоко чувствовать, так сильно любить кого-то. И сейчас, открыто посмотрев на госпожу, Юсуф взглядом сказал больше, чем словами или делом: словно он не мог найти оправданий ни ей, ни себе, потому что они всё равно были разделены...       Это ощущалось горячечным бредом. Каким-то мороком, навеянным жарой и жаждой. Зулейха не могла объяснить всё даже себе самой.       Обрывок нелепой истории торговца всплыл в памяти: «Символ вечной любви». Тогда это вызвало лишь презрительную усмешку, теперь же эта фраза обожгла ее, как раскаленный металл.       Это было не просто зеркало. И Юсуф был не просто рабом.       Но подобная мысль была настолько чудовищной, настолько ломающей все устои её мира, что Зулейха с силой, достойной её характера, тут же выбросила её из своей головы. Она резко развернулась и вышла из покоев, стараясь заглушить топотом своих сандалий навязчивый шепот воспоминаний о произошедшем. Решила забыть обо всём: зеркале, истории с ним связанной, и о существовании этого странного нового раба.       Но где-то внутри бил молоточек знания, что это уже невозможно.