Сломанное зеркало

Учение без размышления бесполезно,

но и размышление без учения опасно.

      Сянжу в растерянности перечитывал письмо снова и снова. И с каждым разом слова, такие безжалостные, царапали его душу. Он не мог поверить, что такое могла написать его Вэньцзюнь. Было сложно представить, что жена бросает его.       Она всегда была так послушна и преданна ему, что казалось странным её нежелание мириться с наложницей. Ведь это было противоестественно — запрещать мужу брать в семью других женщин. Тем более что раньше она уже была замужем и в семье её предыдущего мужа было много наложниц.       Как и прежде в минуты расстройства, министр Сыма инстинктивно потянулся к источнику лёгкого утешения — к дому главного министра и своей юной ученице. Ему уже не терпелось, развеять печаль и приятно провести время в её обществе. Но сегодня всё было не так. Его подопечная, всегда бывшая такой милой и обворожительной, вдруг показалась насквозь фальшивой и глупой, словно пустышка, которую он почему-то принимал за драгоценность.       В памяти всплывали такие же прогулки с женой по их большому саду. То, как они играли друг для друга в его тени на площадке с прекрасным видом на горы. Гуцин пел в её нежных руках, а слова, складывавшиеся в песни сами собой, звучали для него как аккомпонимент. И эти чудесные мгновенья он променял на жизнь при дворе? На юную глупышку, не имеющую своего мнения и лишь восторженно заглядывающую ему в рот?       — Вы совсем бледный и молчаливый сегодня, учитель. Вам нехорошо? — спросила она, часто-часто хлопая ресницами, и в её бездонных глазах он увидел лишь собственное, искажённое тревогой отражение.       Сянжу физически отшатнулся от девушки на несколько шагов, будто только сейчас понимая где он и с кем. Как будто стряхнул с себя морок сна, скрывающий за собой реальность.       Его прекрасная Вэньзунь собирается уйти от него, подать на развод. Женщина, которую он любит больше жизни. Которая и есть вся его жизнь. Как мог он допустить такое? Почему он всё ещё здесь, а не на коленях перед ней, умоляя остаться?       Сердце болезненно сжалось.       — Да. Мне нехорошо. Простите, я должен ехать.       Он медленно попятился назад, сглатывая горечь, подступившую к горлу. И сам не заметил, как уже бежал, на ходу вскакивая в седло. Он безжалостно гнал коня, не давая ему продыха. Прямиком в Ченду.       Сянжу ворвался в их дом, громко зовя жену, обежал пустые комнаты, распахивая все двери. И каждый раз что-то в душе обрывалось, когда он находил лишь пустоту. Но надежда, что она где-то здесь, и всё ещё ждет его, не оставляла. Он бросился в сад, но и там было пусто и тихо.       Но сдаваться было не в его характере. Выбежав на пустую улицу, он снова вскочил в седло. Сердце в ужасе сжималось в испуге от одной мысли, что они могут так и не встретиться больше. Что он может опоздать! Это заставляло его отчаянно гнать скакуна. Он стегал его снова и снова, не чувствуя жалости, пронёсся сквозь город, потом через поля, на которых только-только занялась утренняя заря. И вдруг осознал, что мчится не в дом к её родителям, как планировал раньше, а в Пэнлай. Туда, где всё началось. Сердце звало его в их маленький домик где они были счастливы. И с каждым преодолённым ли, с каждым поворотом дороги, ведущим к морю, боль в груди утихала, сменяясь спокойствием и уверенностью в правильности происходящего. Он ощущал, что всё в его жизни именно сейчас становится на свои места.       В предрассветных сумерках на втором этаже их маленькой старой лавки горел тусклый свет. Сянжу спешился, почти не чувствуя ног. Привычный скрип ступеней стал самым сладостным звуком на свете. Он без стука отворил дверь в их тесную спальню, где они прожили вместе лучшие годы своей жизни.       Вэньцзунь сидела, склонившись над книгой при свете масляной лампы. Тёмные волосы свободно спадали ей на плечи. В них действительно мелькали серебряные нити седины. Но они не скрадывали её прежней красоты, лишь добавляли зрелости образу.       И эта умиротворённая картина была так естественна и приятна глазу, что он сразу почувствовал себя дома. Нет. Он, наконец, понял, что значит чувствовать себя дома.       — Ты прекрасна, любовь моя, — вырвалось у него, и голос сорвался на шепот, грубый от усталости и переполнившего чувства. — И мне стыдно, что я мог даже подумать, что кто-то способен быть рядом со мной кроме тебя.       Он рухнул к ногам жены, обвив их руками и прижавшись лбом к коленям.       — Прости. Прости меня. Я больше никогда не оставлю тебя и всегда буду рядом. Мне не нужны дворцы, — спешно выдыхал он слова в складки её платья, — не нужны чины и должности при дворе, богатства и почёт. Нужна только ты. Будь моей женой и я буду самым счастливым человеком под этим небом.       Её пальцы мягко погрузились в его волосы, спутанные дорожной пылью. Вэньцзунь погладила мужа по голове, начав перебирать упругие пряди. Её прикосновения были полны всепоглощающей нежности и беспристрастности, в которых тонула вся его вина. Ей не за что было прощать своего мужа. Но она была невероятно счастлива его возвращению.       — Мне кажется, что мы с тобой принадлежим друг другу целую вечность. И много жизней подряд встречаемся, но каждый раз непреодолимые обстоятельства разлучали нас. И только сейчас я могу быть твоей, а ты моим. Я хочу прожить с тобой до глубокой старости. А затем вновь возродиться и встретиться, чтобы снова стать счастливой и принадлежать тебе.       Сянжу в изумлении поднял на неё свой взгляд и всмотрелся в любимые черты. Это было сложно объяснить, но он тоже чувствовал что-то подобное — родство их душ, влекущее друг к другу.       — Я больше не хочу тебя терять! И обязательно разыщу величайших из алхимиков и куплю для нас элексир бессмертия. А если они не смогут его создать, то сам изобрету его! Здесь, в Пэнлай, там, где мы ближе к создателям, чем кто-бы то ни было. Я попаду в призрачный город Богов на воде и вымолю у них этот элексир! Но больше никогда с тобой не расстанусь. Ты веришь мне?! — с жаром спросил он жену, целуя ей руки.       Вэньцзунь мягко улыбнулась в ответ и нежно взяла его лицо в ладони, заставляя вновь посмотреть на себя.       — Я знаю, что ты талантлив и умён, и готов ради меня перевернуть весь мир. Но даже если мы состаримся и умрём, я всё равно буду счастлива — потому что сейчас ты со мной.       Сыма Сенжу бросил должность при дворе и писательство, сказавшись больным. Он зачитывался трудами известных лекарей и алхимиков с полной поддержки своего императора, беззастенчиво пользуясь его благосклонностью. И начал искать элексир.       Каждую свободную минуту Сянжу проводил в попытке поймать призрачный город на воде и встретиться с богами. Писал труды о вечной жизни и философские учения. Проводил бесчисленные часы в мастерской, созданной им вместо винной лавки.       Сянжу старался изучить всё: целебные свойства селитры, укрепляющей растения; кирказон, славящийся как панацея; мёд, о волшебных свойствах которого ходило множество легенд; серу, считавшуюся основой жизненной силы и источником вечной молодости.       Он смешивал селитру с мёдом и, поджигая смесь, вдыхал дым с лечебным расслабляющим эффектом, веря, что это позволяет ему быть ближе к богам и разгадке бессмертия. Все свои исследования он тщательно фиксировал в записях, рассчитывая, что даже если ему не удастся завершить свою работу, то эти труды пригодятся ему в следующей жизни.       Он часто бывал в храмах, ища совета мудрых и близких к создателю духовников, и вскоре к их дому в Пэнлае потянулись люди: бывшие ученики, философы, искатели истины, отчаянные алхимики. Их дом, теперь, всегда был полон гостей, музыки, поэзии, разговоров о вечном и важном, а ещё любви и счастья в которых они с Вэньцзунь коротали свои годы. История их жизни была символом любви и преданности для всех, кто их знал. А стремление к вечной жизни, исполненное только светом и любовью, покоряло друзей своей чистотой и праведностью. И все они были уверены, что если у кого-то и могло бы получиться изобрести этот элексир, то именно у Сянжу.       Но судьба расставила всё по своим местам. В один из дней, смешав по шесть частей серы и селитры на одну часть кирказона, Сыма Сенчжу стал нагревать их в тигле. В результате повалил едкий дым, раздался хлопок, ослепляя белой вспышкой и занялось сильное пламя. Первые его языки опалили Сянжу лицо и руки, а затем пожар поглотил всю мастерскую и их старый дом.       Вэньцзунь в тот день гостила у брата и племянников, и избежала страшной участи погибнуть вместе с мужем в огне. Вернувшись, она увидела лишь дымящееся пепелище. Но к огромному удивлению, семьи и друзей, она не убивалась от горя, а стала смиренно ждать и своего конца, уверенная в будущей встрече с любимым.       — Смею доложить, что два дня назад погиб Сыма Сянжу, — склонился в поклоне придворный, на утренней аудиенции у императора.       У-ди растерялся и долгую минуту молчал, пытаясь осознать услышанное. Это было так неожиданно, будто прозвучала какая-то глупость. Как такой человек, как Сыма Сянжу мог умереть? Он был болен, но так стремился жить...       Сянжу был для императора тем другом, после отъезда которого никто из придворных так и не смог заполнить пустоту рядом с Величайшим и в его душе. Да, они долгое время общались лишь в переписке. Ходили слухи, что старый поэт в своём Пэнлае помешался на бессмертии. Но мысль о том, что он жив и благополучен, грела сердце и позволяла думать, что они ещё смогут встретиться и побеседовать, как раньше.       — Немедленно отправьте гонца к его жене и соберите все его сочинения. Они не должны затеряться, — вдруг оживившись, велел император после долгого молчания.       Придворный, не посмевший до этого уйти, наконец, выпрямился, незаметно потягивая поясницу и с поклоном удалился.       Императорский посланник тут же отправился в дом вдовы Сыма Сянжу. И на отказ предоставить ему работы поэта перевернул всё вверх дном. Но в доме не нашлось никаких записей.       — У него никогда не было книг, — отстранённо глядя на учинённый погром объясняла Вэньцзунь. — Всякий раз, когда он создавал что-нибудь, приходили люди и уносили написанное. Но перед смертью он передал мне один свиток и сказал. «Если придут люди из дворца, отдай это». Больше у меня ничего нет, — тихо сказала она и протянула руку с пергаментом.       Посланник незамедлительно отправился в обратный путь, вручить его Сыну Неба.       Император, развернул свиток, и долго вчитывался в длинные строчки до боли знакомого почерка. Глаза его повлажнели. Сыма всё же думал о своём императоре. Не забыл их дружбы и искренне радел за процветание их общего дела — укрепления и объединения Поднебесной.       В свитке были аккуратно выведенные строки:       «...Начиная с древнейших времен, с тех пор как небо создало людей, и вплоть до династии Цинь правители избирались небом. Они руководствовались унаследованным и углублялись в изучение древних нравов. Невозможно сосчитать таких, которые запутались и пришли в упадок, бесследно исчезли, не добившись славы.       Не бывало, чтобы не процветали те, кто соблюдал добродетель, и не бывало, чтобы не погибали те, кто сбился с пути. Начиная со славного Юя, семьдесят два правителя оставили после себя доброе имя.       Как далеки от нас времена Сюань-юаня! О них подробно ничего неизвестно. В «Шестикнижии» можно прочесть лишь о деяниях пяти императоров и трех ванов, в «Шуцзине» говорится: «Мудр государь — благородны его сановники!». И единственной причиной этого было то, что отсутствовала нерешительность, и это передавалось в поучение потомкам.       Когда законы равны для всех, легко приобрести уважение; когда обильные милости бьют ключом, легко добиться богатства; когда правила ясны, они легко усваиваются; когда право наследования строго соблюдается, легко продолжать дело предков.       Вот почему династия Чжоу процветала даже тогда, когда наследник престола был еще в пеленках, а в дальнейшем он затмил двух владык. Он тщательно исследовал, что — из чего происходит, внимательно изучал, что — к чему приводит. Таких замечательных примеров в настоящее время еще не найдено. А это значит, что необходимо обучаться и изучать мир вокруг, чтобы добиться уважения и приобрести славу!       Хотелось бы, чтобы и вы, государь, продолжили путь благоверных правителей. Обрели ту же высоту взгляда, чтобы совершенствуясь, поднимаясь выше, установили справедливые законы, точно определили свои обязанности, совершенствуясь в делах, для последующих поколений.       Чтобы вы постигли искусство назначения на должности людей чиновных, а они, озаренные отблесками вашей славы, могли развернуть свои способности и совершенствоваться в делах.       Отточили и исправили все то, что упущено в великих писаниях и чтобы ваши летописцы создали новые уложения, составленные мудрецами, о добродетели. Чтобы из вашей эпохи сложилось Седьмое Каноническое Писание, сделав, таким образом, из «Шестикнижия» «Семикнижие».       Чтобы милость ваша била ключом, а наследие ваше было строго и мудро передано. Тогда и через десять тысяч поколений ваше имя будут произносить с благоговением.       И вам, государь, следовало бы повелеть летописцам представить пред ваши очи уложения, составленные этими мудрецами, и самому заглянуть в них».       Взволнованный прочитанным, Сын Неба изменился в лице и воскликнул:       — Да будет так!       У-ди приказал собрать все доступные произведения Сыма Сянжу в единый сборник. И провозгласил обучать учёных мужей также по этим писаниям, поскольку теперь получить чин, сдав экзамен во дворце, нельзя было без знания и цитирования трактатов, такого великого мудреца, как Сыма Сянжу.       Вскоре на одном из пиров, подняв кубок, Сын Неба провозгласил перед собравшимися:       — Сыма Сянжу, говорил порою много, но суть выражал скупо и ясно. «Чуньцю» вводит в самое задушевное; «Ицзин» придает ясность самому сокровенному. В «Да-я» говорится о добродетели великих людей, достигшей до простого люда; а из «Сяо-я» можно узнать, как простые люди через неудачи достигали вершин. Поэтому, хотя слова в этих книгах различны, но в них звучит та же добродетель, что и в канонах! — вещал император воздев вверх палец, для придания словам большей значимости. — Кто не способен этого увидеть — тому не место среди тех, кто управляет Поднебесной!       Императорским соизволением Сыма Сянжу был включён в сонм даосских Бессмертных. Люди, знавшие его, поверили, что бессмертие это не просто долгая жизнь, а переход в иное, небесное состояние. Он искал бессмертия физического, но обрёл духовное. И путь к бессмертию достигается через даосскую алхимию, медитативные практики, упражнения для управления энергией «ци», дыхательные техники, поиск эликсиров и соблюдение принципов «Дао».       Именно поэтому, считали они, Вэньцзюнь была так спокойна. Она знала, что не умрёт, а присоединится к своему мужу в бессмертии, когда придёт её время.       С тех пор даосских бессмертных часто изображали переплывающими море на лодке, что символизировало преодоление трудностей к достижению «другого берега» (мира бессмертных).       А много лет спустя, император Цинь Шихуанди, первый император объединенного Китая, известный своим стремлением к бессмертию, неоднократно отправлял экспедиции именно к берегам, где расположен Пэнлай. Он верил, что именно здесь находятся легендарные острова бессмертных и можно обрести секрет вечной жизни. Или добыть рецепт элексира.       Сыма Сянжу в поздней китайской народной мифологии, обрёл ещё один лик, одного из богов — покровителей торговцев вином. Ведь именно вино, подобно поэзии, на краткий миг дарит ощущение вечности, радости и единения душ — тех самых простых чудес, ради которых стоит жить.