Сломанное зеркало

Мягкое и слабое побеждает

твёрдое и сильное.

      Зулейха всё для себя решила. Если она не может владеть его духом, она будет владеть его судьбой. Он не желает смотреть на неё с любовью и покорностью — пусть станет её жертвой.

      Воздух в гинекее был спёртым и затхлым, словно в гробнице. В доме царила непривычная тишина — сам хозяин отбыл на север, в Буто, в свите фараона, наблюдать за ходом строительства нового канала. Эта внезапная свобода, вместо желанного покоя, лишь обнажала внутреннее смятение Зулейхи.       Последнее время она тянулась к мужу за успокоением и лаской. Он утешал её и хоть на время избавлял от рвущего душу безумия. Но после каждого ночного визита к Потифару она ощущала себя грязной и виноватой. И всё больше ненавидела за это себя и источник всех её бед — Юсуфа.       В её комнаты не доносились шумы города. Она вообще не любила выходить за пределы белых стен своего дома, всё свое время проводя в саду или купальне. Зулейха любила тот маленький уголок рая, что создал для неё Потифар и не чувствовала себя в нём в заточении. Дни её проходили в спокойствии один за другим: тихий шелест листьев напевал свою мелодию, нежные лепестки лотоса дарили пальцам прохладу — она очень любила эти нарядные цветы кругом, украшающие двор. Но теперь всё это не дарило ей бывалого спокойствия, не давало тишину мыслям. Её мир был разрушен.       В покоях тоже было не укрыться, а купальня стала вечным напоминанием о существовании так сильно раздражающего её Юсуфа. Прохладные воды Нила в гранитной чаше больше не навевали умиротворение и не дарили покой своими объятьями — они каждой каплей напоминали о том, кто приносил их сюда на своей могучей загорелой спине. Дерзкий непокорный раб становился краше день ото дня, расцветая словно цветок пустыни во время сезона разлива. Стены, расписанные сценами из жизни богини Хатхор — пиршеств, танцев и любви — давили и раздражали, казались злой насмешкой. Привычные веселье и лёгкость в теле, заняли внутренняя пустота и холодная ярость, нарастающая с каждым днём. Всё это было прикрыто хрупкой маской приличия, столь же неестественной и чуждой, как застывшая улыбка каменного сфинкса. И она день ото дня становилась всё тоньше, идя трещинами и выпуская чувства наружу.       У Зулейхи не было подруг или кого-то достаточно близкого из членов семьи — она никогда не нуждалась в этом. Но сейчас её терзала невозможность разделить свою беду хоть с кем-то. Хотелось выговориться или наорать на наглого раба, обвинить его в своей сломанной жизни. Разрыдаться. Душе её больше не было покоя ни где. Зулейха не знала как ей жить дальше.       Она сидела перед бронзовым зеркалом и наблюдала в него, как служанки умащивают её волосы маслом, а затем тщательно вычёсывают, раз за разом сменяя гребень на более мелкий. Монотонные движения успокаивали. Тяжёлые чёрные пряди блестели здоровьем и чистотой, служа истинным украшением своей хозяйки. Она, одна из немногих, могла позволить себе не носить парик. Её косы были длинными, не остриженными в причёску или выбритыми, как у прочих. И пусть уход за такой роскошью был дорог и хлопотен, но это стоило тех, ошеломлённых жадных взглядов мужа, которые он на неё бросал, едва она появлялась перед ним с распущенными волосами, украшенными драгоценными бусинами и лентами.       Зулейха была прекрасна. Но зеркало отражало нечто злобное и страшное, будто само воплощение демона Аммат, пожирающего души грешников. Её собственное отражение смотрело на неё полыхающими огнем горящими глазами. Это завораживало и не давало оторвать от него взгляда, отчего она почти не расставалась с кусочком бронзы в последнее время.       В дверном проеме, ведущем из гинекея во внутренние помещения, возник Юсуф. Он, как и всегда, принес воду для ванны. Его появление подняло новую волну раздражения в душе Зулейхи. Она изо всех сил старалась не поддаваться истерии, которую сама в себе презирала, но почти не могла с собой совладать.       За Юсуфом топталась служанка с корзинкой полной лепестков. Раб замер на пороге, ожидая разрешения войти. Она поймала себя на том, что рассматривает в зеркало его силуэт на фоне освещённого двора, его коротко остриженные волосы взмокли, как и лицо, искажённое гримасой страдания.       «Наверное, таскать пифосы с водой ему тяжело… »       — Не стой в дверях, как мумия! — резко бросила Зулейха, отводя от отражения взгляд. — Войди и делай, что должен.       Юсуф прошел к купальне, стараясь не смотреть в сторону госпожи. Его действия были размеренными и неторопливыми, но ей чудилось, что и он ловит каждое её движение. Мышцы спины под грубой тканью рабских одежд красиво перекатывались, когда он, держа сосуд на весу, осторожно сливал воду по краю гладкой каменной чаши.       Зулейха снова поймала себя на том, что ловит в зеркале его отражение. Сердце неистово колотилось. В бешеной пляске эмоций смешались ненависть, горькое унижение и всепожирающая тяга, от которой перехватывало дыхание.       — Всем выйти вон, — резко поднялась она, отмахиваясь от чужих рук с гребнями.       Служанки, как стая испуганных птиц, бросились к выходу, побросав на столиках алебастровые сосуды с драгоценными маслами и косметикой, гребни из слоновой кости и баночки с румянами.       Юсуф, всё ещё наполнявший чашу для купания, остался. Он тоже торопился уйти, но не мог бросить воду не слитой, боясь её замутить лишними колыханиями кувшина.        Они были одни впервые за долгое время. Воздух наполняли сладкие удушающие ароматы эфирных масел. Зулейха медленно поднялась. Ее белый полупрозрачный калазирис, с двумя золотыми застежками на плечах, шелестел при каждом движении. Она подошла к нему так близко, что увидела, как затрепетали его ноздри.       — Госпожа… — хрипло проговорил он, отступая на шаг, но за спиной у него оказалась колонна.       — Посмотри на меня, Юсуф, — ласково позвала Зулейха. — Разве я не нравлюсь тебе? Разве не мечтаешь ты оказаться на месте моего мужа и не провожаешь меня каждый раз тоскливым взглядом, когда я иду в его покои?       Она приблизилась к нему вплотную. Теперь, даже упрямо глядя в пол, он всё равно видел ее — как тончайший лён обрисовывает линию талии и струится по бёдрам вниз, открывая взгляду лишь пальчики ног, оплетённые шнуровкой сандалей, как драгоценными кольцами. Чувствовал жар, исходящий от её тела. Его собственная кровь закипала в жилах, лишая разума, и ему потребовалось всё его мужество, чтобы не поднять на неё взгляда и не протянуть к ней руки. Он боялся, что если увидит её лицо сейчас — красивое, властное, искажённое страстью и отчаянной мольбой, то не сможет устоять.       — Госпожа… — голос Юсуфа сорвался. Он сжал кулаки, и ногти впились в ладони. Боль помогала удерживать рассудок. — Не заставляйте меня… переступить черту. Ради вашего благополучия.       — Ради меня? — она горько, почти беззвучно рассмеялась. — Или ради твоего Бога, который оставил тебя? Скажи, не по его ли воле ты сейчас раб? Что плохого в том, чтобы возжелать красивую женщину? Я предлагаю тебе не грех, Юсуф. Я предлагаю… себя — прошептала она последнее слово прямо ему в ухо.       Когда он, наконец, поднял глаза, у Зулейхи перехватило дыхание. Его немигающий взгляд был полон бездонной вселенской скорби и боли. Едва сдерживаемого желания, страсти… И было в нём что-то ещё, чего она никак не могла понять.       — Между нами пропасть, моя госпожа, — сказал он с тихой, смертельной обречённостью. — Я не могу её преодолеть. И вы не можете.       Он шагнул в сторону от колонны, пытаясь развеять напряжение между ними. Расстояние в пару ладоней, вдруг стало непреодолимым, как бескрайние пески пустыни.       Лицо её перекосила гримаса чистой ненависти, но она явно сдалась, уступая. Не в силах просто отпустить его, Зулейха в раздражении спросила:       — Что это за зеркало? — швырнула она в него куском бронзы и ненамеренно попала в висок. Острый край рассёк кожу и от раны вниз побежала тонкая струйка крови, но Юсуф даже не попробовал уклониться или обтереть лицо. — Не лги, что не знаешь! Что оно для тебя значит?!       — Эта половина принадлежала мужчине, который был настолько слаб и жалок, что не сумел сберечь самое дорогое, что было у него в жизни — его возлюбленную жену, — с тоской в голосе произнёс раб. — Он не был достоин её любви, но всё же они были вместе. И когда судьба разлучила их, то она ждала его и искала до последнего. Верила, что он сумеет спасти её из плена и они снова будут жить счастливо. Но он не сумел. И даже не старался, хотя и безумно её любил.       — Опять любовь? — вскинулась Зулейха. Ее глаза лихорадочно горели, как у безумной. — Что за вздор! — разозлилась она ещё сильнее, не это желая услышать от него о загадочном зеркале. — Только не говори, что придаёшь ей значение, как и прочие глупцы! Ты называешь любовью это жалкое подобие чувства?       Она заметалась по комнате, словно дикий зверь, начав расхаживать из стороны в сторону.       — Точно! Как там было? «Вечная любовь», да? — издевательским тоном растягивала она слова. — Ваша глупая принцесса сидела в сытости и довольстве, окружённая роскошью дворца. Думаешь, ей нужна была эта любовь?       Она резко замерла и с вызовом посмотрела ему в глаза:       — Веришь, что она целыми днями лила слёзы в шёлковые платки, лежа на парче? — на высокой ноте её голос звучал как выходящая из-под контроля истерика.       Юсуф в ошеломлении смотрел ей в глаза, не в силах прервать эту тираду.       — Думаешь она ждала, что нищий муж спасёт её от уюта и комфорта? — всё больше накручивала себя Зулейха. — Это были не плен и не муки! Лишь скука да отсутствие былого почёта и внимания. Она ждала сложа руки что судьба вернёт ей утраченное. А когда поняла, что лучше уже не будет — отреклась и от мужа, и от любви!       — Что же она могла сделать? — выдохнул он, и в его голосе прорвалась та самая боль, которую она так жаждала увидеть. На миг, она в оцепенении замерла, самозабвенно рассматривая его бледное лицо. — Её захватили в плен, как наследницу павшей империи. Её дети могли претендовать на трон — она больше не могла быть свободной. И жизнь больше не принадлежала ей…       Зулейха зло рассмеялась сухим, каркающим смехом.       — Она была наложницей могущественного человека и имела немало возможностей и влияния. Умная женщина берёт то, что принадлежит ей по праву, а не ноет о потерянном! Она могла бы добиться всего, чего бы ни пожелала. Могла бы править из-за плеча своего господина, а не чахнуть в тоске! Но была слепой глупой куклой, верящей, что кто-то должен решать её судьбу!       — Ты так считаешь? — внезапно, тихо, полный тепла и сострадания, спросил Юсуф, и у Зулейхи внутри всё перевернулось. — Она была бессильна что-либо изменить. Как и ты сейчас. Любовь не могла прокормить и обогреть её, а жалкий и никчёмный муж не заслуживал прощения. И она, и ты, — достойны большего чем…       Юсуф замолк, сжав губы, не зная как сказать всё, о чём думает. Как уверить свою принцессу в собственной неправоте и полной поддержке, которые он не мог озвучить в этой жизни. Как объяснить, что то её отчаянное решение отвергнуть его — было единственным возможным выходом для них обоих и он понимает, почему она так поступила. А его нынешний отказ — единственная возможность не осквернить светлую тень той любви, что он до сих пор хранил в своих воспоминаниях.       Это он был плохим мужем и ему ни в чем было винить её. Жалкий раб у её ног, не способный дать ей ничего, кроме бессмысленной любви.       Зулейха сжала руки в кулаки, сминая складки своего калазириса, оставляя тёмные влажные пятна на тонком льне от вспотевших ладоней. Она больше не понимала о чём они говорят. Её простой и понятный мир рассыпался как песочный замок. Ей не нужен был другой муж и глупые чувства. Она просто до безумия желала присвоить себе его — Юсуфа. Покорить, заставить ползать перед ней на коленях с извинениями, смотреть с обожанием. Но он стоял перед ней такой отстранённый и преисполненный скорби, не желающий приоткрыть даже свои чувства… Руки готовы были сомкнуться на его шее, или выцарапать ему глаза.       — Ты веришь в эту историю? — не в силах больше ждать, когда он продолжит, вновь сделала она к нему шаг, приближаясь почти вплотную. Глаза её превратились в две узкие щели, готовые испепелить его едва сдерживаемой яростью. — В ту, где министр Ян Су не отдал принцессу мужу, а погубил ее? Так знай — я и есть тот министр. И я не отдам своего. Ты подчинишься мне немедленно! — слова её, злые и жёсткие, хлестали, раня в самое сердце.       — Одумайся, я не принадлежу даже себе, — выдохнул он, умоляюще глядя прямо на неё. В нём не было страха, только горечь. — Мы не в праве совершить эту ошибку.       — Это только твоё решение, — выдохнула она, каменея лицом. И шепот её был похож на шипение змеи. — Если я не могу обладать твоей душой, её не получит никто.       Она отступила к небольшому столику из красного дерева и одним движением опрокинула его. В стороны полетели резные гребни из слоновой кости, нефритовые заколки, алебастровые шкатулки с сурьмой и румянами. Опрокинувшийся кувшин, с собранным служанками использованным маслом, с глухим звоном разбился, заливая всё вокруг своим содержимым. По белому песчанику разлетелись осколки и брызги.       — ВОН ИЗ МОИХ ПОКОЕВ! ПРОЧЬ! ПРОЧЬ! — начала хрипло кричать ломающимся голосом Зулейха, содрогаясь от боли и сухих рыданий. Душу её рвало на части.       Юсуф, больше всего на свете сейчас желая прижать к себе и успокоить любимую, всё же развернулся и выбежал не оглядываясь, оставляя её одну в наступающих сумерках, с разбитым сердцем и искалеченной душой. Зулейха, глядя ему вслед, продолжая и продолжая кричать, резко изо-всех сил рванула ткань на своём плече, срывая золотую застёжку и глубоко царапая ей свою нежную кожу.       Юсуф принадлежал ей. По праву сильного и просто потому, что она всегда получала то, чего желала. Он не смел отказывать. Не смел смотреть на неё с жалостью.       Вскоре послышались шаги прислуги, спешащей на крики. Первой в покои влетела управляющая Та-Иб, её острый взгляд мгновенно оценил учинённый разгром, порванное платье и наливающуюся красным ссадину на плече.       — Что произошло, госпожа?       Зулейха обнимала себя дрожащими руками, прикрывая кусками ткани оголившуюся грудь. В её глазах застыла боль и страх от содеянного. Отступать теперь было поздно — ей нужно идти до конца. Эту пропасть в царство Осириса нужно было запечатать и больше никогда не вспоминать. Она хотела вернуть свою жизнь и избавиться от раба, рушившего стены её спокойствия и счастья. Ему не было места здесь.       — Юсуф… — её жалкий дрожащий от неуверенности голос был хриплым, словно от болезни. Взгляд растерянно блуждал по устроенному беспорядку, который предстал перед ней хаосом, из которого должен был возродиться её прежний благополучный мир. Решение было правильное и окончательное. — Он напал на меня. Я отбивалась… — добавила она, замолкая и ещё сильнее сжимая себя, пытаясь унять нервную дрожь.       Среди тишины воцарившейся на секунду после этих слов, раздался приглушённый шепот служанок и шуршание ткани.       Та-Иб сорвала покрывало с тахты, рассыпая по полу груды подушек, и осторожно накинула его на плечи госпожи.       «Перестаньте меня преследовать»...       Снова вспомнились уничижительные слова. Они никак не шли из головы, раз за разом возвращаясь, как бы она не пыталась их забыть. Новый огонь раздражения вспыхнул в ней, выжигая до тла последние сомнения.       Он не просто отказал своей госпоже. Он, раб, бросил вызов самой её власти — власти, которая была для неё единственно возможной формой существования. И раз уж она не может владеть им самим, она будет владеть его страхом и его жизнью. Раз не может войти в его рай, она станет его адом. Её воля, которую он отверг, отныне станет единственным законом, что будет определять его жизнь.       Мысль о его казни не вызывала ни злорадства, ни страха — была просто фактом, таким же неотвратимым, как восход Ра. Если ЭТО — грех в его глазах, то она станет тем грехом, который его уничтожит. Если он видит в ней дьявола, пусть его Бог увидит, какого ангела он теряет из-за её козней.       — Завтра… — тихо начала Зулейха, её голос был сиплым и усталым. Она не смотрела на служанок, а гладила пальцами шершавые иероглифы на обратной стороне поднятого с пола бронзового зеркала. — Завтра, когда господин вернется, сообщите ему о случившемся. А до тех пор закуйте его в кандалы.       Она медленно прошла к ложу и опустилась на него. Тело, всего час назад горевшее от гнева, теперь было холодным и тяжелым. Зулейха вновь посмотрела на своё отражение: её лицо исказилось, превращаясь в безжалостный лик самой Сехмет, в карающей ипостаси солнечного Ока, что испепеляет всё на своём пути.       Когда Потифар, вернувшийся из поездки, усталой тяжелой поступью вошел во внутренний двор, его встретила не привычная размеренная тишина, а причитания и хаос. Та-Иб бросилась к его ногам, захлебываясь рыданиями, в которых трудно было разобрать слова.       — Господин Потифар, — заскулила тучная женщина, словно преданная собака, и схватила его за край дорогого льняного схенти. — Прошу, не губите. Мы не уберегли госпожу.       Сердце Потифара на миг остановилось, охваченное ужасом.       — Раб напал на неё, желая обесчестить. Всё обошлось, госпожа цела, но…       Потифар не стал слушать дальше, бросившись в комнаты супруги. С души слегка отлегло: наихудшего не случилось, но он хотел увидеть всё своими глазами.       — Мой господин! — голос Зулейхи, сорвавшийся на высокой, истеричной ноте, прозвучал так пронзительно, что у Потифара похолодело внутри.       Она бросилась к мужу, упав ему в ноги с таким отчаянием, что он, не раздумывая, подхватил её, прижал к груди, чувствуя, как мелко дрожит она всем телом. Его большие, привыкшие сжимать рукоять меча руки, нежно поглаживали её спину.       — Он… этот пес, этот неблагодарный раб, которого ты пригрел у своего сердца! Он осмелился… — истерика заглатывала её слова, делая их прерывистыми, слёзы градом катились из глаз. — Он набросился на меня, когда я осталась одна! Схватил меня! Говорил мерзости!       Зулейхе не приходилось разыгрывать спектакль. Её действительно трясло от переживаний и страха.       Потифар, абсолютно бессильный что-либо изменить и как-то утешить собственную жену, лишь смотрел, как её душат слезы. Он остановил прерывистые попытки объясниться и просто укачивал её в своих объятьях. Гнев на того, кто совершил это злодеяние разгорался как пожар. Он был в шаге от того, чтобы убить обидчика без суда и следствия. Как теперь он будет смотреть в глаза своей жене и окружению, если в его собственном доме произошло подобное? Как он допустил и проглядел? Сможет ли после этого фараон по прежнему доверять ему и его навыкам?       — Кто? — было единственное слово, которое он смог выжать из себя. Оно прозвучало тихо, едва слышно.       — Юсуф, господин! — выдохнула Та-Иб, тоже дрожа от страха. — Мы заковали его и заперли одного.       Имя прозвучало как пощёчина. Кто угодно, но только не он — тот, кому Потифар так доверял, с кем был по-настоящему близок. Образованный и всегда сдержанный Юсуф просто не мог предать его… Всё это было какой-то ошибкой и недоразумением, как тогда с зеркалом в его спальне.       — Привести его сюда, — хрипло, теряя голос велел он.       А затем молчаливо наблюдал, как вывели во двор его помощника, почти друга, с которым они так много времени проводили за философскими беседами и обсуждением политической ситуации в Та-Кемет.       Потифар словно завороженный не мог оторвать взгляд от вновь закованного в кандалы раба. Он искал в его глазах раскаяние, страх, вину — что угодно, что подтвердило бы или опровергло эту чудовищную историю. Но видел лишь ледяное спокойствие и смирение.       У Юсуфа была масса времени обдумать своё положение. И он уверился в мысли, что это — его путь, и куда бы тот не привёл дальше, он будет следовать ему до конца. Внутренняя молитва дала ему силы встретить взгляд Потифара с невозмутимым достоинством, в котором не было вызова. Но и рабской покорности он не проявил. Его душу лишь растревожил вид Зулейхи, жмущейся к Потифару. Это погружало Юсуфа в тишину и скорбь, такую глубокую, что она не имела дна. Он снова оставлял её в объятьях другого. Но в этот раз он не будет бессмысленно рваться к ней, как бы не сильно́ было его желание. Он не станет рушить её жизнь своими метаниями.       И эта невозмутимая покорность, которую Потифар прежде принимал за смирение, показалась ему теперь ледяным высокомерием. Его честь, честь начальника телохранителей фараона, была надругана самым гнусным образом. И хуже того — его доверие, проницательность, были осмеяны тем, кого он считал почти братом. В этот миг он возненавидел Юсуфа не как насильника, а как живой упрёк, обнаживший его ослепление и самоуверенность.       Он чувствовал пожиравший его изнутри гнев, — не только на раба, но и на самого себя. Как он мог не предотвратить такое? Как он мог впустить в свой дом, в святая святых, такую змею? Открыть перед ним все двери.       Он не стал ни о чём расспрашивать. Доказательства были налицо: слезы жены, свидетельства прислуги, его собственная слепая ярость.       — Отдать его под суд! — голос Потифара громыхнул, сотрясая стены дома. — Ведите его в Пер-аа!       Слуги, выведшие Юсуфа, в ужасе ринулись исполнять приказ. Потифар крепче прижал к груди замершую в испуге жену — надломленный цветок лотоса, который он не смог уберечь в собственном доме. И эта мысль жгла его сильнее любого стыда.       Зулейха, прижималась к его груди, но взгляд её скользил по суетливо бегающей челяди и удаляющейся спине Юсуфа. На миг в её глазах, еще полных слез, вспыхнуло торжество победительницы.       Судебные разбирательства проводились в хак-иу и высшими судами. Заключение под стражу было временной мерой в ожидании наказания — ссылки на каторжные работы в шахтах, телесные увечья (например, отсечение уха) или смертной казни. Юсуфа, как раба высокопоставленного господина, должен был осудить высший суд, обещая серьёзное разбирательство по этому вопросу и по подозрению в измене и шпионаже.       Его ждала казнь. Хотя бы оттого, что ему было известно слишком много важных секретов государственной важности. Таких рабов отпускали от себя лишь на земли мёртвых.