Сломанное зеркало

Если очевидно, что цели не могут

быть достигнуты, не корректируйте

цели, корректируйте действия.

      Юсуф сидел в кромешной тьме, прислонившись к стене. Время в темнице теряло своё значение, а жизнь приобретала иной смысл. Сколько ему ещё осталось? Как много он успел сделать за отведённый срок? Вновь всё сводилось к тому, что он предчувствовал свою скорую смерть, но так и не предпринял ничего, что могло бы изменить жизнь вокруг. Его молитва была безмолвной — не просьбой, а напряжённым, болезненным вопрошанием к небесам, которые казались отсюда бесконечно далёкими.       Темницы, как места тьмы, ассоциировались у реммет с силами хаоса и змея Апопа, и содержались без света. Хотя они и не имели статуса постоянных «вечных» темниц в загробном мире, где страх темноты был частью представлений о борьбе Ра с Апопом, но заключение в них заставляло задумываться о вечном. В темноте и ожидании своей судьбы всё виделось иначе, чем в суете повседневных забот.       Слова Зулейхи гулом отдавались в его голове: он начинал сомневаться в правильности своей жизни и замысле создателя, за что себя ежесекундно упрекал и вновь начинал молиться, ища выход и смысл во всём происходящем.       Мысли вновь и вновь возвращались к ней, его возлюбленной.       Он вспоминал её растрепанные волосы, насмешливую ухмылку на ложе в беседке, их беседы, и её искаженное яростью лицо. А затем образ менялся и он вспоминал, в мареве собственного безумия, её совершенно другой: нежной, улыбающейся и в стеснении прячущей глаза. Говорящей с ним душой, а не словами, нежными взглядами и прикосновениями… И снова её злость — яростную, полную горечи и обиды. Она так ждала, искала, верила, а он подвёл её. Вспоминались злые слова из той, другой жизни. «Ненавижу его, за то, что он зовёт меня к себе по ночам. И тебя, за то, что это не ты! Как мне жить с этим?! Что должна делать я? Моя душа принадлежит тебе, а тело отдано ему! Я хочу быть с тобой, но я — не душа! Я хочу есть и спать, хочу ощущать себя в безопасности. Мне страшно! И не достаточно просто быть с тобой. Я хочу жить…» Тогда он боролся за неё, не желал отпускать. Ему казалось, что нет ничего важнее душевного порыва, стремящегося вновь быть с ней. Казалось, что она поймёт это и оставит своего господина, чтобы снова быть вместе… Но она не смогла. Бросила их обоих. И тогда он, умирая от горя на её могиле, понял одну очень важную для себя вещь — счастье человека не может быть в любви, а для любви слишком мало просто быть взаимной. Она, как драгоценный камень, нуждается в достойной оправе.       Юсуф не мог ничего сделать с собой. Она — была всем для него. И он просто наслаждался тем, что находился рядом, не в силах прекратить эту болезненную связь. Даже сейчас всё время, что они проводили рядом, отчетливо проигрывалось у него в памяти. В мыслях он мог смотреть на неё, разговаривать с ней о чем угодно, мог касаться и любить её. Вот так, просто закрыв глаза. Такие фантазии не были настоящей жизнью, он понимал, что обманывает себя, но так он был с нею. Он знал, что она вновь принадлежит другому, но в воспоминаниях она принадлежала только ему.       Он, отчасти, соглашался с положением, в котором оказался здесь и сейчас. Но всё же ему было жаль — в прошлом он мог поглядывать на неё и даже видеть рядом… Но сейчас, спустя несколько дней, он жалел, что оказался так далеко. Он скучал по своей принцессе… Его одолевала тревога, и всё что он мог — это размышлять и молиться.       Но в голове созрел план — в этот раз он может попытаться сделать для неё то, чего так и не смог в прошлой жизни. Он защитит свою любовь и не позволит войне и ненастьям сразить её снова.       Возлюбленный богами сын Ра восседал на троне Пер-аа и с отстранённым выражением на лике слушал доклад своего начальника телохранителей — последний из утренних дел на сегодня. Но мысли его витали далеко от этих нескончаемых отчётов о соседних номахах и угрожающих дрязгах с соседями.       Раб главы его телохранителя, обвинённый в измене и предательстве не желал говорить с судьёй, не признавал своей вины и настойчиво просил о встрече с фараоном лично.       Дело было бы простым и легко решаемым — совершение интимной связи с замужней женщиной считалось серьезным преступлением, особенно для мужчины, и каралось смертной казнью путем бросания в реку крокодилам. Но подсудимый всё отрицал, был спокоен и уверен в себе, а факт свершения насилия не подтвердила даже сама пострадавшая. И от этого, казалось бы, простое дело становилось сложным и запутанным. За что нужно было казнить раба?       Потифар не желал возиться с Юсуфом и требовал его казни без судебного разбирательства, настаивая на возможном шпионаже. Слишком уж образованным и умным оказался проходимец, не в меру послушным и покладистым на вид.       — Твой раб всё ещё упрямится и по-прежнему настаивает на встрече со мной, — завершив все официальные дела вновь поднял вопрос о Юсуфе фараон.       — Встреча с рабом — пустая трата времени, мой повелитель. А подобное поведение лишь демонстрирует его вздорный характер и чувство вседозволенности. Суд только оттягивает время и не может прийти к решению, велите казнить его. Я уверен, что он не стоит вашего потраченного времени. Я своими глазами видел раны на теле своей жены и его лице — Зулейха сопротивлялась и смогла ударить его и закричать, зовя на помощь слуг, — рьяно настаивал на своём глава телохранителей.       Нефер-ири-ка-ра-Канихет-Менхеперра молча обдумывал слова, сказанные его верным подданным и защитником. Что-то в этой истории не давало ему покоя.       — А может он что-то знает и жаждет поделиться со мной важными сведеньями? Отчего ты так боишься моей встречи с ним? Может ты предал меня и решил избавиться от свидетеля?       — Он хитёр и опасен, Са-Ра. Он ничего не скажет, только обольстит своими речами, заставив поверить в свою невиновность. Он втёрся в моё доверие, стал мне почти другом, а потом равнодушно воспользовался, надругавшись над моей женой. Зулейха плачет каждый день, до сих пор переживая по этому поводу. И винит меня во всём произошедшем. И я виноват, я впустил его в свой дом, открыл двери в святая святых — генекий, доверился ему и доверил свою жену. А он предал меня и до сих пор думает, что сможет выйти сухим из воды.       — Ты сам говорил, Потифар, что дело требует суда! — отрезал фараон, и в его тоне не осталось места для дружбы и возражений. — Я желаю что бы ты навестил его и опросил. И если не сумеешь доказать его вину, то я хочу увидеть его лично. Пусть он предстанет передо мной и я свершу суд над твоим рабом, чтобы очистить твоё запятнанное имя.       Потифар послушно склонился перед своим правителем и лично спустился в темницы. Фараон был прав, он должен был увидеть Юсуфа. И дело было даже не в упрямстве раба и торжестве справедливости. Ему хотелось понять, как он мог так обмануться в этом человеке? Стал ли он слеп сам или Юсуф был так хорош в своём вранье и ложной преданности, что им нельзя было не обмануться?       То, что теперь происходило в жизни Потифара, было далеко от торжества справедливости. Он где-то ошибся. Жена, которую он так любил, больше не желала видеть его и целыми днями лила слёзы. Фараон смотрел недоверчиво, сомневаясь в его искренности. Мир его покачнулся — он больше не был эталоном праведности и примером милости богов. Боги Кемета отвернулись от него. И виной всему был этот раб — Юсуф. Или слепота самого Потифара, которому гордыня застлала глаза.       Шаги его были тяжёлыми от груза мыслей и тяжести осознания неправильности происходящего. Звучное эхо их разносилось под каменными сводами. Каждый стук сандалий отбивал такт одного вопроса: «Кого я на самом деле вёл в темницу? Преступника или… друга, доверие которого предал, даже не допросив?»       Он хотел взглянуть в глаза тому, кого считал предателем. Возможно, надеялся увидеть страх, раскаяние — что-то, что оправдало бы его гнев. Доказало правоту.       Потифар приказал стражникам отпереть дверь и ждать снаружи. Запах стоялого тяжёлого воздуха ударил ему в лицо. В камере пахло множеством людей, обитавших здесь ранее, их испражнениями и кислым потом, застоявшимся в подвале годами и буквально впитавшемся в камни стен. В луче света лампы из открытой двери он увидел Юсуфа, уже поднявшегося и склонившегося в вежливом приветствии.       Схенти его был опрятным и аккуратно уложенным в складки, будто и не казни он ждал, а просто сидел в ожидании новых распоряжений ему от господина. Вид Юсуфа был настолько привычен, что нелепой казалась вся обстановка вокруг, а вовсе не сам раб, встречающий надзирателей вежливым поклоном и приветствием.       И это привычное спокойствие и смирение, как раньше, на рабском рынке, не резало глаз, но выделяло его среди всех окружающих. В нём не было ни страха, ни вызова. Только усталая, бездонная печаль, от которой у Потифара невольно сжималось сердце.       Избегая смотреть на своего раба, он стал осматривать саму камеру. Совсем небольшую, рассчитанную лишь на то, что кто-то будет проживать внутри несколько дней до вынесения решения суда и отправки к месту наказания. Тюрьмы в Пер-аа были частью дворцовых комплексов для содержания государственных преступников и мятежников, реже воров из работников самого Пер-аа и важных лиц, провинившихся и нарушивших закон. Наказания для них включали бичевание, каторжные работы, а за тяжкие преступления против государства — смертную казнь (закапывание заживо, утопление, сожжение под палящим солнцем пустыни). В такой камере вполне можно было лишиться разума и рваться хоть на каторгу, хоть на казнь, но лишь бы выбраться отсюда.       Юсуф же вёл себя тихо, ничего не просил и смиренно отвечал на заданные вопросы, ни разу не поинтересовавшись, как скоро его отпустят. Он будто был всем доволен, вежливо благодарил стражников за еду и желал хорошего дня. Это почтение вводило в смущение. Не желая видеть лживую покорность, Потифар попробовал прочесть выцарапанные на стенах надписи.       В неверном свете лампы казавшиеся на первый взгляд бессмысленным вандализмом художества, оказались стихами. Почерк был убористым и аккуратным, все надписи выглядели словно украшение плит в гробницах. Сложно было представить, как такое можно было сотворить в кромешной тьме…

Душа моя — на другом берегу.

Преграждая дорогу любви,

Протекает река между нами.

На припеке лежит крокодил.

Вброд я иду по волнам,

Пересекая теченье.

Храбрости сердце полно.

Тверди подобна река.

Любовь укрепляет меня, —

Как от воды заклинанье,

Пропетое девой.

Я вижу ее приближенье — и руки простер.

Сердце взыграло,

Как бы имея вечность в запасе.

Принцесса моя, подойди, —

Не медли вдали от меня!

      Несколько минут они молчали. Тишину нарушало только тяжёлое дыхание Потифара. Ему нужно было заговорить, сорвать маску праведника с лжеца и предателя, но надписи на стенах завораживали. Он узнал почерк своего помощника и теперь просто не мог оторваться от всех этих откровений.       — Земли Кемета разрозненны и поделены между разными правителями, — вдруг заговорил сам Юсуф, не спрашивая и не дожидаясь дозволения. — Они ослаблены без единого начала и управления. Им грозит беда — война и голод. Позвольте мне помочь объединить их под божественным началом нашего Са-Ра, истинного повелителя Кемета, и спасти реммет от неминуемой гибели. — Он избегал прямого обращения и произнесения священных имен, чтобы не осквернить божественную сущность фараона и не обидеть бывшего господина. Говорил вежливо, не поднимая головы. Но всё равно тон его казался дерзким, поучающим. Юсуф не выглядел просителем и это злило в нём больше всего. Губы Потифара дрогнули в невольной усмешке.       Он в изумлении поднял брови, наконец оторвав взгляд от стихов и переведя его на заключённого. Тот стоял совершенно расслабленный, без страха, трепета или смущения обращаясь к своему бывшему господину, заранее готовый принять всё, что приготовила ему судьба.       — Чем же ты — чужеземный раб, сможешь помочь? — желчно, сквозь зубы, бросил он. — Будто тебе есть какое-то дело до чуждой страны?       — Я мог бы рассказать как избежать голода в ваших землях и как ввести под мудрое, осиянное богами, правление нашего повелителя другие земли Кемета. Он станет самым великим правителем за последние сотни лет, Верхний и Нижний Египет вновь объединятся под его рукой, — мягко продолжил настаивать на своём Юсуф.       — Откуда такое рвение? — снисходительно улыбнулся Потифар. А затем заговорчески продолжил. — Думаешь за твои советы тебя помилуют и вновь возвысят? Не по нраву быть простым рабом? — Человеческая глупость и алчность веселила его. Неужели осужденный раб всерьёз думал, что его могут освободить помаши он перед правителем сладкими обещаниями, словно морковкой перед ослом?       — Я желаю лишь благополучия и процветание Кемету и всем его обитателям, — смиренно оправдался пленник. — И если мои слова будут услышаны, то совершенно не важно останусь ли я рабом или буду казнён. Вам известно, что я достаточно образован, вы ведь доверяли мне раньше. Прошу, выслушайте меня и передайте мои слова Великому Са-Ра. Это действительно очень важно.       Потифар удивлённо поднял брови, и громко усмехнулся.       — Что именно мне нужно ему передать?       — Ирригационная система должна быть улучшена. Каналы, которые вы прокладываете — этого не достаточно. Нужны плотины, задерживающие воду, запруды. За время, оставшееся нам до великой засухи нужно успеть накопить воды, чтобы её могли делить в тяжёлые времена между людьми. Нужно начать строить водохранилища. И зерно! Его нельзя сбывать за границу. Только скупать, пока плодородные годы сбили цену на продовольствие. Нужно отстроить большие зернохранилища и обеспечить запас на несколько лет. — Видя, с каким сомнением на него посмотрел бывший друг, Юсуф тут же добавил — Только представь по какой цене вы сможете продавать его потом, когда у всех соседей закрома опустеют. Как люди сами потянутся под мудрое правление, когда во всех других частях Кемета начнётся голод. Они свергнут лже-правителей и будут склоняться лишь перед истиным Сыном Ра, ставленником богов на земле.       Юсуф так и не поднял головы, выражая бесконечное сожаление о случившемся и потерянной дружбе, заранее обречённой на провал. Он сожалел, что не додумался поинтересоваться происходящим в стране раньше, высказать свои предположения, пока они ещё не звучали, как жалкая попытка выбраться из плена, а были бы искренним советом.       — Потифар, поверь, мне жаль, что всё так сложилось. Ты не плохой человек и мне горько, что создатель так распорядился нашими судьбами, — снова заговорил он. — Но то, о чём я говорю правда, и она не имеет отношения ко всему произошедшему в твоём доме.       Потифар ещё раз осмотрел исписанные стены. В нём смешались самые разные доводы и липкие страхи. Вся ярость, унижение и боль сконцентрировались теперь не на Юсуфе, а на самом себе. Он не мог понять как же человек, с таким смирением и спокойствием, с таким трепетным упованием о любви, написанной стихами к ней, его Зулейхе, — мог просто помыслить причинить ей зло?       Он покинул темницу, на прощание лишь бросив:       — Я услышал тебя, Юсуф. И обдумаю сказанное тобой.       Перед его глазами стояли высеченные в грубом камне строчки:

Вот прекрасный дом Любви моей,

Распахнута двустворчатая дверь,

Откинута щеколда.

Любимая разгневана донельзя.

Взяла бы хоть в привратники меня!

Ее бы выводил я из терпенья,

Чтоб чаще слышать этот голос гневный,

Робея, как мальчишка, перед ней.

      Смутная догадка поселилась в его сознании и жгла изнутри, как жар самого Ра, складывая всю картину воедино. Человек, способный на насилие и ложь, не стал бы в ожидании смерти высекать в камне строки о вечности и верности.       В голове не было больше ни ярости, ни ясности ума. Он шел не видя ничего перед собой, ориентируясь лишь на память собственного тела. Ноги сами принесли его домой. И на минуту замешкавшись у входа, теряясь в нерешительности и страшась узнать правду, он прямиком отправился в покои жены. Ворвавшись в гинекей с непривычной для себя торопливостью, распугивая прислугу, встретившуюся на пути, он бросился к сундукам со свитками и глиняными табличками, за которыми часто видел свою возлюбленную прекрасную жену.       И как безумный начал перебирать стихи и записи, отбрасывая ненужное. Пока наконец не нашёл то, что боялся и одновременно жаждал увидеть, подтверждая свою правоту:

Забота у сердца одна.

Чтоб милый меня возлюбил.

Дикий гусь кричит

Жалобно в моих силках.

Бьюсь в плену любовном,

Словно в западне.

Дичи не поймав,

Как я без добычи -

Я сама в сетях его любви.

Вьется птичья стая.

Что мне до нее,

Если я поглощена любовью?

В одиночестве — и то

Не нарадуюсь любви!

Сердце у меня в ладу с твоим.

Красота моя с твоей поспорит.

И сердце замирает

При мысли о его любви.

И яства сладкие —

Мне соли солоней

И вина сладкие —

Гусиной желчи горше.

Лишь поцелуй его

Живителен для сердца.

Что я нашла, Амон,

Мне сохрани навеки!

      — Потифар? — поспешно вбежала к нему Зулейха и ту же побледнела, видя беспорядок и читающего записи мужа.       Она уже не была так прекрасна, как прежде. Такой, как он привык её видеть всегда — нарядной, ухоженной, с идеально уложенными и украшенными волосами. На ней давно не замечал он своих подарков — браслетов и ожерелий, роскошных лент. Лишь с зеркалом она не расставалась, наглаживая подушечками пальцев выдавленные бороздки стихов, написанных на нём, да глядя на своё отражение. И раньше он считал, что так на неё повлияло нападение, испугало и заставляло бояться себя и своей красоты, искусившей другого мужчину. Но сейчас он видел перед собой иную причину:

«Как бы я желала, мой прекрасный,

Стать твоей заботливой хозяйкой,

Чтоб рука моя в руке твоей лежала,

Чтоб любовь моя была тебе отрадой.

К сердцу своему — в твоей груди! —

Я взмолилась: «Дай сегодня ночью

Мне в мужья того, кого люблю!

Без него — что ложе, что гробница».

      Громко начал читать с листа муж. Голос его дрожал и срывался.       — Гробница?! Возлежать со мной тебе подобно смерти?! — в ужасе от осознания всей ситуации возмутился он. — Чем я так провинился перед тобой?! Разве был я к тебе когда-то несправедлив, или жесток? Дарил мало подарков? Или мало уделял внимания? За что ты так поступила со мной? Заставила обвинить невиновного человека?! Опозорила перед Сыном Солнца и богами. За что, Зулейха? Скажи, ведь он ничего не делал тебе, это была клевета и подлог? Ты инсценировала покушение? — Потифар устало осел на пол и растёр кулаком ноющую грудь. Он замолчал. Воздух в комнате стал густым и неподвижным.       Зулейха вздрогнула, словно от удара. Его спокойствие было страшнее любой ярости.       — Ты сам во всём виноват! — взвизгнула она, меняясь в лице. — Зачем ты приволок его в наш дом?! Приставил ко мне, пустил в мои покои? — слёзы начали заливать её прекрасное лицо. — Ты разрушил мою жизнь, разрушил всё. Ты должен был оберегать меня, а вместо этого оставил на растерзание ему и его высокомерию! Я просила убрать его из дома, не хотела сталкиваться с ним. Это ты обрёк нас всех на это!       Зулейха упала на колени, её тело содрогалось в беззвучных рыданиях. Она не боялась мужа и будущего, только ужасалась самой себе. Осознанию, что своими руками, она, возможно, уничтожила нечто единственное настоящее и стоящее в своей жизни, среди гор побрякушек и фальши.       Потифар неотрывно смотрел на неё. Он ждал, что она скажет что-то ещё, оправданий, признания вины. Ждал, что в нём проснётся жалость, или гнев. Но внутри была только безмолвная пустота, как ночное небо над пустыней. Потифар, всё ещё глядя на неё, швырнул на пол стихи, встал и отправился назад в Пер-аа, мстительно наступая на пергаментные листы, втаптывая их в безупречно-белые плиты пола.       Зулейха, как только он ушёл разрыдалась в голос, воя, словно раненное животное. Только сейчас в полной мере понимая что натворила — она своими руками погубила любимого человека. Обрекла его на страшную смерть. И что ей теперь с этим делать, как жить дальше, она не понимала.       Потифар вернулся в темницу и вошёл в камеру пленника. Грузно опустился на лежанку и ещё раз прошёлся взглядом по бесчисленным стихам, вылавливая строчки о любви. Слепец! Как мог он этого не заметить раньше… Он чувствовал во всём этом безумную любовь. Какой-то раб любил его жену так возвышенно, как сам Потифар даже не знал, что так можно любить, что подобные сильные чувства возможны. И сейчас, он не знал как ему реагировать, что он может чувствовать, когда такие стихи дарит его жене другой?..

Мы будем с тобою вместе, И Бог разлучить нас не сможет. Клянусь, что я с тобой не расстанусь До тех пор, пока не наскучу тебе. Ах, вечно ты пребываешь со мной И останешься постоянно, Я вижу тебя день изо дня, Я не могу расстаться с тобою.

      — Почему ты не сказал о своей невиновности? — спросил Потифар и голос его был бесцветным, словно от пережитого потерял способность передавать эмоции.       Юсуф, вежливо склонивший голову, разом осунулся и ссутулился.       — Потому что я виновен. И ей было в тягость даже видеть меня рядом с собой.       — Виновен? Ты совершил прелюбодеяние? — просверлил его тяжёлым взглядом вдруг оживший господин.       — Нет, мы не прикасались друг к другу. Но я виновен в том, что она не принадлежит мне. Что стала женой другого и это мучает нас обоих. И причиняет боль вам. Мне жаль, что всё так сложилось, — вновь повинился Юсуф и Потифар не мог понять, о чём он говорит. Как мог бесправный раб повлиять на подобное и быть виновным в том, как распорядились над их судьбами боги?       — Что ты говорил о войне и голоде? Ты видел сны о будущем? — задал следующий вопрос Потифар, понимая что более внятного и правдивого ответа на предыдущий уже не получит.       Юсуф на мгновенье задумался, не зная как ответить, чтобы это не было ложью.       — Я видел это, — решительно сказал он и впервые поднял открытый взгляд на своего бывшего господина. — Как маленькие разрозненные и лишённые единого управления государства сметает огромная армия, пришедшая с севера. Они едины, их много, они хорошо обучены и вооружены. А мы ослаблены и малочисленны. Не способны им противопоставить достойное войско.       Видя, что Потифар его внимательно слушает, Юсуф продолжил уже смелее, теряя напускную покорность и понимая, что это, возможно, его единственный шанс защитить свою принцессу в этой жизни. Что судьба будто даёт им возможность всё повторить и исправить. И, не смотря на то, что его прекрасная Лэчан была замужем за другим, он вдруг начал верить, что если справится, то они смогут быть вместе снова… Это озарило его надеждой и подарило смысл жить дальше.       — Раздробленность Кемета, борьба номархов и династий за власть мешают централизованному распределению ресурсов. Сейчас разливы Нила стабильны, но так не может быть всегда. Наступит время, когда вода не придёт. Три года, семь лет без урожаев — и люди от голода начнут поедать друг друга. Голод усилит хаос и войны между регионами. Кемет этими междоусобицами будет разорён и совсем ослабнет. Он станет лёгкой добычей для более организованных и сильных соседей.       Потифар помолчал, размышляя, а затем достал папирус и калам с чернилами, принесённые с собой.       — И ты предлагаешь запастись водой и зерном? Это может спасти нас от войны? Можешь изобразить конкретно что ты хочешь сделать?       Юсуф с улыбкой принялся рисовать схемы плотин, которые строили в Китае и их ирригационные системы, которые много веков служили защитой от неурожая, прославили и озолотили его империю в прошлом.       — Почему ты уверен, что это сработает? — задал закономерный вопрос Потифар. — Что за наличие воды и зерна в погребах нас не ринутся завоёвывать, а перейдут под опеку Владыки Маат Уасета добровольно?       — Потому что на землях живёт народ. Обычные риммет. И если Са-Ра пообещает платить им и выдавать довольство зерном за работу на себя, то они уйдут от своих правителей, не способных их прокормить к нему. Что значит номарх, у которого нет войска и слуг? Которому некому отдавать приказы и не с кого собирать налоги? А у нас будет армия. Огромная! Если только мы сумеем её прокормить, — азартно объяснял Юсуф, исписывая стопку листов изображениями и схемами запруд. — И вода в те годы, когда её больше ни у кого не будет. Весь Кемет будет молиться на Властителя трона Менхеперра и считать что именно он благословлён богами. А других правителей свергнут, как недостойных. Кемет вновь станет единым.