Сломанное зеркало

Не переживайте по несбыточному. Совершение

ошибки — это не великое преступление. Не позволяйте

им портить вашу жизнь. Не позволяйте негативу

занимать мысли. Нет ничего плохого в ошибках!

      Сюй Дэян приходил в себя тяжело. Губы и горло пекло от жажды. Едва он шевельнулся, к его губам тотчас поднесли прохладную чашу с горьковатым отваром.       Сделав несколько глотков, Дэян понял, что даже такое нехитрое дело отняло у него почти все силы, и он снова обмяк на подушках. Но глаз закрыть себе больше не позволил.       — Лэчан… — прохрипел он, царапая сухими звуками собственное горло.       Сознание тут же подкинуло ему: её испуганные глаза, дрожащие пальцы, сжимающие его руки и тот последний взгляд, которым они обменялись. Он бы тут же вскочил с постели, если бы не пронизывающая всё тело боль, тошнотворная, такая, какую он никогда за свою жизнь не испытывал. И слабость. Парализующая, будто он совершенно не способен шевелиться.       Как же ему хотелось увидеть Лэчан! Понять, как она? Жива ли? Всё ли у неё хорошо? Он бессмысленно напрягал шею, пытаясь оглядеться и понять, где находится, но незнакомые покои приводили его в замешательство.       — Тише, тише, мой юный друг, — с улыбкой похлопал его по руке старик Цзян Цзун и снова попытался напоить. — Она жива и благополучна. Их с братом вывезли в столицу Северной Суй, но сохранили обоим жизни. Всё обошлось без казней и ненужной крови.       Сюй Дэян вспомнил, что именно этот человек привёл захватчиков в его покои, и начал активно сопротивляться. Но сил на это у него совершенно не осталось.       — Ну-ну, не стоит так буйствовать, — раздался другой голос, тоже знакомый, но меньше всего сейчас, рядом с собой, он ожидал услышать именно его. Что делать здесь, в захваченной империи, великому Юань Кую из Западной Лян? Хотя и той ведь уже не существовало…       — Предатели… — снова попытался заговорить Дэян, остервенело вглядываясь в бесстыжее лицо Цзян Цзиня.       Куй лишь усмехнулся и помог старику Цзян Цзуну напоить раненного лекарством.       — Вам вредно говорить и шевелиться. Вы потеряли много крови. Мне пришлось наложить швы, но рана не опасна. Вам очень повезло! А ещё повезло, что я был во дворце. Всех лекарей призвали помогать раненым солдатам на границах. Вас могли просто не успеть спасти.       Так, тихо ведя беседу о произошедшем, Куй и Цзун обмыли, перевязали раны больного и снова уложили его в постель.       — Вы считаете нас предателями, — спокойно говорил седой старик, усаживаясь удобней. — И вам, вероятно, будет сложно понять мой поступок, ввиду вашей юности и бушующих внутри страстей. Но мы с Юань Куем и Чэнь Шубао спасли то, что могли. Так, как могли.       Цзян Цзун старчески покивал сам себе, страдальчески поджав губы, и продолжил.       — Книги и свитки, ценные произведения искусства и древности, собранные императором за все годы его правления — всё это мы сумели сохранить для потомков. И пусть дворец и павильоны разграблены, но мужественное решение Шубао не оказывать сопротивления и не давать дозволения своим генералам вступать в сражение спасло множество жизней и то малое, или, может, самое нужное, что понадобиться будущим поколениям.       Сюй Дэян в ужасе округлил глаза и снова попробовал приподняться с постели, но Юань Куй с силой надавил ему на плечо, прижимая к матрасу.       — Не имеет значения, кто стоит у власти, если народ сыт и благополучен, а наши ценности, на алтарь которых все мы сложили свои жизни, так же тверды, как и раньше, — произнёс он.       — Люди сохранили свои жизни и семьи. Часть земель будет отдана в казну новой империи, но всё же даже аристократия сохранит свои богатства и почти не понесёт ущерба. Это стоило того, — уверенно продолжил Цзян Цзун. — И те, кто противился воле своего императора, лишь глупцы, слепо тыкающиеся в препятствия на жизненном пути, не видя общей картины. Они отдали свои жизни и разрушили свои семьи бессмысленно.       — Лэчан… — снова простонал Сюй Дэян и обречённо уставился в потолок.       Ему была безразлична судьба остальных — его любимая сейчас не с ним, а в далёкой чужой стране, она совсем одна. Как же так? Она же не свиток, не драгоценная ваза, не изящное украшение — она не достояние государства, а живой человек…       — Шубао всегда хотел, чтобы она была счастлива. Заботился о ней, и не возражал вашему браку лишь от того, что не желал ей только страданий плена, — сочувственно похлопал его по руке Цзун. — Ваше счастье было обречено, но это чудесно, что оно у вас было. Шубао тебе благодарен, что ты подарил его сестре возможность узнать, что такое настощая любовь.       — Принцессу Лэчан забрали в качестве военного трофея. Её не смогут отпустить, как кровную родственницу престола. И держат, чтобы деморализовать остатки бывшей империи Чэнь и предотвратить возможные восстания. Не все генералы согласны были просто сдать свою страну. Если бы у них была принцесса Лэчан или другой представитель королевской крови, то они вполне могли бы сплотиться и попробовать отбить Южную Чэнь у захватчиков. Поэтому и всех наложниц с детьми императора так же забрали в столицу Суй, — обречённо поведал ему учитель Куй.       Сюй Дэян не мог ничего сказать, но в глубине души он протестовал против этого. Лэчан принадлежала ему! Она была его душой, предназначением самой судьбы! Как мог он согласиться с тем, что её свобода и жизнь, отданные братом врагу, стоили благополучия целой империи? А как же выбор самой Лэчан? Готова ли она была на это? Знала ли, что ждёт её в будущем? Или Шубао решил всё в одиночку?       Едва встав на ноги, Дэян отправился на поиски своей прекрасной жены. Лэчан была захвачена в плен, но обломок зеркала грел его душу надеждой, что он отыщет её и они снова будут вместе.

***

      — Пусть, я умру, но мои труды, моё бессчётное количество сборников самых выдающихся умов, будут храниться вечно. Я создал память народа и всего человечества, которая будет передаваться из поколения в поколение! Формировать молодые умы и дарить им возможность видеть больше, чем просто суетность жизни, — вот к чему стоит стремится! — в очередной раз ответил Шубао.       Ян Цзянь безумно рассмеялся, и, криво улыбаясь, продолжил:       — Ты считаешь великими творениями этот мусор? — подхватил он один из свитков и с садистским удовольствием медленно изорвал его в мелкие клочки.       Он повторял это снова и снова, уничтожая один свиток за другим, и каждый раз вздрагивающее лицо Шубао было для него слаще любых побед, которыми он прежде благовейно наслаждался. Император Ян Цзянь много кого повидал на свете, но впервые он видел такого глупого и смешного человека.       — Нет никого в империи Суй, кому был бы интересен император Шубао как творец. Ни одного человека, который оценил бы эту писанину и поговорил о так лелеемой тобой литературе. И нет больше Южной Чэнь и тех, кто подобострастно ползал перед тобой, готовый рыдать, восхваляя всю эту ерунду!       Пленник молча следил за его руками, отчаянно пытаясь понять, что именно уничтожают, вспоминая, есть ли копии… Император Суй вновь и вновь подтверждал своими действиями то, что творения Шубао ничьи сердца не тронули, а что может быть худшим наказанием для поэта?       Сломать последнего представителя династьи Чэнь было величайшей целью императора Суй и ярым его желанием, с тех пор, как он ознакомился с «творчеством» поэта-Шубао. Было стыдно видеть, как великим народом Хань управляет такой шут на троне. Писака, воспевающий «великие лиры» поэзии и увлекающийся всем, только не управлением государства. Шубао был живым оскорблением самой идеи власти.       — Мне доставляет огромное удовольствие видеть, как ты страдаешь, — Ян Цзянь наклонился к нему, и вновь безумная улыбка озарила его лицо. — Как больше не можешь делать то, что считал достойным. Мы сломаем саму суть тебя — ты больше никогда не сможешь творить. А если посмеешь… — он швырнул в жаровню целый фолиант, и пламя жадно лизнуло страницы, — то всё это умрёт здесь, вместе с тобой.       Да, Южная Чэнь прекратила своё существование, но Ян Цзянь не льстил себе — это не было ни заслугой его стратегии, ни боевым достижением его генералов. Шубао отдал страну в его руки добровольно, без всякого давления. И внутри, вопреки всему, засело чувство досады и побеждённости. Униженности перед врагом — над ним и его усилиями посмеялись. Восемь лет подготовки и планов! Зачем?       — Я велю топить печи твоей «великой библиотекой». И все твои старания обратятся в пепел, годный лишь на удобрение полей.       — Ты не можешь этого сделать! — в ужасе отшатнулся Шубао. — Была договорённость! Я выполнил своё: сдался. Так и ты сдержи слово, сохрани культурное наследие, это очень важно… Ты дал слово! Ты дал слово, что не станешь разграблять мой народ и мои земли.       Возмущению и праведному гневу его не было предела. Он искренне думал, что есть непересекаемая черта. У всех людей. Что нельзя даже «помыслить» о таком злодеянии над литературными творениями… Он судил людей по себе и считал, что Сын Неба, истинно достойный трона, не может следовать дорогой слепых разрушений. Шубао поражался тому, что не все императоры духовно обогащены.       — Сжигание книги — грех больший, чем убийство… Это уничтожение своего будущего! Многих людей и поколений, которые будут жить после нас! Ты не осмелишься! — дрожащим голосом на высоких нотах возразил Шубао.       На что в ответ Ян Цзянь во весь голос рассмеялся громким оглушительным звоном.       — Я? О нет, конечно, я не стану заниматься этим, — он радушно обвёл рукой зал, заваленный бумагами и книгами. — Ты сам будешь жечь их! Или умрёшь в холоде! — И тут же теряя интерес к пленнику, он обратился к слугам — Не топить эти комнаты. И вынести отсюда всё, что может гореть, кроме библиотеки и свитков. О, и принесите ему чистые листы бумаги. Пусть творит, если не может иначе. А потом — пусть греется плодами своего гения.       Чэнь Шубао не знал… Не мог знать, пока его не пленили, пока он не оказался единственным живым существом в этой холодной пустоте, в этом безлюдном зале, где его творения никто не мог ни прочесть, ни восхититься. Они никому не были нужны. Но вскоре он узнал, что тело его сильнее души. Что жажда выжить сильнее внутренних убеждений, и как же каждый раз был приятен этот тёплый маленький огонёк, согревающий руки. Вот только с каждым днём он ощущал, как слабеет его дух и разум, как он теряет самого себя среди многочисленных насмешек, бесконечно вырывая любовно исписанные листы бумаги и поджигая их в жаровне.       Он был сломлен и раздавлен. И так и не узнал, что часть его библиотеки, самые ценные свитки, были тайно спасены. Ученые и придворные рисковали жизнью, чтобы труды императора Чэнь Шубао и других писателей того времени не затерялись среди разгрома. А то, что было уничтожено, восстанавливали по памяти. Золотой век культуры Хань прекратил своё существование, но не сгинул бесследно.        Принцесса Лэчан же была так прекрасна, что не смотря на явные отрицания Южных идеалов и возносимой ими красоты, Ян Су — бывший генерал и брат действующего императора — потребовал её себе в наложницы.       Он обратил на неё внимание сразу — юная распутная прелестница должна была скрасить его тихие годы на пенсии. И зорко следил, чтобы никто не смел приближаться к ней всю дорогу обратно на родину.       Лэчан не спала ночами, ей всё чудился этот злостный клинок, пронзивший мужа. Она не могла поверить, что он погиб, и хотела узнать, что с ним. Вдруг он нуждается в помощи?       По прибытию в столицу жизнь Лэчан почти не изменилась. Принцесса была по-прежнему окружена слугами и роскошью дворца. Обряжена в шелка, досыта накормлена самыми изысканными блюдами. Только внутри была пустота. Она снова и снова вспоминала любимого. И кровь… Казалось, она была повсюду. Шли дни, но новостей не было. Оттого ей было всё печальнее, ночами она горько плакала, ей хотелось верить в лучшее, но сердце содрогалось от тоски по Сюй Дэяну и отказывалось биться вдали от него.       Принцесса подняла свой осколок зеркала и вгляделась в отражение… Он обещал ей, что они будут вместе, что он всё исправит. А теперь он мёртв? Она отказывалась верить в подобное.       Он обещал… Клялся найти её.       Мерзкий старик, которому она теперь принадлежала, был отвратителен! Груб, неучтив и вечно ей недоволен. Он часто кричал, что она бесполезная глупая кукла, не умеющая доставить ему удовольствия, но это совершенно не трогало Лэчан. Меньше всего в жизни её интересовало мнение постороннего мужчины.       Но слуги сочувствовали ей и относились со снисхождением к тихой печальной принцессе, стараясь порадовать пленницу хоть чем-то. Старый слуга, приставленный к её покоям, смотрел на поблёкшую и страдающую в тоске девушку с отеческой жалостью.       — Могу я обратиться к вам с просьбой? — как-то спросила она пожилого мужчину. Голос её был слабым, а глаза давно потеряли интерес к жизни.       — Да, моя госпожа, — с доброй улыбкой ответил он, скрывая своё удивление от её заинтересованности хоть в чём-то. — Я сделаю всё, что могло бы хоть немного порадовать вас.       — Мой муж, — тихо начала она, всё ещё сомневаясь в этом решении, но жить в бездействии дальше, не имея возможности узнать ни о чём случившемся, и даже о судьбе своего брата, было выше её сил. — Он будет искать меня. Мы договорились, что найдём друг друга по половине зеркала. — Лэчан с надеждой взглянула на собеседника. — Не могли бы вы пойти на базар и выставить его на продажу? И тогда он увидит его и покажет свою половину. И я хотя бы буду знать, что он жив и благополучен.       Старик с состраданием посмотрел на бледную исхудавшую девушку и согласился, из желания помочь ей. Он каждый день в свободное время ходил торговать обломком драгоценного зеркала, не особо веря, что муж принцессы действительно жив. И уж тем более, что он решиться на отчаянный шаг разыскивать её.       Но в один из дней он всё же увидел вторую половину зеркала. Абсолютно такую же, как та, что он держал в собственных руках.       — Невероятно, мы все были убеждены, что вы мертвы… — ошарашенно сказал старый слуга, глядя на измождённого мужчину, утверждавшего, что он муж прекрасной принцессы Лэчан. — Но вам нужно забыть о ней. Теперь ваша жена наложница министра Ян Су. И я вас уверяю, что она живёт благополучно и безбедно. У министра нет других наложниц, а жена давно умерла. Лэчан никто не обижает и все балуют. И всё, что её огорчает — это мысли о вашей гибели. Но теперь я смогу передать ей, что вы выжили, и её сердце успокоится. Позвольте мне забрать вашу половину зеркала, чтобы она поверила мне?       В отчаянии Сюй написал на своей половине зеркала стихотворение и передал слуге. Мысль о том, что его Лэчан больше не принадлежит ему, разрывала сердце. Он не мог поверить, что больше никогда не увидит её. Но что он мог предпринять?

«Вы оставили меня со своим сломанным зеркалом.

Теперь зеркало вернулось, но не Вы.

Я больше не могу видеть своё отражение в зеркале,

Только яркий лунный свет, но не Вас».