Ожог

      Сегодня Пэнси надела на себя ещё больше слоёв, чем обычно, сверху привычной водолазки под горло легло тяжёлое серое пальто, серое, как сам март за окном. Она едва успела почистить зубы и сколотить волосы в небрежный пучок, и уже без пятнадцати пять стояла в Министерстве. Последний раз такое было разве что во время стажировки, когда она могла ночевать в своей тогдашней крохотной каморке под видом кабинета и утром просыпаться от скрипа дверей и запаха чернил. Выйдя из камина в холл, она сразу почувствовала холод, но не тот, к которому привыкло её тело с детства, а другой, густой и гулкий. Коридоры были пустыми, свет горел только над Статуей Справедливости, и тёмные стены будто поглощали любое тепло. Шаги отдавались гулким эхом, и тишина казалась не просто пустотой, а чем-то вязким, что липло к коже. Она знала, что Министр ждёт её и остальных глав отделов в половине шестого в зале собраний, но нутро сжалось так сильно, что хотелось повернуть назад, потому что сегодня всё могло рухнуть, все эти годы выгрызенного труда ради места здесь, в этих стенах, могли пойти прахом. Именно из-за неё, из-за того, что она так и не смогла подружиться с «Пророком», из-за того, что журналисты только и ждали момента вцепиться и растоптать выстроенную ею годами репутацию. И сейчас, в это промозглое мартовское утро, она буквально чувствовала пальцами, как всё ускользает, сочится сквозь руки, оставляя после себя только ледяной озноб. Пэнси услышала за спиной тихий шелест камина, собрала своё растерянное лицо в привычную маску профессионализма и медленно повернулась на звук. Из зелёного пламени вышла замминистра. Гермиона выглядела чуть более растрёпанной, чем обычно: несколько прядей прилипли к щеке, бумажная папка в руках была набита так, что уголки торчали наружу, но даже эта лёгкая небрежность не убавляла её собранного вида — весь облик всё равно кричал о самоконтроле и внутренней дисциплине. Пэнси поразило, что на ней была лишь тонкая белая блузка с коротким рукавом, едва прикрывающая ключицы, и узкая юбка-карандаш, на ногах простые туфли без следа утепления, тогда как сама Пэнси прямо ощущала ледяное дыхание пустого холла сквозь тяжёлое пальто до колена и шероховатые колготки, натянутые под брюки. Гермиона же выглядела так, словно ей было жарко даже здесь, среди серых каменных стен, где воздух хранил ночной холод, и этот контраст казался почти нелепым: холодная, закованная в ткань Пэнси и лёгкая, тёплая Грейнджер, будто сама несущая в себе жар. Она пахла бумагой, свежим кофе и чем-то резким, аптечным, что всегда тянулось за ней из кабинетов Министерства, и от этого запаха Пэнси вдруг стало ещё холоднее. Каменные своды глухо отдавали звук каблуков, когда Гермиона шагнула ближе, её тепло как будто ощутимо двинулось навстречу, пробираясь под одежду и застревая на коже. Увидев её, Грейнджер позволила себе формальную, вежливую улыбку, короткий изгиб губ, без искры, но с той самой непоколебимой уверенностью, и, не убирая своей привычной «маски замминистра», заговорила: — Доброе утро. Пэнси прочистила горло, чувствуя, как холод в груди скребёт изнутри, и натянула на лицо ту же формальную маску. — Не сказала бы, что доброе, замминистра, — произнесла она ровно, но голос прозвучал чуть более низким, чем обычно, будто слова застревали в горле. Она поймала себя на том, что стоит слишком прямо, словно Гермиона невидимо выпрямила её своей походкой и этим жаром, исходящим от тела, а ещё — что её собственные ладони стали влажными, хотя в холле было ледяно. Гермиона на секунду прищурилась, и в её глазах мелькнуло что-то вроде усмешки — не улыбка, но тень того, что Пэнси восприняла как вызов. Они вдвоём двинулись к лифтам. Каблуки Гермионы чётко и звонко отстукивали по чёрному мрамору, будто сама походка её была отмерена и подчёркнута, а шаги Пэнси, глухие, шуршащие в утеплённой обуви, тонули на их фоне, становясь почти незаметными. Пэнси вынула руку из кармана пальто и потянулась к кнопке лифта, в этот момент не заметив, что Грейнджер сделала то же самое. Их пальцы встретились на холодной металлической пластине, и короткое прикосновение обожгло сильнее, чем если бы она схватилась за раскалённый уголь. Для Пэнси это был внезапный всплеск жара, словно она на миг коснулась открытого пламени костра, а для Гермионы, наоборот, прикосновение обернулось ледяным ударом, хрустящим и ломким, как тонкий лёд под ботинком. Это мгновение длилось меньше секунды, но отозвалось в обеих телах дрожью, которую ни одна из них не позволила себе показать. Обе почти одновременно отдёрнули руки, слишком резко, будто обожглись, и металл кнопки остался сиротливо холодным между ними. Пэнси сунула ладонь обратно в карман, чувствуя, как пальцы всё ещё ноют от тепла чужой кожи, а Гермиона чуть поправила папку в руках, будто именно она стала причиной этой неловкой близости. В воздухе повисло молчание, тяжёлое и густое, и звук каблуков, эхом отлетавший от мрамора, вдруг показался громче обычного. Пэнси упрямо уставилась в блестящую поверхность дверей лифта, делая вид, что ничего не произошло, но внутри у неё дрожь скользила по рёбрам, прячась под слоями шерсти и пальто. Гермиона стояла рядом, чуть ближе, чем нужно, и её жар, едва ощутимый через пространство, разливался в холодном воздухе так отчётливо, что Пэнси казалось — он касается кожи без всякого прикосновения. Они ждали лифт несколько минут, но он так и не приезжал, стрелка над дверью стояла мёртво, и это ожидание только тянуло время. Вдруг сбоку хлопнула тяжёлая дверь, и в атриум, шаркая подошвами, выполз старик лет пятидесяти. Пэнси сразу узнала завхоза, того самого, что вечно шлялся по коридорам, командуя эльфами и таская за собой какие-то ржавые железяки. На нём болталась старая замызганная куртка, заляпанная непонятно чем, штаны свисали складками, а в руках он волочил то ли лопату, то ли обломанную палку — в тусклом утреннем свете было трудно понять. Он смерил их обеих взглядом с ног до головы и закатил глаза так демонстративно, что у Пэнси на секунду мелькнуло острое, почти детское ощущение, будто она снова стоит перед Филчем в коридоре Хогвартса, только теперь рядом с ней — Грейнджер. Старик проворчал, нарочито громко, и звук его голоса с гулким эхом отразился от каменных стен, растянув каждое слово: — Лифты работают с семи утра… дамы. Отправляйтесь по лестнице. Пэнси и Гермиона не стали спорить со стариком или доказывать, что их дело важнее расписания лифтов, — это было себе дороже. Молча развернулись и направились к лестницам, и каменные ступени встретили их глухим эхом, которое быстро затерялось в темноте. Подниматься приходилось медленно, пролёт за пролётом, и лестница казалась нескончаемой, сырой, тянущейся вверх без конца. Пэнси чувствовала, как тяжёлое пальто цепляется за колени, как дыхание сбивается, а холодные стены будто втягивают в себя остатки тепла. Неловкость от их утреннего столкновения — прикосновение пальцев у кнопки, чужое тепло, резкая отстранённость — липла к ней не меньше, чем сырость. И, чтобы хоть как-то разрядить эту тишину, она решила заговорить, выбирая ровный голос, без колкостей, будто между ними нет ни холода, ни жара: — Что ты знаешь об этих Часах? — спросила она, задержав дыхание на очередном пролёте. — Я слышала только о статусе секретности и понимаю, что они очень опасны, но деталей не узнавала. Гермиона шагала чуть впереди, будто лестница давалась ей легче, чем Пэнси с её тяжёлым пальто, и голос её прозвучал без запинки, ровно, по-деловому: — Эти Часы называются Живой Смертью не случайно, — сказала она, не оборачиваясь сразу. — Они способны отсчитывать время, оставшееся человеку, если в песок попадёт его волос. Сорок восемь часов — и конец. Единственный способ отменить — достать этот волос обратно и сжечь. Она сделала ещё несколько шагов, каблуки коротко отстукивали в гулкой темноте, а потом вдруг резко остановилась, развернулась и посмотрела прямо на Пэнси. В глазах блеснуло не раздражение, скорее — вызов, тонкий, почти насмешливый: — А с каких это пор мы перешли на «ты», Паркинсон? Пэнси поймала её взгляд и на миг растерялась, почувствовав, как язык будто прилип к нёбу. Сухой воздух лестницы врезался в горло, а в голове пульсировала мысль: сказала слишком много, слишком близко, будто между ними и правда нет стены. Пэнси усмехнулась краем губ, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, будто это её совсем не задело: — Наверное, с тех пор, как ты решила читать мне лекции посреди тёмной лестницы, — сказала она, чуть приподняв подбородок. — Если хочешь, можешь считать это оговоркой, замминистра. Слова прозвучали нарочито официально, но во рту оставило горький привкус. Она отвела взгляд, будто занята очередным пролётом, но внутри у неё всё ещё дрожало от того, что их разделяло только несколько ступеней и этот странный жар, исходящий от Грейнджер, который пробивался сквозь холод каменных стен сильнее любых чар. Грейнджер ещё пару ступеней прошла молча, но потом замедлила шаг, оглянулась через плечо и, на секунду сбросив этот железный тон замминистра, сказала мягче, чем можно было ожидать: — Знаешь, Паркинсон, хоть я и выше тебя по должности, но мы ведь ровесницы, — уголок её губ дёрнулся, и в голосе проскользнуло почти дружеское ехидство. — Я просто хотела тебя поддеть. Пэнси не ответила сразу, только чуть сильнее запахнула пальто, пряча внезапный жар, что подступил к щекам. В груди у неё всё равно оставалось упрямое сопротивление — но вместе с ним и странное облегчение, будто трещина в их холодной, формальной оболочке всё-таки появилась. Пэнси чуть прикусила губу, будто взвешивая слова, и вместо того чтобы реагировать на подколку, подняла взгляд на гулкие пролёты лестницы. — Ладно, оставим это, — сказала она ровно, будто разговор всегда был только деловым. — Скажи лучше, что чувствует жертва, когда его волос оказывается внутри этих Часов? Её голос прозвучал спокойно, но внутри был липкий интерес — не праздный, а тот самый холодный страх, который хочется спрятать за маской любопытства. Гермиона на секунду задержала дыхание, будто в памяти всплыло что-то, от чего даже ей стало неуютно. — Это похоже на яд, который действует медленно, — сказала она тихо, но в гулкой лестничной шахте голос прозвучал слишком отчётливо. — Сначала жертва чувствует усталость, как будто вымоталась за один день до предела. Потом приходит озноб или жар, зависит от организма, и с каждым часом он усиливается. Чувство такое, что время уходит сквозь пальцы, что оно буквально тянет тебя вниз. Когда остаются последние часы, человек уже не может ни двигаться, ни говорить, только лежит и ждёт конца. Она остановилась на площадке, опёрлась ладонью о каменные перила, чуть сжала пальцы, словно вспоминая чужие мучения. — Во время войны Волан-де-Морт использовал Часы как инструмент давления. Бросал в них волосы пленных, чтобы те знали, что им осталось ровно сорок восемь часов. Некоторым давал шанс на «помилование» — если семья сдастся или принесёт ему то, что он требовал. Но даже когда сделка заключалась, он редко выполнял обещание. Чаще всего люди просто умирали у него на глазах, а Часы отсчитывали последние крупицы песка. Гермиона выпрямилась и снова пошла вверх, но в её голосе оставалась тяжесть: — Говорят, что именно страх перед ними ломал быстрее, чем Круциатус. Потому что жертва чувствовала смерть заранее. Пэнси слушала молча, и с каждым словом холод поднимался выше, будто вместе с дыханием Грейнджер по этим серым ступеням за ней тянулось прошлое, знакомое до ломоты. Она знала, как любил Лорд такие игрушки, отец рассказывал шёпотом, мать — наоборот, с гордостью, как будто это было искусство. И всё равно услышать это от Гермионы оказалось тяжелее: слишком ясно, слишком безжалостно, без всякой завесы. — Да, — выдохнула она, чуть отвернувшись, чтобы голос звучал ровно. — Я слышала о них. Моя мать считала Часы изящным методом. Говорила, что смотреть, как человек медленно выгорает изнутри, — это чище, чем марать руки. Она усмехнулась, но усмешка вышла сухой, без капли тепла. — По-моему, это ещё более подло. Убить сразу — честнее. Пэнси на миг подняла глаза на Гермиону, и в этом взгляде было больше, чем словах: признание того, что она ненавидела эти методы, что слишком хорошо знала цену таких «игрушек». Гермиона чуть задержала шаг, обернулась, и в её взгляде мелькнула искра — не злости даже, а осторожного удивления: — Странно это слышать от тебя, Паркинсон. Я думала, ты всегда была на их стороне. На стороне Пожирателей. Пэнси остановилась, пальцы сжались в карманах пальто так, что ногти впились в ладони, и слова вырвались быстрее, чем она успела их отмерить: — Ты что, правда видишь во мне лишь бессердечную суку? — голос её дрогнул, но она тут же выровняла его, хриплое эхо скользнуло по стенам. — Да, в школе я могла издеваться над первокурсниками, могла быть злой и ехидной, но я никогда не хотела этой войны. Она выдохнула резко, будто из груди вышел комок льда, и в эту секунду холод вокруг показался ещё плотнее, чем прежде. Они наконец добрались до пятого этажа, и он встретил их густым мраком. Коридоры тянулись пустыми кишками, и только самые одержимые своей работой могли оказаться здесь в такую рань. Без всякой договорённости обе девушки почти одновременно подняли палочки, и в воздухе прозвучало тихое, но резкое: — Люмос Максима. Два голубых огонька вспыхнули, разрезав темноту, и закачались впереди, отбрасывая дрожащие тени на каменные стены. Их свет вёл их дальше, шаг за шагом, к огромной двери зала собраний, которая в полумраке выглядела не дверью даже, а массивной плитой, отрезающей живых от приговора. Они уселись за огромный стол переговоров, и Пэнси уже приготовилась к тому, что Гермиона займёт своё место на противоположной стороне, подальше, но та на удивление опустилась прямо рядом. Тепло её тела тут же прорвалось сквозь ткань чужого пальто, заползло под кожу, и Пэнси почувствовала, как мысли о предстоящем собрании рассыпаются, будто их выжгли изнутри. Грейнджер вторглась в её привычное пространство холода без разрешения, села слишком близко, так что дыхание у Пэнси сбилось, а пальцы на коленях сжались сильнее, чем следовало. И самое странное — она не делала ни малейшего движения, чтобы отодвинуться, словно нарочно оставалась в этой зоне, где её жар смешивался с ледяной дрожью Пэнси и не давал ей ни вдохнуть, ни сосредоточиться. Гермиона, не произнося ни слова, положила на стол сложенную пополам газету. Бумага пахла свежей типографской краской и холодными чернилами, Пэнси сразу узнала этот запах, он всегда оставался на пальцах после утренних выпусков. На первой полосе кричащий заголовок, под ним фотография — размытая, но слишком ясная, чтобы не понять, что речь о Министерстве. Пэнси почувствовала, как всё нутро похолодело ещё сильнее, хотя рядом сидел живой источник жара. Она развернула газету, взгляд скользнул к подписи внизу, и сердце болезненно дёрнулось: именно эта фамилия. Та самая журналистка, которая на каждой пресс-конференции задавала свои колкие вопросы, поддевая Пэнси как школьницу, вынуждая сжимать зубы и улыбаться сквозь злость. — Знаешь её? — спросила Гермиона тихо, чуть наклонившись, и её голос будто впился прямо в ухо. Пэнси задержала дыхание, сложила газету пополам и сказала ровно, без паузы, хотя внутри всё скрежетало: — Да. Слишком хорошо. Пэнси развернула газету полностью, и заголовок врезался в глаза так, будто буквы были вырезаны ножом.

«Министерство теряет контроль над артефактами Тёмного Лорда»

Под ним текст, вязкий и ехидный, в том самом стиле, который невозможно спутать ни с кем другим. Сибилла Снитчли умела жалить даже бумажным словом.

«Скандал в самом сердце Министерства: артефакт Тёмного Лорда, известный как Часы Живой Смерти, оказался в руках неизвестных. На полученной Ежедневным Пророком фотографии ясно виден зал Отдела Тайн, где, по словам наших источников, и произошло похищение.

Ответственность за этот вопиющий провал ложится сразу на два ведомства. Отдел по связям с общественностью, возглавляемый мисс Пэнси Паркинсон, вновь не справился с основной задачей — удерживать доверие общества. В то время как заместитель министра Гермиона Грейнджер, курирующая вопросы безопасности Отдела Тайн, позволила одному из самых опасных артефактов выскользнуть из стен Министерства».

Пэнси сжала газету сильнее, бумага захрустела в пальцах.

«Фотография была передана в нашу редакцию анонимным источником, однако сомнений в её подлинности нет. На снимке ясно угадывается знакомая архитектура Отдела Тайн — колонны, мозаика и сами двери, доступные лишь ограниченному числу сотрудников. Вопрос остаётся открытым: кто позволил столь ценному наследию Тёмного Лорда исчезнуть на глазах у всего Министерства? И что это значит для каждого из нас?»

Снитчли, как всегда, знала, куда бить. Каждое слово пахло ядом, а фамилия «Паркинсон» в середине текста будто подсвечивалась жирным — как клеймо. Пэнси ощутила, как рядом тепло Гермионы пробивается сквозь слои её пальто, но это тепло не грело, а лишь сильнее подчеркивало холод внутри. Пэнси не успела толком обдумать содержание статьи, как в огромный зал начали подтягиваться главы отделов. Двери хлопали гулко, шаги отдавались эхом под сводами, и каждый входивший выглядел одинаково раздражённым — никто не рад был такому раннему подъёму. Кто-то прятал зевок за папкой, кто-то тёр глаза, будто всё ещё пытался проснуться. Глава отдела национальной безопасности, бывший, кажется, гриффиндорец, и вовсе явился так, словно его вытащили из постели за ухо: рубашка не застёгнута на верхнюю пуговицу, галстук сбился набок, на щеках ещё следы подушки. И главное — на нём был не строгий костюм, а какая-то серая кофта, будто он перепутал Министерство с собственным домом. Кингсли вошёл в зал так, словно стены и своды принадлежали ему по праву, и воздух сразу сгустился. Его шаги были размеренными, но в каждом чувствовалась раздражённая тяжесть, будто он несёт с собой весь груз утренних новостей. Лицо мрачно, губы сжаты в тонкую линию — и этого хватало, чтобы стало ясно: сегодняшнее собрание не обещает никому ничего хорошего. За ним, чуть сзади и тише, будто провинившийся школьник, ступал Гарри Поттер, глава Аврората. Он держал руки в карманах мантии и смотрел в пол, стараясь не встречаться ни с чьими взглядами, но его узнавали мгновенно, и в этом молчании чувствовалось: даже легенды войны умеют выглядеть виноватыми. Пэнси сразу почувствовала, как её пальцы сжались крепче на папке: Кингсли вошёл так, будто уже знал виновных и пришёл только для того, чтобы вынести приговор. Даже не удостоив никого кивком, он прошёл к центру, опустился в своё кресло и тяжело положил ладони на стол. В зале воцарилась тишина, стулья перестали скрипеть, перья замерли над блокнотами — все знали, что министр не в настроении. — Начнём, — произнёс он хрипло, без приветствий и формальностей, и голос его отразился от каменных стен сухим эхом. — Сегодня утром Ежедневный пророк вышел с материалом, который ударил по репутации Министерства сильнее, чем когда либо. Пэнси показалось, что его слова скользнули по коже лезвием, и холод в зале стал ещё ощутимее, чем прежде. Кингсли медленно поднял глаза от папки, и в этот миг в зале будто похолодало ещё сильнее. — Отдел по связям с общественностью, — его голос прозвучал глухо, но в нём чувствовался металл, — обязан был выстраивать доверие. Вместо этого мы получили насмешку на первой полосе. Его взгляд упал прямо на Пэнси, и у неё по спине пробежала дрожь, хотя лицо оставалось неподвижным, как маска. — А заместитель министра, — Кингсли перевёл глаза на Гермиону, и в голосе проступила особая тяжесть, — должна была обеспечивать безопасность Отдела Тайн. И что мы видим? Один из самых опасных артефактов Волдеморта — похищен. Он сжал пальцы в кулак и ударил им по столу — не сильно, но этого хватило, чтобы звук гулко отразился от стен, оставив после себя тягостную паузу. — Обе вы подвели. И я хочу услышать, что вы собираетесь делать, чтобы вернуть то, что потеряно. У Пэнси сжалось горло, будто слова Кингсли не просто прозвучали, а врезались внутрь. Она чувствовала на себе десятки взглядов — коллеги, конкуренты, те, кто ждал её падения годами. Казалось, даже холод в зале обернулся против неё, просачивался под воротник пальто, тянулся к сердцу. Она вдохнула медленно, позволив себе лишь одну секунду задержки, и подняла глаза на министра. Маска профессионализма легла на лицо автоматически, спасая от дрожи. — Мой отдел готов взять на себя все меры, чтобы вернуть доверие общественности, — произнесла она ровно, будто каждое слово заранее отточено. — Мы выйдем к прессе уже сегодня и объясним, что Министерство контролирует ситуацию. Она чуть сжала пальцы под столом, чтобы удержать голос от дрожи, и добавила холоднее, чем требовала обстановка: — Я знаю, кто из журналистов воспользовался этим случаем. И знаю, как заставить её замолчать. — Замолчать? — Гермиона резко подняла голову от бумаг, и её голос разрезал тишину острее, чем удар Кингсли по столу. — Паркинсон, это не способ работать с прессой. Угрожать журналистам — значит подливать масла в огонь. Она подалась вперёд, и в её глазах горел тот самый жар, от которого Пэнси становилось тесно даже в собственном теле. — Единственный выход — прозрачность и контроль. Мы должны показать обществу, что Министерство владеет ситуацией, а не душить тех, кто об этом пишет. Слова упали в зал тяжёлыми камнями, и Пэнси почувствовала, как внутри всё сжалось в упрямый комок. Пэнси уже разомкнула губы, чтобы ответить Грейнджер — коротко, колко, с тем самым холодом, что всегда спасал её в подобных стычках, — но Кингсли ударил ладонью по столу так, что чернильницы дрогнули и несколько перьев подпрыгнули на краю. — Довольно! — его голос раскатился по залу и заглушил всё, даже дыхание. — Мне всё равно, что именно вы будете делать, — он перевёл взгляд с одной на другую, и этот взгляд был тяжелее любого заклинания, — но вы обе должны работать вместе. И выяснить, кто за этим стоит. Он наклонился чуть вперёд, опираясь на стол ладонями. — А также заткнуть прессу. Я не хочу завтра видеть ни одного нового заголовка об этом провале. Кингсли бросил взгляд в сторону Поттера, и Гарри тут же чуть выпрямился, словно готовый к команде. — Аврорат займётся поиском того, кто уже обречён. Симптомы не скроешь — значит, у нас есть сорок восемь часов, чтобы найти похитителя. И если кто-то умрёт из-за этой утечки, вы все будете отвечать передо мной. В зале повисла вязкая, тягучая тишина, в которой слышалось только шуршание страниц и редкое дыхание. Когда собрание наконец распустили, Пэнси поднялась из-за стола чуть резче, чем стоило бы, и направилась к двери, чувствуя на себе липкие взгляды коллег. Гермиона шла рядом, шаг в шаг, будто специально не давая ей ни шага свободы. В коридоре, где воздух был ещё холоднее, чем в зале, Пэнси первой нарушила тишину, натянув на голос ту самую ледяную ровность, что скрывала раздражение: — Первым делом стоит навестить Сибиллу Снитчли. Она произнесла фамилию так, будто проглотила яд и теперь сама готова им плеваться. — Ты снова хочешь угрожать ей? — Гермиона резко повернула голову, её голос отозвался в пустом коридоре слишком громко, будто все стены услышали. Пэнси чуть приподняла подбородок, не замедляя шаг. — Нет. — В голосе не было ни капли эмоции, только холодная сталь. — Я лишь спрошу про её анонимный источник. Гермиона замолчала на миг, изучая её профиль, потом кивнула коротко, будто вынужденно признавая логику. — Это резонно, — сказала она уже тише. — Если кто-то сливает фотографии из Отдела Тайн, мы должны знать, кто именно. Между ними повисла короткая пауза, не враждебная, а скорее тяжёлая, как воздух перед грозой. Когда рабочий день только начинался, Пэнси и Гермиона уже стояли у каминной сети Министерства, готовясь отправиться в редакцию Ежедневного пророка. Формально всё выглядело привычно: Грейнджер протянула руку и взяла её за запястье так, как это делают коллеги перед трансгрессией, сухой жест необходимости. Но для Пэнси это прикосновение оказалось слишком близким к утреннему — кожа вспомнила, как их пальцы встретились у кнопки лифта, и теперь всё тело будто само тянулось к повторению. Её ладонь обожгло чужим теплом, и волна мурашек прошла по коже под одеждой, заставив дыхание сбиться. Она не понимала, почему тело так яростно реагирует именно на Грейнджер, почему даже формальная хватка чувствовалась почти интимной. В школе она дружила с одним из «горячих» — с Блейзом, и помнила, как у него постоянно теплились ладони, как будто в них был спрятан маленький огонь. Они касались друг друга не раз, но ничего подобного она не чувствовала — ни жара, ни этого дикого, обжигающего отклика под кожей. Сейчас же прикосновение Гермионы казалось слишком живым, будто она держит не руку, а сам источник тепла, от которого тело не хочет отказываться. Они шагнули в зелёное пламя, и уже через мгновение Пэнси вывалилась из камина в офис Ежедневного пророка. Воздух тут сразу показался другим — тяжёлым, густым от запаха чернил, пыли и дешёвого кофе, которым, казалось, пропитаны стены. Помещение гудело: перья-скорописцы стрекотали по свиткам, как насекомые, печатные станки в глубине отдавали ритмичный гул, и всё это смешивалось в один сплошной шум, от которого звенело в ушах. Журналисты сновали туда-сюда с кипами бумаг, некоторые прямо на ходу обсуждали заголовки, перебивая друг друга, а кто-то спорил так громко, что слова падали в воздух, как удары. Вдоль стен громоздились шкафы с подшивками выпусков, переполненные до того, что свитки вываливались наружу. На столах горели масляные лампы, свет дрожал, скользил по чернильным пятнам и измятой бумаге, делая всё ещё более хаотичным. Пэнси сразу ощутила, что на них обернулись взгляды — быстрые, цепкие, оценивающие. Здесь чужаков не любили, а уж сотрудников Министерства и подавно. Она услышала чей-то смешок, слишком короткий, чтобы понять слова, но достаточно колкий, чтобы сердце кольнуло знакомое чувство — издевка. Гермиона шагала рядом, прямая, собранная, и этот её жар будто пробивал себе дорогу сквозь весь этот хаос, отодвигая от себя чужие взгляды. Пэнси же казалось, что шум редакции липнет к коже, как грязь, и что каждый шорох чернил на пергаменте звучит как насмешка именно над ней. Среди общего гула вдруг прорезался резкий щелчок каблуков, и Пэнси сразу поняла, что это за звук: слишком уверенный, слишком нарочитый, будто сама походка уже была статьёй. Из-за перегородки редакционных столов появилась Сибилла Снитчли. Высокая, сухощавая, с ослепительно белыми зубами и губами, подведёнными густой алой помадой, она держала в руках кипу бумаг, но выглядело это так, будто это был жезл власти. Её волосы, собранные в блестящий тугой пучок, не дрогнули ни на волосок, хотя вокруг стоял сквозняк от постоянно открывающихся дверей. На ней была мантия цвета тёмного изумруда, переливающаяся при свете ламп, и на груди поблёскивала брошь в форме пера — символ её «профессии» и одновременно напоминание, что каждое слово, сорвавшееся с её пера, ранит. — Ах, Паркинсон, — протянула она с тягучей усмешкой, и глаза её скользнули по Пэнси с головы до ног так, будто раздевая её в поисках слабого места. — И даже с такой… почётной спутницей. — Она кивнула в сторону Гермионы, и улыбка стала ещё острее. — Какая честь для Ежедневного пророка. Пэнси почувствовала, как рядом жар Гермионы стал ощутимее, и это не только её тело — сама атмосфера накалилась, как перед грозой. — Сибилла, — голос Пэнси прозвучал низко и холодно, будто удар хлыста. — Давайте поговорим наедине. Она даже не дала той времени для ответной усмешки, просто шагнула вперёд, открыла ближайшую дверь в переговорную и первой вошла внутрь, не оборачиваясь. За её спиной послышался лёгкий смешок, Снитчли последовала за ней, словно довольная тем, что её удостоили «особого визита». Гермиона замыкала троицу, её шаги звучали суше и строже, чем обычно, и воздух в узкой комнате сразу стал плотнее, будто отрезанный от остальной редакции. Дверь закрылась, и шум Пророка остался снаружи — стрекот перьев, крики корреспондентов, запах чернил. Здесь же запах сменился — затхлое дерево, старая бумага, и этот сладковато-ядовитый аромат духов Сибиллы, который словно оседал на коже. Она села за стол, вытянув ноги, и откинулась на спинку стула так вольно, будто именно ей принадлежало Министерство, а не им. Пэнси осталась стоять, сложив руки на груди, и чувствовала рядом напряжение Гермионы — жар, который словно пробивался сквозь сам воздух, мешая сосредоточиться. — Кто передал вам фотографию? — голос Пэнси прозвучал тихо, почти лениво, но в нём сквозила сталь. Сибилла скривила губы, облокотилась на стол, играя пальцами с пером, и её улыбка стала ещё более маслянистой: — Ах, Паркинсон, вы же знаете, что журналисты не раскрывают источники. Даже ради таких… очаровательных дам. Гермиона напряглась, её ладони сжались в кулаки на коленях. — У нас нет времени на игры, — сказала она жёстко. Но Сибилла только хмыкнула и с наслаждением потянулась к своим записям, как будто наслаждалась властью момента. Что-то в Пэнси оборвалось. Она шагнула вперёд, схватила журналистку за волосы и рывком опустила её лицом на стол. Бумаги хрустнули, чернила брызнули, и воздух наполнился резким запахом духов и чернильной пыли. — Хватит тянуть, — прошипела она, навалившись сверху так, что Сибилла вскрикнула и заскребла руками по столешнице. — Кто передал фотографию? Говори! — Ай-ай-ай! — завизжала Сибилла, голос её дрогнул, и все язвительные интонации слетели разом. — Я… я не знаю имени! Мне прислали письмо совой! Записка и фотоснимок, клянусь! Пэнси надавила сильнее, заставив ту захныкать и судорожно мотнуть головой. — Паркинсон! — голос Гермионы был резким, как удар, и она встала, отталкивая стул. — Так нельзя! Она главный свидетель, ты можешь всё испортить! Пэнси даже не повернула головы, прижимая Сибиллу лицом к столу, и холодно бросила: — Брось. Так быстрее. Сибилла захлюпала носом, жалко и унизительно, и комната наполнилась её сбивчивым всхлипыванием. Гермиона резко шагнула ближе, схватила Пэнси за запястье, её пальцы обожгли так, что дрожь прошла по всей руке. — Хватит! — её голос был низким, срывающимся, в нём звенела не только злость, но и страх. — Ты не аврор, Паркинсон, и это не допрос. Мы не можем так обращаться со свидетелями! Пэнси дёрнулась, но Гермиона держала крепко, жар её ладони впивался в кожу, и это было хуже любых слов. Пэнси почувствовала, как сердце сбилось с ритма, будто её тело не понимало — это ярость или что-то совсем другое. Сибилла жалобно всхлипывала, прижатая к столу, и запах её духов теперь смешался с потом и чернилами, сладкий и тошнотворный. Пэнси, тяжело дыша, наконец подняла голову и глянула прямо в глаза Гермионе. — Ты думаешь, твои методы лучше? — прошипела она, но голос уже не был таким уверенным, в нём слышалась напряжённая дрожь. — У неё были ответы, и я их получила. Быстрее, чем твои речи про прозрачность и доверие. Жар Гермионы буквально прожигал ей кожу, и Пэнси вдруг поняла, что если та не отпустит, то она сама не выдержит — то ли сорвётся, то ли сделает что-то ещё более безрассудное. Сибилла, всё ещё прижатая к столу, всхлипнула, но в следующий миг хищно скривила губы и, подняв глаза на обеих, хрипло выдавила сквозь смех: — Вы прямо как супруги… очень мило. Стоит написать об этом в Пророке. Читателям понравится. Пэнси наклонилась ближе, её волосы скользнули вперёд, задевая щёку журналистки, и голос сорвался в шипение, едва слышное, но от которого воздух в комнате стал плотнее: — Если ты ещё хоть слово напишешь… я всем расскажу, как именно ты стала одной из самых востребованных журналисток. Сибилла дёрнулась, её усмешка слетела, глаза расширились. Лицо побледнело, как бумага под лампой. — Д-думаешь… — пробормотала она, но голос задрожал, как надломленная струна. Пэнси усмехнулась холодно, без капли тепла, и прошипела ещё тише, в самое ухо: — Думаешь, я не знаю, что ты протрахала себе карьерную лестницу? Сибилла судорожно вдохнула и наконец замолчала, в её взгляде больше не было ни вызова, ни усмешки — только тень паники и стыда. Гермиона всё это время стояла рядом, напряжённо следя за каждой репликой, и Пэнси ожидала увидеть в её глазах возмущение, готовое сорваться в привычную мораль. Но вместо этого она уловила иной оттенок — не осуждение, а что-то более внимательное, почти признательное. Грейнджер смотрела на неё так, будто впервые увидела в её жёсткости не просто жестокость, а умение добиваться результата. В этом взгляде было странное, осторожное восхищение, от которого Пэнси стало только холоднее — будто чужое тепло она не имела права принимать. — Возможно, теперь я понимаю, почему ты глава отдела, — сказала Гермиона тихо, и в её голосе не было ни капли привычного сарказма или жёсткости — только признание. Пэнси усмехнулась коротко, почти беззвучно, но её глаза остались такими же холодными, как лёд, не выдавая того, что внутри эти слова задели сильнее, чем она позволила себе показать. Сибилла сидела белее бумаги, вжимаясь в спинку стула, и всё её прежнее самодовольство рассыпалось так же легко, как дешёвый парик. Руки с длинными когтями дрожали на коленях, она пыталась спрятать их под стол, но кончики пальцев всё равно выдавали мелкую судорожную дрожь. Пэнси медленно обошла стол, опускаясь на край, и посмотрела на неё сверху вниз — спокойная, холодная, будто всё происходящее было не вспышкой, а заранее выверенным сценарием. — Значит, так, — сказала она ровно, без нажима, и от этого голос только сильнее резал воздух. — Фотография пришла тебе анонимно. Ты не знаешь имени, не видела лица. Хорошо. Но письмо, сова, печать, почерк — что-то осталось. Где оно? Сибилла зашевелилась, будто собиралась возразить, но встретила взгляд Пэнси и осеклась. — У меня… в ящике, — пробормотала она, едва шевеля губами. — Я не выкинула. Думала, пригодится. Пэнси кивнула коротко, так, словно услышала именно то, что хотела. — Отлично. Тогда сейчас ты достанешь его и передашь нам. Без сцен, без твоих красивых словечек. Журналистка кивнула слишком быстро, словно школьница перед учительницей, и вскочила с места, задевая стулом ножку стола. Гермиона, стоявшая в стороне, обменялась с Пэнси коротким взглядом — и впервые в нём не было раздражения, только молчаливое согласие. Сибилла торопливо вытащила связку ключей, отперла нижний ящик и достала оттуда смятый конверт, пожелтевший на сгибах, с разорванным краем. Бумага пахла пылью и чем-то приторным, будто долго лежала рядом с дешёвыми духами или в грязных руках. Она положила его на стол осторожно, словно это была вещь, способная обжечь. Пэнси протянула руку, коснулась шершавой поверхности и сразу поняла: слишком поздно. Письмо явно не раз трогали, складки замусолены, следы чернил расплылись. Снять отпечатки? Сомнительно, но привычка — думать о каждом шансе, даже если он ничтожен — заставила её медленно выпрямиться и кивнуть Гермионе: — Вряд ли мы что-то найдём… слишком много рук уже прошло через него. Но попытаться стоит. Гермиона приняла конверт и аккуратно убрала его в папку, запечатывая быстрым заклинанием. На лице её мелькнуло что-то вроде уважения: признание, что Пэнси умеет замечать даже такие детали, которые другие бы сочли пустяком. Сибилла сидела молча, глаза бегали от одной к другой, и вся её бравада утекла, оставив только нервный страх. Они покинули Пророк под десятками взглядов — любопытных, колких, хищных. В коридорах ещё долго шептались перья, стрекотали скорописцы, будто редакция сама пережёвывала их визит и готовила новые сплетни. Но к обеду Пэнси и Гермиона уже заперлись в кабинете замминистра, завалив стол фотографией и письмом. Чары сменяли друг друга: «Ревелио», «Трассус», «Хроносумма», «Палесценция» — воздух трещал от заклинаний, пахло гарью, и бумага то вспыхивала синим, то темнела, но не раскрывала ничего. Час за часом Гермиона листала справочники, шептала новые формулы, Пэнси только крепче сжимала перо в пальцах, отмечая пустые результаты. Даже самые тонкие диагностические чары скользили по конверту и фотографии, как по мёртвой поверхности. Ни следа почерка, ни крошки магической подписи, ни остаточной энергии совы. Словно кто-то заранее вычистил всё, оставив только голую оболочку. К вечеру их усталость была почти осязаемой: на столе валялись оборванные заметки, на полу — огарки свечей, от чар воздух стал густым и липким. Пэнси, разглядывая блеклую фотографию, поймала себя на том, что ненавидит эту бумажку сильнее, чем саму Сибиллу, и впервые за день молча согласилась с Гермионой: след они потеряли. Когда стрелки перевалили далеко за семь, кабинет был завален обрывками пергамента, пустыми кружками и остаточным запахом от десятков заклинаний, которые так ничего и не дали. Гермиона откинулась в кресле, потерла глаза пальцами и впервые за день позволила себе короткую усмешку — усталую, но настоящую. — Знаешь, Паркинсон, — сказала она тихо, глядя на фотографию, что уже в десятый раз лежала перед ними, — если уж сегодня нам ничего не удалось, предлагаю хотя бы выпить. Завтра суббота, значит, на работу можно прийти к девяти. Пэнси вскинула на неё удивлённый взгляд, но Гермиона только чуть пожала плечами и добавила: — Я знаю, что ты работаешь и по выходным, как и я. Обычно в Министерстве вижу только тебя. Её голос прозвучал ровно, но в этих словах сквозило что-то большее, чем просто констатация факта. Пэнси почувствовала, как внутри дрогнуло, будто именно это признание — что они обе одинаково прикованы к этим стенам — связывало сильнее любых приказов Кингсли. Пэнси хмыкнула, откладывая в сторону бесполезную папку, и скривила губы в привычной усмешке, за которой удобно прятать усталость. — У тебя что, нет друзей, Грейнджер? — протянула она тоном, в котором сквозила ехидная насмешка. — Или ты решила, что я обязана играть эту роль в твоём плотном графике? Она бросила слова легко, словно в шутку, но внутри что-то кольнуло: ехидство звучало слишком близко к признанию, что они обе действительно остаются здесь в одиночестве — только работа и пустые коридоры Министерства. Гермиона чуть приподняла бровь, и на губах её мелькнула едва заметная тень улыбки — не насмешка, скорее тонкая колкость, которая резала не громче ножа, но глубже. — Можно подумать, у тебя друзей полно, — ответила она спокойно. — Вон, даже с Малфоем кофе больше не пьёте. А когда мы только начинали здесь работать, вы всегда обедали вместе. Слова упали мягко, но Пэнси почувствовала, как внутри что-то дёрнулось — будто Гермиона специально задела старую трещину, о которой предпочитали молчать все, кроме неё. Пэнси фыркнула, откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди, будто отгородилась, но в голосе её проскользнуло то самое ехидное согласие, от которого невозможно было понять — это насмешка или капитуляция. — Ладно, пойдём выпьем, — сказала она, прищурившись. — Но платишь ты. Ты же пригласила. Она произнесла это нарочито легко, словно бросала вызов, но в глубине самой себя уже чувствовала, как усталость дня сменяется странным, липким предвкушением. Бар встретил их гулом голосов и запахом дешёвого пива, перемешанного с пряным ромом. Вечерний Лондон за окнами был сер и сыр, а тут царил тёплый полумрак, где лампы отбрасывали мягкие круги света на полированные столы. Они уселись в углу, подальше от слишком любопытных ушей, и кувшины с элем сменяли друг друга быстрее, чем они успевали обсудить последние новости. Постепенно напряжение дня растворилось, и каждая фраза звучала всё легче, громче, свободнее. — Скажи честно, — Пэнси лениво повела бокалом, хмыкнув, — помощница Поттера… ты видела, как она каждый день юбки всё короче и короче надевает? Гермиона рассмеялась — неожиданно звонко, с таким надрывом, будто сама устала держать лицо весь день. — Как будто прямо просится ему на лицо! — подхватила Пэнси, и обе прыснули, стараясь не расплескать напиток. — А как Джинни это позволяет? — сквозь смех добавила Гермиона. — Она же всегда ревнивая была! Пэнси, едва отдышавшись, подняла бокал: — Видимо, Поттер хорош в том, чтобы… убеждать. И обе снова расхохотались, привлекая на секунду внимание соседних столов, но уже было всё равно — смех рвался наружу так же легко, как и хмель бил в голову. Когда смех наконец стих и бокалы опустели ещё на пару глотков, Гермиона наклонилась ближе через стол, щёки её уже розовели от выпитого, а взгляд стал мягче, без привычного холодного прищура. — Скажи, Паркинсон, — произнесла она, чуть растягивая слова, — почему у тебя до сих пор нет соулмейта? Пэнси откинулась на спинку стула, обвела её прищуренным взглядом и усмехнулась, играя пальцами по краю бокала. — От кого это я слышу… — протянула она с ядовитой, но ленивой усмешкой. — От самой мисс «горячей девчонки»? Она сделала глоток, не отводя глаз, и внутри у неё кольнуло странное чувство: в этих словах было меньше насмешки, чем хотелось бы, и слишком много правды, от которой не спрячешься даже за хмелью. Гермиона не отвела взгляда, лишь усмехнулась коротко, но без злости, и поставила бокал на стол так, что он глухо стукнул по дереву. — У меня тоже никого нет, — сказала она после короткой паузы, и в её голосе не было ни капли привычной бравады, только усталость и честность, которые пробивались наружу вместе с алкоголем. — Наверное, наш с тобой соулмейт — это работа. Пэнси усмехнулась в ответ, но внутри усмешка отозвалась горьким эхом. Она сделала вид, что её это забавляет, хотя в груди всё сжалось: слишком просто, слишком прямо, слишком похоже на правду. Часов у них больше не существовало — только бесконечные кувшины с элем, звон бокалов и смех, который становился всё громче и неуместнее. В какой-то момент Пэнси перестала чувствовать ноги под столом, но это не мешало ей поддаваться теплу, расползающемуся по венам. Гермиона тоже уже не была той собранной Грейнджер, что утром стояла в холодных коридорах Министерства: щёки раскраснелись, волосы выбились из строгой заколки, смех срывался слишком звонко, и Пэнси вдруг поймала себя на том, что не может оторвать взгляда. Они снова что-то обсуждали — кажется, Малфоя, или помощников, или бессмысленные отчёты, — но слова уже теряли смысл, расплывались в густом гуле. И когда Гермиона наклонилась ближе, чтобы что-то сказать прямо ей на ухо, Пэнси вдруг ощутила тот самый жар — ближе, чем когда-либо, обжигающий, липкий. Она не успела подумать. Просто потянулась вперёд и поцеловала её — резко, неловко, со вкусом пива и горечью дыма. И в тот же миг тело будто вспыхнуло изнутри: холод, который жил в ней всю жизнь, от самой кожи до костного мозга, вдруг дрогнул, треснул, как лёд под сапогами, и сквозь трещины хлынуло чужое тепло. Оно заполнило лёгкие, вытеснило привычный озноб, и сердце, всегда бьющееся чуть медленнее, чем у других, впервые сорвалось в горячую скачку, словно наверстывало упущенные годы. Она пьяная, дыхание пахнет элем, голова кружится, и сознание ещё цепляется за привычное — «глупость, случайность, алкоголь» — но тело уже знает. Слишком точно, слишком остро оно узнаёт это пламя, будто его искали всё детство, все зимние ночи, все утренние промозглые коридоры. Каждая клетка дрожит, как будто вспоминает: вот оно, вот та половина, что всегда должна была быть рядом. Пэнси не понимает этого умом, не успевает сложить в слова, но тело реагирует безоговорочно: жар Грейнджер стал её жаром, и впервые за двадцать пять лет она перестала мёрзнуть. И именно от этого стало страшнее всего — потому что сознание ещё не успело осознать, а тело уже приняло, уже нашло. Гермиона замерла на миг, и этот миг показался вечностью, прежде чем воздух между ними снова наполнился горячим дыханием. Пальцы замминситра легли ей на плечо — не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержать. Её губы сначала оставались неподвижными, как будто она взвешивала — позволить этому случиться или оборвать, — но потом дрогнули, разомкнулись, и поцелуй стал глубже. Горячее дыхание смешалось с её собственным, и Пэнси на секунду потеряла ощущение, где кончается хмель и начинается этот обжигающий жар. Внутри всё перевернулось — казалось, что тот вечный холод, что жил в её теле с детства, наконец нашёл себе противовес. Но вместо облегчения пришёл страх: слишком правильно это ощущалось. Непозволительно правильно. Поцелуй оборвался так внезапно, будто кто-то дёрнул занавес. Гермиона выдохнула горячо, её пальцы ещё секунду держались за плечо Пэнси, а потом обмякли. Она осела на стул, голова склонилась в сторону, и глаза закрылись, будто кто-то выдернул из неё весь жар сразу. — Чёрт, — вырвалось у Пэнси, и сердце у неё ухнуло в живот. Она тряхнула Гермиону за плечо, потом сильнее, но та не открыла глаз, лишь губы чуть дрогнули, будто во сне. «Перепела»— взметнулось в пьяном сознании Пэнси. Пэнси в панике выхватила палочку, и серебристый дым тут же вытянулся в воздух, складываясь в её патронуса. Голос, сорвавшийся с языка, звучал так же сбивчиво и пьяно, как мысли: — Поттер… срочно… Грейнджер… упала… не… не дышит как надо… бар… иди сюда… быстро! Слова путались, налезали друг на друга, превращались в неразборчивый шёпот. Патронус метнулся прочь, а Пэнси осталась стоять над Гермионой, чувствуя, как внутри холод медленно сворачивается в липкий ком — не от зимы, не от пустых коридоров, а от страха, что она сделала что-то, что уже не исправить. Пэнси всё ещё трясла Гермиону за руку, не понимая сама — пытается ли разбудить её или просто удержать в этом тепле хоть мгновение дольше. Воздух в баре был тяжёлым от перегара и дыма, и всё плыло перед глазами, когда за её спиной хлопнула дверь. — Мерлин… — голос Поттера прозвучал глухо, но уверенно, и Пэнси даже не успела поднять голову, как он оказался рядом. Его тень закрыла стол, он на секунду задержался, смотря на них, и в глазах мелькнула смесь усталости и какого-то чужого, непрошеного понимания. Он молча подхватил Гермиону, перекинул её себе на плечо так легко, будто она была ребёнком, и только потом бросил короткое: — Паркинсон, сиди, не дёргайся. Она хотела возразить, но слова запутались в горле, и всё, что получилось — тихий смешок, больше похожий на икоту. Поттер достал палочку и коротко вызвал патронуса. Серебристый олень метнулся в ночь, а через несколько минут в дверях появился Малфой. — Забери её, — коротко сказал Гарри, уже удерживая Гермиону на плече. Малфой только фыркнул, но шагнул вперёд и рывком поднял Пэнси на ноги. Она даже не сопротивлялась — голова кружилась, тело было ватным, и весь мир сузился до ощущения чужого локтя под её ладонью. В трансе, будто во сне, она позволила вести себя к выходу, и где-то на грани сознания мелькнула ясная мысль: сегодня она окажется у Малфоя. Сегодня она будет ночевать там. И только когда её уложили на чужую постель, тяжёлое пальто с неё наконец стащили, а глаза смежились сами собой, Пэнси вдруг заметила странное: холод, который обычно возвращался каждую ночь, так и не пришёл. Под кожей было тихо и ровно, будто тело впервые за годы перестало дрожать в темноте. Она не поняла, почему — решила, что виноват алкоголь, усталость, слишком много смеха и хмеля. И всё же сон накрыл её неожиданно мягко, без привычного льда под рёбрами.