Сломанное зеркало

«Долготерпеливый лучше храброго, и

владеющий собою лучше завоевателя города».

Всегда помните, что нужно сохранять

самообладание, и думайте о последствиях.

      Вся изведясь от навязчивого и непонятного ей раздражения, Зулейха велела принести в беседку свои ларцы с украшениями, которые она не часто надевала и те хранились вне её покоев. В узорчатой тени старинной сикоморы, на ветви и ствол которой тянулись виноградные лозы, она расположилась со всеми удобствами и прогнала служанок, желая остаться одна.       Перебирая тяжелые ожерелья-узекхи, она размышляла о новом рабе. Единственным правильным решением было как можно реже сталкиваться с ним и выбросить того из головы. Ее пальцы, скользили по нагретому металлу и гладким камням, но покой, обычно приносимый ей любованием своими сокровищами, так и не наступал. Драгоценности не грели и не утешали душу.       Личный сад Потифара был настоящим зеленым оазисом, запертым в сердце его владений. С многочисленными аллеями, усаженными гранатами, инжиром и финиковыми пальмами, прудами и перголами, увитыми виноградом. Здесь выращивали рыбу, папирус и даже можно было покататься на лодке. От главного дома к постройкам вели вымощенные камнем дорожки, которые слуги постоянно подметали и смачивали. Ближе к женской половине находился небольшой пруд, где плавали рыбы с чешуей цвета лазурита, а на воде, распластав огромные лопухи листьев, раскачивались на длинных стеблях белые и голубые лотосы. Вокруг росли васильки, маки и гвоздики, которые прислуга использовала для изготовления гирлянд, украшая дом по праздникам. Сад был не просто местом отдыха — он хранил для дома тень и прохладу, давал урожай папируса и фруктов, в нём выращивали священные растения, отстраивали павильоны для домашних богов, а также «могильные сады» для вечной жизни души. Это было сложное, всеобъемлющее пространство, разбитое на множество зон, требующее бесконечного ухода.       Снаружи, со стороны внутреннего двора, донесся низкий, размеренный голос управляющей Та-Иб, обращенный к кому-то из слуг. Сегодня был большой завоз воды и её разгрузкой были заняты абсолютно все, даже Юсуф, которого Потифар приставил к себе писарем и личным помощником.       Воду, набранную из Нила, доставляли на ослах, затем её отстаивали в больших глиняных кадках и тяжёлых сосудах-пифосах, выставленных у глухой стены двора. За день ил оседал, и чистой верхней водой пользовались для питья, приготовления пищи и омовений. Мутную же, нижнюю, использовали для полива сада и хозяйственных нужд: стирки, посуды, обмывания дорожек и полов.       Женщина лет пятидесяти, чья власть над слугами была абсолютной, а тучность — знаком доверия господина, стояла и втолковывала новому рабу что от него требуется.       — Воду из привезённых сосудов — к стене. А для ванны бери ту, что уже отстоялась. И не вздумай мутить, неси осторожно. Поднимешь муть со дна тебя накажут. До конца не выливай. Грязными остатками будешь заполнять кадку для полива во внутреннем саду.       На ночлег Юсуфа определили в общее помещение для рабов — простую постройку во внутреннем дворе, где спали на циновках, брошенных на глинобитный пол, и ни как не выделяли среди других работников дома, несмотря на заслуги и явно благородное происхождение. Это уже не имело ни для кого значения, поскольку многие рабы были когда-то свободными. Но теперь их мир изменился и Потифар не делал ни для кого исключений.       Но, словно назло, именно его назначили таскать воду в гинекей. И он то и дело проходил по отполированным до блеска дорожкам внутреннего двора в сад госпожи и её купальни. Эти полы рабы мыли каждый день, чтобы они сияли под ногами господ и для них воду тоже носил Юсуф.       Лучше бы он таскал пифы для рабов и их глинобитной лачуги, — с презрением подумала Зулейха, продолжая неотрывно смотреть на Юсуфа. Взгляд, словно приклеенный, отслеживал каждый его шаг, когда он, направляясь в сад, проходил неподалеку от беседки под сикиморой. Она всё ждала, что вот-вот маска даст трещину и он покажет свое истинное лицо — лицо дворянина, униженное новым социальным статусом.       Его плечи и спина, напрягались под тяжестью прохладного, пропитанного влагой сосуда. Но сам он выглядел умиротворённым.       Взгляд Юсуфа зацепился за прыгающие блики солнца на дорожке, усыпанной мелким гравием, он поднял глаза, отыскивая источник, и в ярких лучах восходящего Ра вновь увидел её — свою принцессу. В увитой цветами беседке она сидела, обложив себя ларцами с украшениями. Изысканная и окружённая богатством. Такая, какой он её и помнил. На столе среди самоцветов, жемчуга и золота лежало и злополучное зеркало.       В этот миг, его осторожный размеренный шаг резко прервался, лицо исказилось, и на нём застыла обречённая мука. Будто один вид бронзового осколка причинял ему боль.       Тяжелый кувшин едва не выскользнул из его ослабевших рук. Рывком он вновь вскинув ношу на плечо и ниже, чем когда-либо, склонил голову в поклоне, стараясь всеми силами совладать с собой. А затем почти бегом ринулся прочь. По его плечам разбрызгивалась выплеснувшаяся за края сосуда прохладная вода.       Зулейха, прищурившись, проводила его сосредоточенным взглядом.       В его глазах промелькнула целая жизнь. Не эта жалкая, рабская, а иная, глубокая и какая-то трагическая. И госпожа, чья собственная жизнь была выстроена как изящная пирамида из расчетливых улыбок, выгодных союзов и сверкающего золота, вдруг ощутила себя стоящей у подножия незнакомого, неприступного храма. Внезапно она почувствовала жгучую, всепоглощающую потребность завладеть этой тайной. Полностью, как владела всем в своем доме. Вывернуть ее наизнанку, заставить этот скрытый бушующий океан, который она мельком увидела, излиться для неё одной.       Зулейха в недоумении взялась за зеркало и вновь к нему присмотрелась. Бронза отливала глубоким теплым золотом, а небрежно процарапанные иероглифы казались теперь загадочным посланием. Она провела подушечкой пальца по шероховатым линиям, и странное, щемящее чувство, похожее на тоску по чему-то безвозвратно утраченному, сжало ей сердце. Это была необъяснимая печаль, чужая и одновременно до боли знакомая.       «Почему он постоянно смотрит на зеркало? Он что-то знает о нём? Это принадлежало ему?» — терзалась она догадками.       Вечером, когда багровое солнце уползало за край пустыни, растягивая тени колон до неузнаваемости, она вызвала к себе Та-Иб. Пытаясь унять навязчивую дрожь в кончиках пальцев, Зулейха пригубила вино. Это был густой напиток из виноградников оазиса, что находился к западу от Мемфиса. Выдержанный в смоляных кувшинах «Напиток богов» — это вино было ритуальным и не каждый мог позволить себе приобрести его. Сладкий с терпкой дымной нотой, он обволакивал сознание, согревая изнутри. Но сегодня его привычный жар показался ей пустым и натужным. Он не смог заглушить смятение и подарить расслабленную негу.       Управляющая Та-Иб вошла с привычной бесшумной уверенностью, её полное лицо не выражало ни любопытства, ни одобрения — лишь готовность к исполнению приказов.       — Раба Юсуфа переведите на другие работы. Я не хочу, чтобы он появлялся в саду и в моей части дома.       Зулейха сделала небольшую паузу, вспоминая его полуобнажённого, с влажной спиной и стекающими по разгорячённой коже каплями воды. Доступ в сад был дозволен лишь избранным. Это была не просто обязанность — это было возвышение, вырывающее его из безликой массы слуг и подчёркивающее особое к нему отношение хозяина.       — Он мне не нравится, я ему не доверяю, — закончила она, и её взгляд стал острым, как шило. — Сегодня он чуть не уронил кувшин, проходя мимо меня.       Та-Иб кивнула с той же невозмутимостью, с какой принимала распоряжения о закупке зерна. Ни один мускул не дрогнул на ее лице, но в глубине черных, как смоль, глаз что-то промелькнуло — не удивление, а скорее понимание: в этом доме от неё ничто не могло скрыться, она видела, как госпожа разглядывала нового раба, слышала о их ссоре в покоях господина, а ещё видела, как этот раб смотрит на их госпожу. Но изменить она ничего не могла.       — Это распоряжение господина Потифара, я не могу его отменить. Ваш муж доверяет Юсуфу и вверил ему высочайшую честь иметь доступ в ваши покои, — был её единственный ответ. И, развернувшись, она удалилась.       Каждое утро, едва первые лучи Ра окрашивали вершины столпов долины царей, Юсуф появлялся в её половине дома. Его схенти из грубого льна была чистой, но уже влажной от переноски кувшинов, и липла к коже, обрисовывая ноги.       Воздух здесь казался ему удушающим, заглушающим саму жизнь. Это была не живительная прохлада, про которую говорили рабы в общей ночлежке, а раскалённый свинец, выжигающий его изнутри. Он стоял, сжимая в руке медный леечник, и его взгляд скользил по высоким, глухим стенам, увитым виноградом, которые отсекали не только уличный шум, но и саму возможность взглянуть на горизонт.       Быть здесь было настоящей пыткой.       Здешние построения и уклад жизни были ему незнакомы, он еще не смог привыкнуть к тому, что ему не позволено видеть и изучать эту местность, природу. Его мир ограничивался внутренним и внешним дворами этого поместья. А сад госпожи оказался самым настоящим личным адом для самого Юсуфа.       Каждый цветок существовал здесь не по воле природы, а по прихоти господ этой жизни. Горшки с растениями стояли в каком-то своем причудливом порядке. Он слышал от рабов, что Зулейха, порой, любит перестраивать сад, меняя тяжеленные большие горшки местами и, иногда, унося часть во внутренние покои. Ей нравилось создавать непривычные глазу пейзажи и обустраивать дом, создавая ощущение чего-то нового, яркого, животрепещущего.       Юсуф, переливая в большую кадку воду из пифоса, вспоминал то немногое, что успел рассмотреть, пока его везли через Кеммет: песчаную местность, хоть и бедную растительностью, но каждый куст, каждая былинка там пробивались по воле создателя. Здесь же всё дышало немыслимой утопией и мнимой властью людей, возомнивших себя всемогущими.       Он склонился над кустом мандрагоры, его пальцы осторожно разрыхлили влажную почву. Работа успокаивала, возвращала связь с настоящим, с землей, которая под его руками хотя бы на миг становилась символом жизни и плодородия, а не частью замысла его госпожи.       Первые дни Зулейха засиживалась в своих покоях, избегая новых встреч и пытаясь укротить себя. Но свободный характер не мог сделать из неё вечную затворницу, и она начала выходить. Злилась на Юсуфа пуще прежнего и винила его в своём дискомфорте и доставляемом ей неудобстве. Громко вздыхала в его присутствии и кидала в его сторону злые взгляды. Но Ра, как и прежде запрягал по утрам свою огненную колесницу, а Юсуф продолжал ухаживать за садом. Зулейха смирилась с тем, что он будет здесь работать и перестала его избегать.       У неё появилась новая забава: наблюдать за ним издалека и специально стараться приходить сюда именно во время его появлений. Она садилась в тени навеса, и сад мгновенно менялся для Юсуфа, становясь настоящей божьей карой. Госпожа восседала на резной скамье из эбенового дерева, обложенная подушками, и наблюдала. Всегда безупречно одетая в дорогие ткани и украшения, она смотрела с упрёком, словно сама Сехмет, обвиняя его в том, как он слаб, беден и ничтожен. Недостоин и низок.       Она внимательно следила за каждым его шагом и действием, надеясь смутить молодого раба одним своим присутствием и молчанием. Солнце ласкало его кожу, оттеняя рельеф мышц, проступивших теперь, когда он начал нормально питаться. Но даже занимаясь тяжелой работой, он двигался с той же грацией и внутренним спокойствием, что и в первый день. Это выводило её из себя, заставляя искать поводы для придирок. Хотелось увидеть его реакцию, чтобы он, наконец, заметил её и восхищался…       — Юсуф, — окликнула она его в один из дней, когда он проходил мимо с большим медным лейником к стоявшим в тени цветам. — Тебе нравится здесь?       Он остановился, не поднимая глаз и склоняя голову.       — Сад прекрасен, госпожа. Ухаживать за творениями земли — благословенный труд.       — Но ведь это не сравнится со свободой, правда? — настаивала Зулейха, желая задеть его, вызвать на откровенность. — Ты ведь не рабом родился? Говорят, ты из знатного рода.       — Судьба каждого человека в руках Божьих, госпожа, — отвечал он спокойно. — И в любом месте можно служить Всевышнему.       И лишь мысленно добавил — «Или изживать свою вину навлечённую кармой».       Его ответы были уклончивы и благочестивы. Она разговаривала будто со старым жрецом храма Амон-Ра, а не человеком, в чьих жилах текла горячая кровь, а энергия била ключом. Зулейха не могла поверить, что такого молодого крепкого мужчину не одолевают страсти: ни душевные, ни плотские. Он был для неё непонятной причудливой загадкой, и это разжигало её одержимость. Она хотела пробить эту непоколебимую стену, услышать в его голосе хоть тень страсти или гнева.       С этого дня ее тактика изменилась: она начала открытую игру, провоцируя его. Стала «случайно» касаться плеча, проходя мимо, задевать его подолом нежнейшего калахизиса.       Её пальцы, умащенные нефритовым маслом, скользнули по его запястью, сжимая ладонь с лейкой, желая показать ему, что именно он делает не так. Но Юсуф отпрянул так резко, будто коснулся раскаленного железа. В его глазах на секунду вспыхнул живой настоящий страх. Страх грехопадения.       — Простите, госпожа, вам не стоит отягощать себя трудом. Я всё сделаю как вы пожелаете. Только скажите что не так, — выдохнул он, снова опустив голову, но она заметила, как дрожат его руки.       Он отвернулся, и его взгляд упал на лотосы в бассейне. Их чистота и невозмутимое спокойствие в воде вдруг показались ему укором. Он чувствовал себя запачканным. Мысль о том, чтобы солгать перед Создателем, притворившись, что искушения не было, была столь же отвратительна, как и само искушение. Его не волновала догадка о собственной казни за осквернение знатной замужней женщины. Только собственная вина перед ней. Он был проклят и позволил осквернить свою жену, заставив свет невинности угаснуть в её глазах — очернил душу самого дорогого для себя человека. И этот грех был неискореним, а вина будет преследовать его ещё многие жизни, заставляя прочувствовать и искупить каждый миг её страданий. Именно это он ощущал каждый раз исполняя свой долг раба под её строгим взором — вину и боль расплаты за бездействие в прошлой жизни. За каждый зря прожитый день, в который он не пытался предотвратить беду или спасти свою прекрасную принцессу, оградить от жестокости этого мира. Всё было так, как и должно было быть — его Лэчан была в безопасности и благополучии, в руках человека, который был её достоин и мог защитить свою возлюбленную от любых невзгод. А он сам был вынужден страдать, видя как она проводит ночи в объятьях другого и осознавая, что это только его вина. Он сам позволил сделать с ними это — разлучить их. И это было страшнее любых физических мук.       Триумф Зулейхи от оказанного прикосновением эффекта вскружил голову: раб не был бесчувственным изваянием, ему, как и любому человеку, не была чужда страсть и жар плотской любви. Его мужское начало откликалось на её выходки, и теперь она знала, чего он боялся — ЕЁ и того, что она в нем пробуждала.       В следующий раз она нарядилась в полупрозрачный калазирис из тончайшего виссона, который обрисовывал каждую линию ее тела, надела ожерелье из сердолика и лазурита, оттенявшее ее смуглую кожу и прошла так близко, что её запах — смесь мирры, корицы и жасмина — ударил ему в голову.       — Ты боишься меня, Юсуф? — спросила Зулейха, глядя на него в упор, как на ничтожное насекомое заползшее в её покои.       — Я боюсь Бога, госпожа, — ответил он, глядя в землю. — И стараюсь не совершать ничего, что могло бы вызвать Его гнев.       — Какого именно? Разве Боги могут быть против красоты? — она иронично покрутила в пальцах цветок.       — Мы верим в единого Бога. Он создал красоту, госпожа, но он же дал нам заповеди, как с ней обращаться — его голос был тихим, но твердым. — Ваши Боги многочисленны и подвержены порокам, как и любой человек. А Создатель невинен и строг. Он видит сердце каждого из нас и наказывает за любые нечистые помыслы.       Зулейха чувствовала, что начинает терять терпение. Она не могла его понять, а то, что непонятно всегда вызывет желание обсмеять и унизить. Его же спокойствие было словно гранитная скала, о которую разбиваются все её волны негодования. И чем больше она пыталась, тем сильнее разгоралось в ней желание. Она хотела не только его тела — она хотела сломать его дух, подчинить себе, заставить ту самую силу, что держала его, покориться ей. Она хотела видеть его уничтоженным и стоящим на коленях.       — Тебе снятся сны, Юсуф? Мне снится порой странный сон. Безбрежное поле, залитое лунным светом, и сад, похожий на этот. Но в нем растут диковинные цветы. И плачет одинокая птица.       Он замер, аккуратно опуская пофис к стене.       — Сны… бывают от Создателя, госпожа. А бывают — от смятения в душе.       — А откуда твой сон? — настаивала она, её голос стал острее. — Тот, в котором ты видел моего мужа? Ты сказал, ваши судьбы переплелись. Значит ли это, что и мы с тобой… связаны?       Он резко обернулся, и в его глазах горел уже не страх, а настоящий ужас.       — Не связывай свое имя с моим, госпожа! Судьба, что вела меня сюда — это воля Всевышнего. И я знаю, для чего. Не помышляй ни о чём. Я просто раб в твоём доме. Нас больше ничего не может связать.       Впервые он посмотрел на неё прямо, вызывающе, и в этом взгляде не было ни капли рабской покорности — лишь желание настоять на своём и одёрнуть её, словно непокорного ребёнка.       Унижение обожгло её, как кислота: никто — ни муж, ни слуги, ни придворные — никогда не смел смотреть на неё свысока. Ярость, закипела в ней, подкатила к горлу, но она не дала ей вырваться. Вместо этого её губы исказила странная, злая улыбка. Она медленно поднялась с ложа, её движения были нарочито плавными.       — Для чего же? — её голос прозвучал тихо и ядовито. — Какой великий замысел, Юсуф, тебя ждёт в этих стенах? Какой… возвышенный путь?       Нарочито громко усмехнувшись, она развернулась и ушла, не оглядываясь, ей казалось, что она сейчас начнет харкать кровью от той злости, что сотрясала её душу. Он оттолкнул её, как надоедливого ребёнка, как досадную помеху на своем «великом пути».       «И я знаю, для чего». Что он знал? Что за откровения были ему дарованы в его снах? Мысль о том, что она, Зулейха, чья воля была законом в этих стенах, в его истории была всего лишь досадным дополнением к обстоятельствам, приводила в бешенство. Её вновь охватило жгучее желание не просто наказать, а сломать, стереть это достоинство, доказав себе и упрямому рабу, что он всего лишь вещь.       Она видела в его глазах, как он хотел её, и это желание любая женщина не могла ни с чем спутать. Но в то же время он боялся и вздрагивал от любой близости, и вся эта двойственность злила Зулейху. С ней словно играли в непонятную игру. Какой-то раб позволял себе помыкать ей, своей госпожой! Что ж, она покажет ему, на что способна женщина, чьей гордыне бросили вызов.       Её одержимость и раздражение достигли предела и выходили из границ тела, как разливались воды великого Нила. Она стала всё чаще приказывать служанкам уходить прочь, оставляя их в саду наедине. И снова подолгу молчала, наблюдая, как он работает, а потом задавала ему внезапные колкие вопросы о его вере, о его Боге, который запрещает ему то, что разрешено всем в Египте.       — Твой Бог ревнив, Юсуф? Как земной муж? Он не позволяет тебе смотреть на других женщин? — она говорила это, лежа в позе, которую считала самой соблазнительной.       — Он — единственный Бог, госпожа. Он не ревнив, но порицает неблагочестивую связь тленной плоти, — отвечал он, не глядя на нее. — Ведь что может быть важнее чистоты души? И лишь души, связанные между собой, способны слиться телами, не унижая и не пороча себя.       — Разве моя плоть тленна? — она приблизила к нему свое лицо, и её дыхание, сладкое от финикового вина, коснулось его щеки. — Разве она не прекрасна? Разве боги не создали нас для наслаждения?       Юсуф зажмурился, словно от физической боли. Потом отступил, и его голос прозвучал хрипло, но твердо:       — Дьявол украшает грех в глазах людей, чтобы они забыли о воздаянии, — начал он тихим спокойным голосом. — Но за каждый наш проступок мы будем отвечать страданиями. Грехи каждого нашего воплощения впечатаются в карму, и каждая новая жизнь, и посмертие будут отмечены этими грехами.       Юсуф поднял пифос на плечо и обернулся вновь на госпожу. Зулейха отметила, что он всё чаще забывается и открыто смотрит ей в лицо. Только муж, имеет роскошь смотреть на неё и говорить не только языком тела, но и соприкосновением душ — через глаза!       — Я верю, что праведно пройдя свой жизненный путь до конца, я обрету покой и очищение от прошлых грехов. И может быть тогда, в следующей своей жизни, я смогу обрести счастье с любимым человеком и благополучие. — Юсуф резко отвернулся и поджал губы, слегка прикусывая их. — Я прошу вас, перестаньте меня преследовать и искать моего внимания.       В его голосе звучала такая мольба… Зулейха опешила, и даже слегка отшатнулась от подобного тона. Она жаждала услышать подобное. Хотела чтобы он её умолял, но явно не о том, что бы она, его госпожа, оставила его в покое.       Растерянность вновь сменилась гневом и злостью. Как он смел так дерзко отталкивать её?! Звуки поспешно удаляющегося раба звучали набатом в её голове. Это было за гранью её терпимости. «Перестаньте меня преследовать?» Да как он посмел? Наглый мальчишка! Ей, первой красавице Египта, сказали «перестаньте искать моего внимания» будто бы она, сама Зулейха, бегала за ним, словно нищенка-попрошайка.       В тот вечер, вернувшись в свои покои, она в ярости швырнула бронзовое зеркало в стену. Оно с глухим стуком упало на ковер. Зулейха неподвижно стояла, глядя на свою дрожь, слушая, как в ушах стучит кровь. Тишину нарушал лишь трепет пламени в масляной лампе.       Она подошла, подняла холодный металл и вгляделась в свое отражение, искаженное выпуклой поверхностью и раздирающим изнутри гневом. Глаза, которые Потифар называл «глубокими, как ночное небо», сейчас были словно провалы в пучины царства Анубиса. В них не было больше жизни, только всепожирающая страсть и злость, которые она так тщетно пыталась высечь из другого. Она была идеальной, холодной снаружи и пылающей внутри.       — Он будет моим, — прошептала она сдавленно. — Или умрёт.