Сломанное зеркало

«Благородный человек предъявляет

требования к себе, низкий человек

предъявляет требования к другим»…

      Явившись к Сыну Неба, он подтвердил авторство оды, и теперь императорский взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользил по его скромным одеждам провинциала. Воздух был пропитан привычным запахом благовоний и сандала. Сянжу долго раздумывал, ломая голову над тем, как покорить сердце повелителя. Но в конце концов избрал путь, полный риска и прямоты: благородный муж требует прежде всего от себя честности.       — В этой оде я всего лишь описал дела чжухоу, — произнёс он уверенным ровным голосом, будто и не был на вид тем юнцом, никогда не присутствующем на таких светских раутах. — Она недостойна вашего высокого внимания. Но если позволите… я напишу оду об охоте Сына Неба. О Вашей доблести, Вашей мудрости и величии, которое простирается дальше самого горизонта. Я вложу в неё всё своё мастерство и преподнесу лично.       Император, У-ди, медленно откинулся на спинку трона. Прямота этого поэта, лишённая раболепного трепета, была подобна глотку чистого воздуха.       — Да будет так, — прозвучал императорский вердикт. — Шаншу снабдит тебя всем необходимым. У тебя будет место здесь, при дворе.       Так Сыма Сянжу переступил порог иной жизни. Он покинул свой скромный дом и прекрасную жену, Вэньцзунь, оставив её под опекой стареющих родителей. Каждой ночью, в тишине отведённых ему покоев, его мысли упорно возвращались к ней — к её улыбке, тёплой, как осеннее солнце, к её рукам, умевшим и нежно коснуться лютни, и крепко сжать его ладонь на прощание.       «Жди меня», — мысленно шептал он в пустоту. — «Однажды я пришлю за тобой дорогую повозку с лошадьми и они примчат тебя ко мне».       О просьбе Ацзяо, опальной императрицы, он не забыл, но отложил её на более удобное время. И оно настало, когда император был в хорошем расположении духа и вдруг возжелал услышать талант нового фаворита. На пышном приёме, под переливы циней и замершие взгляды сановников, Сянжу начал читать «Оду о широких вратах».       Его голос, то усиливавшийся до громоподобных обвинений судьбе, то стихавший до шёпота, полного сокрушённой нежности, рисовал в воздухе образ одинокой женщины в пустых покоях. Женщины, чья красота увядает в тщетном ожидании, чьи слёзы орошают холодный камень, чья любовь, отвергнутая и забытая, становится вечным укором.       Многие преисполнившись самозабвения прониклись этими стихами, каждый думал о своём, стояла тишина, которую никто не замечал и не ощущал. Стихи достигли сердец. Каждого сердца из присутствующих в зале.       Император сидел неподвижно, его лицо было скрыто тенью. Когда же он заговорил, в голосе его слышалась нескрываемое взволнованность.       — Как жестоко было заставлять страдать такое трепетное сердце!.. Что вдохновило тебя на эту песнь, Сыма? Какая муза поселила в твоих строках такую боль?       Сянжу опустил голову в почтительном поклоне, скрывая подступившие слёзы.       — Ваша императрица, о Повелитель. Её высочество Ацзяо проживает недалеко от моего прежнего дома. Узнав о глубине её печали, о бесконечной преданности своему повелителю, я не смог остаться равнодушным. Я написал эту оду, отражающую всю её любовь и тоску по вам, о Великий Над.       Император приказал повторить песнь. И снова звучали строки о «длинных вратах». Сердце императора У-ди смягчилось, и на следующий день опала с Ацзяо была снята. А название дворца «Чанмэнь» навсегда вошло в историю поэзии как символ бесконечной тоски отвергнутой возлюбленной.       Это был невероятный успех!       Лесть и зависть других сановников оплели Сянжу плотной лианой. Но слава поэта и музыканта не грела его душу. Он знал, что способен на большее. Свою новую оду он писал вдумчиво и усердно, как никогда ранее. Поставив перед собой цель добиться уважения императора через свой талант, который так пришёлся ему по душе. Устами вымышленного мудреца Цзы-сюя он воспевал идеальную империю, в лице хвастливого правителя У-ю, империи Ци, тонко высмеивал пороки, а в образе У-ши-гуна рисовал идеал Сына Неба — мудрого, справедливого, умеренного. Это был рискованный совет, почти трактат о том, как должен вести себя истинный Величайший, хотя и в форме блистательных стихов. Это была авантюра чистой воды. Но Сянжу знал, что был прав в своих убеждениях. А ещё он видел, что давно заполучил уважение в глазах императора, обожавшего его поэзию, и это дарило надежду.       Когда ода прозвучала на очередном пиру, У-ди не просто оценил мастерство. Он узнал в ней призыв к величию, достойному легендарных императоров прошлого. Сянжу был пожалован почётным званием лана. Но ему и этого было недостаточно.       Вскоре с беспокойных юго-западных рубежей империи, из земель племён Ба и Шу, пришла тревожная весть. Местный чиновник, действуя жёстко, применил военный закон и казнил нескольких уважаемых старейшин, заподозренных в неповиновении. Среди горцев и в долинах началось опасное брожение мыслей: нескончаемые раздувающиеся слухи, достигшие ушей столицы, исчезновение торговых караванов и срывание сроков сделок. Народ, чтивший своих вождей и обычаи, чувствовал себя оскорблённым, воздух звенел от ненависти, в каждой стычке была готовность к сопротивлению.       Весть об этом опасном «брожении умов и сердец» дошла до столицы. Сянжу, к этому времени снискавший не только славу поэта, но и неформальное доверие императора как человек проницательного ума, увидел свой шанс. Должность лана не приносила ни настоящего влияния, ни богатства, достаточного, чтобы купить достойный дом для Вэньцзунь. Тоска по жене и жажда воплотить свои идеалы в реальной политике слились в одном жгучем порыве.       — Государь, жестокость и глупость чиновника посеяли раздор, который может стать настоящей бурей. — Сказал он в одной из доверительных бесед, вечером, после аудиенции с донесением очередных тревожных докладов. — Вам нужно выразить свое недовольство нынешнему послу и объявить населению Ба и Шу, что все это сделано не по воле Высочайшего. Позволь мне написать воззвание к старейшинам. Я обращусь не только к их страху, но и к их мудрости, напомню о выгодах мира и ужасах настоящей войны, на которую их толкает отчаяние.       Император, уже познавший силу слова Сянжу, взглянул на него с заинтересованностью.       — Напиши. И не просто напиши — поезжай и зачитай его сам. Я вверяю тебе свой голос и своё лицо перед этими людьми. Не обмани моего доверия.       Сердце Сянжу учащённо забилось, он едва удержался от довольной улыбки. Глаза его засияли азартом и радостью от полученного шанса. Он знал, что если справится, то личная дружба с императором и новая должность помогут ему достигнуть всего, о чём он мечтал и получить возможность стать советником императора.       Воззвание, которое он составил, было шедевром политического красноречия. Он начал с глубокой древности, с императора Юя, который усмирял потоки, не щадя своих рук:       — В древности, когда могучие реки выходили из берегов, народ в поисках убежища вынужден был переселяться с места на место, терпел всевозможные лишения и беспокойства. Император Юй, заботившийся о людях, как о своих родных, запрудил реки, обуздал Янцзы, расчистил русло Хуанхэ и все реки направил в Восточное море. Благодаря его трудам в Поднебесной наступило вечное спокойствие. Юй не только носил заботы в душе, он и сам трудился так, что руки его покрывались сплошными мозолями, а кожа на теле огрубела и на ней не росло ни одной пушинки. Благодаря только этим заслугам он прославился на века, и даже сейчас слава о нем не померкла. Мудрые государи воспринимая лишь возвышенные суждения, следуют глубокомысленным советам, создают династии и устанавливают законы на многие века. Поэтому, стремясь все объять, они тщательно обдумывают, каким образом в добродетели сделаться равными Небу и Земле.       В нём говорилось, что истинный правитель трудится для народа, предъявляя высочайшие требования к себе. Затем, искусно цитируя каноны, Сянжу разворачивал картину идеальной империи Хань, где милость государя простирается даже на дальних варваров, а долг перед Небом — в установлении всеобщего мира.       Так, он процитировал «Шицзин», канон, чей авторитет был непререкаем:

«Все, что находится под небом,

Является землей вана;

Все, кто населяет землю до ее границ,

Являются подданными вана».

      — …И потому, — продолжил Сыма Сянжу более сильным громким голосом — мудрые государи стыдились, если их милости изливались не на все живое, что находилось в пределах шести соединений и вне восьми сторон. Ныне все без исключения люди, носящие пояс и шапку, пользуются в государстве счастьем и благополучием. Никто из них не забыт.       Что же касается варваров, то у них существуют свои особые обычаи, живут они в отдаленных землях, куда невозможно проникнуть ни на судах, ни на колесницах; там есть места, где редко встретишь человека, эти люди, обладая нравом замкнутым, не воспринимают поучений. В пределах своих владений они нарушают долг и этикет, а за их пределами — творят зло и беззакония, совершают убийства.             Государь и подданные как бы поменялись местами, стерлась граница между уважаемыми и презренными, невинно гибнут отцы и старшие братья, сироты и младшие братья обращаются в рабов, взывают и плачут в разлуке. Вот почему государь двинул войска на север, чтобы покарать варваров; отправил посла на юг, чтобы показать свою силу и превосходство, и широко распространить добродетели. Правители обеих сторон стекаются к нему во множестве, желая получить титулы и звания.       Теперь и там открыт путь, гуманности и справедливости, заложены основы добродетельного управления. Впредь будут распространяться обильные милости, и самые отдаленные народы перестанут нас чуждаться. Ранним утром они будут озарены ярким светом, благодаря чему прекратятся войны здесь, окончатся наказания и кары там.       А разве не называется благополучием такое положение, когда близкие и дальние живут в согласии и мире, когда внутри и вовне наступает спокойствие? Уберечь народ от гибели, дать ему покой и привить добродетель, заслуживающую уважения, спасти от упадка одряхлевший мир, продолжить незаконченное дело династии Чжоу — вот первостепенная задача Сына Неба! Народ хотя и утомился, но это придаст ему силы и тогда его не остановишь! Ведь не было того, чтобы заботы и труд ванов не увенчались радостью и покоем. А если так, то миссия принявшего волю неба определяется этим.       — Объявляем правителю земель Ба и Шу, что племена мань-и долгое время действовали самовольно, но их оставляли ненаказанными, — с грозной строгостью произнес Сыма Сянжу, стараясь вглядеться в каждое хмурое лицо столпившихся племён.       — …В прошлом они вторгались в наши границы и причиняли хлопоты нашим служилым людям. Его величество, вступив на трон, успокоил Поднебесную, установил мир и согласие в Срединном царстве, а затем, подняв войска, выступил в поход. На севере он покарал гуннов. Западные области и все чужеземцы, девятикратно кланяясь, приносят Привитель Над дань и драгоценные дары. Затем его величество двинул войска на восток и покорил всех и там.       Жители Шу, которые состояли на службе у ханьского правителя, в большинстве своем порицали государя. Но старейшины вступили в союз с Хань и получили награды, они добровольно захотели тоже стать подданными ханьского государя и просили прислать к ним чиновников, как к восточным «и».              Его миссия увенчалась успехом: крамола была усмирена силой слова. Вернувшись ко двору, Сыма Сянжу застал императора глубоко задумавшимся над его текстом воззвания.       Высочайший У-Ди никогда не задумывался о своём правлении с такой стороны — как о прямом продолжении дел легендарных правителей.       — Ты говоришь здесь о разделении на уезды при Цинь для племён Цюн и Цзо, — указал он на определённое место в возвании.       — Области Цюн, Цзо и Жаньман расположены вблизи земель Шу, и с ними легко сноситься. Во времена династии Цинь они были разделены на уезды, и такое деление сохранялось вплоть до расцвета нашей династии Хань. Ныне, нужно не просто восстановить старое. Нужно ввести такое деление вновь, но придерживаться его строже и мудрее, чем прежде. Не как временную меру, а как основу вечного порядка. Это помешает их опасному объединению против вас и усилению как отдельной провинции.       Император испытывающе долго смотрел на него. В его взгляде читалось многое: признание ума, удовлетворение от услышанного мнения, зарождающееся глубокое уважение.       — С сегодняшнего дня, Сыма Сянжу, — прозвучало веское, изменяющее судьбу решение, ты — не просто мой лан или удачливый посланник. Ты доказал, что твой ум столь же ценен, как и твоё перо. Я назначаю тебя своим министром. На тебе отныне лежит часть бремени этой империи.       Сянжу склонился в низком, почтительном поклоне, касаясь лбом прохладного пола. Внутри него бушевало море чувств: леденящий душу восторг от головокружительного взлёта, острая, щемящая радость мысли — «Теперь, теперь я смогу послать за ней…».