Во тьме

Ночью крипта пустовала, и не было места лучше, чтобы пепельному священнику принять исповедь. Среди массивных древних колонн хватало закутков, где немертвые могли поговорить вдали от чужих глаз. Они пришли сюда неслышно, поскольку священник знал, куда ступать, и говорили друг с другом без опаски. Эта женщина была ему не знакома, но священник давно перестал полагать, что за свои двести лет в ночи узнал всех каинитов Глостершира. Может, и пришлая — такое тоже бывало, пусть их род ненавидел странствия. Скудного света пары свечей хватало его острым глазам, чтобы понять, в каком плохом она положении. Мраморно-белая кожа, заострившиеся черты лица, запавшие неподвижные глаза, жизни в которых было не больше, чем в стекле — Зверь основательно подточил ее душу. — Я забыла уже все слова, отче, — сказала она тускло. — Прости мне этот меньший из грехов, ибо мне есть еще в чем покаяться. Пепельный священник кивнул. Важно было дать ей самой ухватиться за осколки памяти и совести, без ритуала. Собратья по Дороге могли б одарить его множеством колких эпитетов, но кровь Малкава позволяла себе разные вольности. — Я убивала каинитов и смертных вместо того, чтобы убегать. Пока я шла сюда из Лондона, то брала вещи, что не принадлежали мне. Один раз меня застигли на месте преступления и утопили, но я вылезла из ила и ушла, а не стала дожидаться солнца. — А должна была? — спросил священник. — Да. — Она смотрела куда-то поверх его плеча пустым взглядом. — Я не справилась. Обманулась. Разгневалась. Поддалась. Оступилась столько раз, что уже давно перестала быть достойна своей крови. — Родословная ничто пред взором Всевышнего, — заметил священник мягко. Она криво улыбнулась, потянулась к серой замызганной шали на голове, сбросила ткань на плечи: — Уверен, отче? Тонкая царапина на бледном лбу разошлась краями, как вспоротая прореха, и на священника уставился неподвижный, по-змеиному желтый глаз, рассеченный вытянутой щелью зрачка. — Светильник для тела есть око, — она надтреснуто засмеялась, — и если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма? Священник лишь самую малость приподнял брови. — Я убила тех, кто клеветал на мой род, — она смяла серую ткань в пальцах, — убила тех, кто загонял моих братьев и сестер, словно зверей. Я убила их, это было хорошо, это было сладко, это было прекрасно! — слишком высокий смешок отозвался эхом в глубине крипты. — Тогда почему в отражении я вижу это? Почему я вижу чудище из их лживых сказок? Она резко уставилась ему прямо в глаза: — Когда сюда придут гонцы из Йорка, ты выдашь меня? — Нет. Женщина истерически хихикнула: — Почему нет? Если сам Митра не может их вышвырнуть с острова, если они проползают везде, как ядовитые гады, если они полезны и держат себя в руках — почему бы им не решать мою судьбу, как когда-то мы решали судьбы других? — Ты долго блуждала одна, чадо, — заметил он. — И забыла, на чем стоит наша Дорога. — Я забыла все, — по щекам поползли алые капли. — Я была... дома. Ходила на старое кладбище. На тех могилах уже не читались надписи... надеюсь, там лежал кто-то другой. Не хочу, чтобы моя семья знала, что я ушла ради... этого. Он знал крипту достаточно хорошо, чтобы в избранном закутке эхо не могло донести глухой вой до поверхности.