Сломанное зеркало

Драгоценный камень нельзя отполировать

без трения. Также и человек не может стать

успешным без достаточного количества трудных

попыток.

      На вечерний приём к фараону Потифар явился в сильном волнении. Пачка исписанных листов жгла руки. Но вера в правильность собственного намеренья была непоколебима — он обязан был исправить всё, что натворил. Чтобы востановить своё честное имя и вернуть благосклонность богов.       — Владыка Маат, я выполнил твоё повеление и допросил раба Юсуфа. Я принёс доказательства его невиновности. — С этими словами Потифар протянул фараону несколько листов со сделанными им записями.

Целый день я молю мою госпожу!

Не будь мне врагом!

О госпожа моя, не заставляй,

Не заставляй меня ждать.

Лежа поверженный в темнице.

Госпожа моя отплывает в страну опьяненья,

На остров из чистейшего золота.

Не жертвуй собой во имя любви,

Скажи, что мы пробудем вместе целую вечность.

      Фараон в задумчивости пролистал всё ему предоставленное и в немом вопросе посмотрел на своего начальника телохранителей.       — Все стены темницы, мой повелитель, исписаны вот этим. Стихи о любви. Такие торжественные, обещающие защищать свою любовь, оберегать. Буквально извещающие о подвиге. Это стихи Юсуфа, Сын Солнца. Он не нападал на мою жену. — Говоря это, Потифар на мгновенье зажмурился. — И сейчас он молчит и покрывает её низкое недостойное поведение, лишь из желания уберечь свою возлюбленную от справедливого возмездия. Моя жена, Зулейха, обвинила его в нападении на неё лишь потому, что он отверг её, как мужчина, и не пожелал порочить низкой противозаконной связью.       Фараон всё ещё молчал, глядя на своего помощника и ожидая просьб или действий.       — Я осознаю свою вину и слепоту. Моя супруга всегда была избалованной и капризной, мне нужно было больше уделять внимания ей и её воспитанию. Мне нет оправданий, прошу, позвольте мне оставить двор и в тишине храма умолить богов о прощении для себя и для неё.       — Ты хочешь оставить службу мне? — ещё больше поразился фараон. Он всегда ценил верность и честность Потифара, давно выделяя его среди других. Он был неподкупен и отважен, предан и набожен. Таких людей было сложно сыскать в его окружении.       — Я подвёл вас, Возлюбленный Богами мой повелитель. Стал слеп и предвзят. Вы больше не можете доверять мне как раньше, — виновато опустил он голову. — Но у меня есть просьба: выслушайте Юсуфа и то, что он хотел вам поведать. Он достойный и честный человек и всегда преданно служил мне. Я с уважением отношусь к его мнению, он был мне мудрым советником и помощником в делах. Я чувствую себя должным перед ним. Как и перед вами. Он попал ко мне не просто так — боги вели торговцев, отдавших его мне. Помню, когда предложил ему стать моим слугой, он поведал, что видел меня во сне и наши с ним судьбы связаны. А сейчас он видит огромные армии захватчиков, идущих в великий Кеммет с севера. И голод, грозящий всем жителям берегов Нила. Он видит пути спасения Кемета и Вас — новым Несу-бити властителем вновь объединившим земли Верхнего и Нижнего Египта.       Потифар протянул ему оставшиеся листы папируса, исчерченные самим Юсуфом.       — Приведите заключённого раба начальника телохранителей ко мне, — бросил он страже, поражённо разглядывая рисунки и пытаясь осмыслить всё услышанное. — А тебя, мой верный Потифар, если ты действительно этого желаешь, я освобождаю от должности. И не буду требовать суда над твоей женой. Я верю, что ты выберешь ей достойное наказание.       Юсуф шёл медленно, как подобает узнику, но в его осанке не было сломленности. Он не испытывал бурной радости, лишь глубокое, всепоглощающее спокойствие. Время пришло.       Его ввели в тронный зал — гигантское помещение с расписными колоннами, где на возвышении под балдахином из золота и лазурита восседал сам Са-Ра. Фараон, уставший от тревоги и расстроенный расставанием с близким, может и не другом, но соратником, пристально разглядывал подошедшего и преклонившего колени узника. Он видел следы лишений, но был поражён тем как держится раб — в нем не было ни страха, ни подобострастия. Будто встречаться с правителем лицом к лицу было для него обыденным и вполне привычным делом.       Потифар же стоял у колонны, отрезанный от общего волнения стеной собственных мыслей. Его честь была публично поставлена под сомнение. Он, начальник телохранителей, чья проницательность должна была быть безупречной, оказался в дураках — обведённый вокруг пальца собственной женой.       — Мне сказали, что ты толкуешь сны, — немедленно перешёл фараон к сути дела. — Подойди ближе.       Юсуф от неожиданности поднял голову и встретил прямой взгляд правителя, но тут же опомнившись, вновь опустил взгляд.       Владыку Уасета давно терзали сны. Тревожные, яркие, повторяющиеся несколько месяцев подряд и не дающие ему покоя.       — Мне снится, что я стою на берегу Нила. И вот, выходят из реки семь коров, тучных и красивых видом, и пасутся они в тростнике. Потом выходят за ними семь других коров, дурных видом и тощих плотью. И вот, тощие коровы пожирают тучных, но от этого сами не становятся лучше — остаются такими же худыми и страшными. Я просыпаюсь в холодном поту и болью в сердце, и лекари не могут помочь мне избавиться от этих снов. И снится мне ещё другой сон: на одном стебле выросли семь колосьев, полных и хороших. Рядом выросли семь колосьев тощих, иссушенных восточным ветром. И тощие колосья пожрали тучные. Я знаю, что боги говорят со мной через сны. Я созывал всех мудрецов, жрецов и толкователей Египта. Они листали древние свитки, взывали к богам, спорили между собой и утверждали, что это предвестие семи урожайных и семи неурожайных лет. И что тощие коровы — это враждебные народы, которые поглотят богатства Кемета. Гнев Сета грозит нашим землям. Но Потифар утверждает, что ты способен усмирить гнев богов и знаешь, как задобрить их праведным трудом и верными помыслами.       Юсуф стушевался, не зная как могли вылиться его слова в подобное заявление, но тут же снова обрёл смелость и внутреннюю уверенность — разве не об этом он молился? Вот о таком шансе, дающем ему возможность повлиять на грозящие стране события? Нет, он не был провидцем, но он не был и слепцом — видел донесения, собираемые Потифаром, схемы новых каналов, изучал устройство и порядок работ населения в Кемете.       По началу, удивлённый тратами на массовые постройки города мёртвых и огромное количество сил, растрачиваемых впустую, он взялся изучать существующую экономику Уасета. Оказалось, что строительством занимались свободные граждане Кемета, «хему нисут» — «царские люди». В свободное от сельскохозяйственных работ время. К этому социальному слою принадлежало практически всё население страны, они работали в царских, храмовых и крупных частных владениях и кормились из казны, получая ежемесячные выплаты, как царедворцы зарплату. В силу особенностей египетского климата обработка земли занимала в течении года очень немного времени, и все остальные месяцы платить земледельцам «зарплату» вроде бы было не за что. Поэтому их и переводили на строительство городских сооружений, царских гробниц или чего-то общественно-полезного. Царских людей хорошо кормили в течении всего года и подряжали на любые необходимые работы. Невольно погрузившись в изучение климата и особенностей сельского хозяйства, Юсуф пришёл в ужас, от его нестабильности. Это не могло закончиться хорошо, вся предыдущая его жизнь, весь прожитый опыт твердили о том, что расплата за подобную беспечность будет неотвратима и ужасна. Но у них было время всё исправить. И огромные ресурсы. Осталось только сделать так, чтобы его услышали.       — Засуха и голод неизбежны. А слабые правители и незащищённые земли — лёгкая добыча для сильных соседей. Нужно забрать под власть Великого Са-Ра пятую часть любой пищи, выращенной в подвластных землях в годы изобилия. И складывать в запас на случай голода. Пусть люди знают, что вы сохраните для них еду и вернёте её в случае нужды. А цены на зерно и прочие продукты будут держаться на должном уровне, принеся и этим дополнительный доход в казну. Вы сможете скупать за бесценок и излишки зерна из других номархов. Голод наступит, но мы будем готовы прокормить не только себя, но и каждого, кто готов будет прийти под ваше правление.       Фараон, не отрываясь, смотрел на странного раба, который в несколько минут предложил ясный план спасения государства и объединения земель египетских. В его словах была несокрушимая уверенность пророка.       — Я приближу тебя к себе, как советника на ближайшие семь лет. И буду прислушиваться к тебе. И если ты меня обманешь, то будешь казнён. А если твои слова окажутся правдой, то я обещаю тебе свободу и уважение в моих землях. И клянусь богами — сделаю тебя вторым человеком после меня во всём объеденённом Кемете.       Потифар не остался до конца. Ему уже не были важны законы и распоряжения, которые стали обсуждаться после. Рассматривание схем проведения новых каналов и запруд. Главное было совершено — его бывший раб обрёл дело и дом под другим руководством. А он сам получил возможность искупить свою вину и вину своей жены.       Дома его ждала скорбная тишина, затаённое ожидание взирало на него из каждого угла, глазами перепуганных слуг. И хотя вернулся он почти под утро, дом уже не спал — то ли никто не ложился со вчерашнего его визита, то ли в тревоге проснулись спозаранку, не в силах унять беспокойство.       — Собирайся, — грубо велел он жене, лежащей в собственной постели, но, как и остальные, лишь изображавшей сон. — Я продал дом. Мы должны его покинуть до рассвета. Все рабы и слуги останутся здесь, служить новому господину.       Зулейха широко распахнув глаза смотрела на него, как на безумца.       — Что ты сделал? Но как же мои вещи, наряды. Кто их понесёт?       — В новом доме тебе они будут не нужны. Я пожертвовал все деньги храму и теперь мы будем жить при нём, замаливая свои грехи.       — Ты спятил? Я ни куда не поеду! — взвизгнула Зулейха и попыталась увернуться, но муж ловко подхватил её под локоть и выволок из постели.       — Ты моя жена и будешь послушна мне и моей воле. Собирайся, или видят боги я выволоку тебя на улицу прямо так.       Зулейха, видя, что муж зол и совершенно не склонен к беседе, бросилась к сундукам с одеждой. Она пыталась собраться с мыслями и решить что нужно взять с собой. Гребни и украшения, баночки с маслами и косметикой, которые заполняли её комнаты казались нужными, но не на столько, чтобы она тащила их тяжесть самостоятельно. Нарядившись в калазирис, способный защитить её от жара на улицах она сделала несколько вдохов и постаралась успокоиться.       — Я ни куда с тобой не пойду, — твёрдо произнесла Зулейха, принимая для себя окончательное решение в том, о чём задумывалась уже несколько дней. — Я вернусь к родителям и буду жить при них.       — Я не дам тебе развода. Родители не посмеют приютить тебя — я выплатил им достаточный калым, забирая в свой род такую распутную и бесполезную дрянь, — зарычал он, наконец, давая выход всей буре накопившегося гнева и разочарования в себе. Находя причину всех произошедших бед в жене.       Зулейху передёрнуло от этого ледяного тона и скрытой угрозы.       — Ты отправишься со мной, или будешь казнена, как клеветница и распутница. Юсуф был оправдан вчера на суде самим Са-Ра. И если у тебя осталась хоть капля достоинства и уважения, то ты сейчас соберёшь всё необходимое и до конца своих дней будешь замаливать вместе со мной грехи, размышляя над собственным поступком.       — Он жив? — опуская руки в изумлении спросила она и её губы дрогнули в невольной улыбке.       Потифар взбесился, глядя на то, как его жена не может думать больше ни о чём, кроме другого мужчины. Что было в этом Юсуфе такого, чего она не получала от него, законного мужа?!       Руки сами непроизвольно сжались у неё на шее. Он приблизился лицом к лицу так близко, что она ощутила жар его дыхания на своих губах и замерла в испуге, опасаясь больше не смерти или того, что муж может её ударить, а именно этих злых слов: «Ты моя».       От них всё внутри сжималось и выворачивалось наизнанку, пугая до дрожи, лишая разума. Вызывая лишь одно желание — бежать. Она не принадлежала ему! Не была вещью. Почему жизнь лишила её права выбирать? Права чувствовать? Иметь собственные желания?       — Собирайся, — снова взревел Потифар и оттолкнул её от себя. — До рассвета мы покинем этот дом. Я твой муж и мне решать твою судьбу. Ты предстанешь перед богами и будешь молить их о прощении, и тогда, возможно, они подарят нам счастье и детей.       Он резко развернулся и удалился к себе, желая тоже взять некоторые вещи. Зулейха, судорожно хватаясь за саднящее горло, вскочила на ноги и бросилась прочь. Никто из слуг не преградил ей путь, ворота были распахнуты и она беспрепятственно выскочила на улицу.       Страх гнал её вперёд и она, не чуя ног, бросилась бежать прочь по улице, сворачивая снова и снова и боясь лишь того, что Потифар настигнет её.       Боги! Они не помогли ей, не образумили, не подарили любви! Что сделали они для неё, чтобы она вымаливала у них прощения?! И даже жизнь Юсуфа сохранили не они, а его собственный бог. Создатель, в которого он так верил и которому был так предан, опасаясь запятнать себя недостойными помыслами и опозориться перед ним.       Стоило свернуть в боковой проулок, и она оказалась в лабиринте из глиняных домов и построек, где воздух стоял тяжелый и густой, пахнущий потом, чесноком и пометом домашней птицы.       Узкие улочки, больше похожие на ущелья между слепленными друг с другом домами из необожженного кирпича, были царством тени и пыли. С плоских крыш глинобитных домов, где спали бедняки, поднимался дымок от очагов — хозяйки, не смотря на такое раннее время, уже пекли ячменные лепешки. Зулейха бежала всё дальше и дальше. Воздух вокруг становился густым и вкусным — пахло горячим хлебом, дымом, сладкими финиками и едкой остротой чеснока — главной пищей бедняков, их лекарством и оберегом. Здесь, в тени, на порогах сидели полуголые дети, а женщины мололи зерно на жерновах.       Стоило уйти ещё глубже по этим улицам, и она увидела, как дома закончились, и, поднимая золотистую пыль, худые плохо одетые мальчишки гнали на водопой тощих коров и коз.       Отдаленно раздавался многоголосый гул слагавшийся из мычания скота на загонных дворах, скрипа жерновов за глиняными стенами и приглушенных окриков погонщиков.       Предрассветный прохладный ветерок с реки был единственной милостью богов. Город просыпался, и с каждой минутой его дыхание становилось гуще и ощутимее.