Мальчик, который обманул судьбу

      Утро двадцать пятого июля обещало быть таким же удушающе жарким, как и все предыдущие дни этого проклятого лета.       Локи проснулся в своей новой спальне — бывшей комнате игрушек Дадли, которую Петунья милостиво выделила ему неделю назад.        Официально — из-за «заботы», а на деле — после того, как Локи аккуратно разыграл перед миссис Фигг сцену лёгкого головокружения, и та невзначай поинтересовалась у Петуньи, не слишком ли душно «бедному маленькому Гарри» в его каморке.       Комната была небольшой, забитой сломанными игрушками, которые Дадли успел уничтожить за годы своего существования: безголовые солдатики, машинки с оторванными колёсами, плюшевый медведь с выпотрошенной начинкой.       Кровать была узкой и скрипучей, матрас — продавленным посередине, одеяло — тонким.       Но по сравнению с чуланом это был дворец.       Первые лучи рассветного солнца просачивались через грязное окно, рисуя полосы света на выцветших обоях с утками. Локи лежал на кровати неподвижно, глядя в потолок, прислушиваясь к звукам просыпающегося дома.       Скрип половиц недалеко от его двери — правильно, Вернон проснулся. Шум воды в трубах — он в ванной.       Тяжёлые, грузные шаги — спускается вниз.       Шесть утра. Всё как всегда.       Локи сел, потянулся, чувствуя, как позвоночник приятно хрустит, как мышцы разогреваются после ночной неподвижности. Его тело несколько изменилось за эти годы.       Оно всё ещё было худым — Дурсли «заботились» о том, чтобы он никогда не получал достаточно еды, но под бледной кожей проступали жилистые мышцы — результат бесчисленных ночных тренировок.       Он встал с кровати, бесшумно опустив ноги на холодный пол, и начал привычную серию упражнений.       Отжимания — тридцать раз, медленно, контролируя каждое движение.       Приседания — двадцать раз, следя за дыханием.       Планка — полторы минуты, игнорируя жжение в мышцах кора. Растяжка — асгардские техники, которые его тело помнило на уровне мышечной памяти, даже если выполнить их в полную силу было невозможно.       Магия пульсировала внутри него в такт сердцебиению.       Тёплая, живая, отзывчивая. С каждым днём её становилось всё больше. Не лавиной — медленным, почти незаметным нарастанием, как снег на горной вершине, который накапливается всю зиму, прежде чем весной обрушиться вниз. Локи чувствовал, как каналы расширяются, как его древняя сила понемногу возвращается, просачиваясь сквозь барьеры детского тела.       Недостаточно быстро. Всегда недостаточно быстро для бога, привыкшего к мгновенному доступу к силе. Но терпение — добродетель, которой он научился за полторы тысячи лет.       Закончив упражнения, Локи оделся в свою обычную одежду — старые джинсы Дадли, перешитые Петуньей до приемлемого размера, выцветшую футболку с дырой на плече, которую она не удосужилась зашить. Он посмотрел на своё отражение в треснутом зеркале над комодом.       Зелёные глаза смотрели в ответ. Слишком яркие.       Слишком осознанные для почти одиннадцатилетнего ребёнка. Чёрные растрёпанные волосы торчали во все стороны — он давно перестал пытаться их пригладить.       Шрам на лбу в форме молнии, бледный на бледной коже — отметина того бледнолицего мага.       Локи провёл пальцами по шраму. Он не чувствовал ничего особенного — просто слегка приподнятую кожу, как любой старый шрам. Никакой магии. Никакой боли.       «Любопытно», — подумал он, опуская руку.       Шесть сорок. Пора начинать день.       Он спустился на кухню, стараясь не наступать на те половицы, которые скрипели громче остальных — навык, приобретённый за годы ночных скитаний по дому. Кухня встретила его запахом вчерашней еды и средствами для мытья посуды. Петунья, как всегда, оставила раковину полной грязных тарелок, молча ожидая, что он вымоет их утром.       Локи засучил рукава и принялся за работу, погружая руки в тёплую воду.       Движения были отточенными, механическими. Тарелка в левую руку, губка в правую — круговые движения, равномерные, без лишней силы. Пеной покрыть всю поверхность, пройтись по краю, по донышку. Ополоснуть под струёй — сначала горячей, потом холодной, чтобы не осталось разводов. Стряхнуть капли, поставить на сушилку ребром.       Снова и снова.       Тело работало само, как хорошо настроенный механизм.       Руки двигались без участия сознания, мышцы помнили последовательность лучше, чем любой рецепт.       А разум блуждал далеко.       До его одиннадцатого дня рождения оставалось шесть дней. Число одиннадцать звучало в его голове как колокол, настойчиво и требовательно. В Асгарде не придавали значения возрасту смертных — годы проходили слишком быстро для бессмертных, чтобы каждый из них что-то значил. Но здесь, в этом мире, что-то должно было произойти.       Интуиция. Предчувствие. Или просто холодная логика — Локи давно заметил закономерности в этом мире.       Одиннадцать лет. Во многих культурах — это был рубеж. Возраст, когда начиналось настоящее обучение.       Посвящение. Переход из детства во что-то иное, более серьёзное. Ритуалы взросления, школы-интернаты, первые настоящие испытания.       «Или я слишком долго живу среди смертных и начинаю думать как они», — мысленно усмехнулся Локи, ставя последнюю тарелку в сушилку.       Он вытер руки о полотенце и принялся за приготовление завтрака.       Яйца для Вернона — ровно три минуты сорок секунд варки, ни секундой больше, иначе последует тирада о том, что он «не может сварить даже простые яйца правильно».       Тосты — золотистые, хрустящие, не пережаренные.       Бекон на сковороде шипел и брызгался жиром, наполняя кухню запахом, от которого желудок Локи предательски сжимался от голода. Чай — крепкий, две ложки сахара, капля молока.       Для Дадли он готовил целый пир: яичница из четырёх яиц, плавающих в масле; шесть толстых полосок бекона; четыре тоста с маслом и клубничным джемом; две жирные сосиски; жареные грибы и помидоры. Гора еды, которой хватило бы накормить троих взрослых мужчин, но которую Дадли поглотит за пятнадцать минут, даже не остановившись, чтобы вздохнуть.       Для Петуньи — половинка грейпфрута, посыпанная искусственным подсластителем, один тост с тонким слоем диетического мармелада, чашка травяного чая. Она следила за фигурой с религиозным фанатизмом, хотя годы и стресс уже давно превратили её в худую, нервную тень того, кем она когда-то была.       Для себя — подгоревший тост, который он «случайно» испортил, чтобы не вызывать подозрений относительно того, почему ему достаются только объедки. Стакан воды из-под крана.       Шесть дней. Всего шесть дней оставалось до его одиннадцатого дня рождения, и он чувствовал, как в воздухе сгущается что-то неосязаемое. Предвкушение. Ожидание.       Словно сама реальность замерла в преддверии важного события.       Локи не верил в судьбу — судьба была концепцией для слабых, для тех, кто не мог контролировать свою жизнь и цеплялся за иллюзию высшего замысла. Но он верил в паттерны. В цикличность. В то, что магия, как и природа, подчинялась определённым ритмам, законам, которые можно было изучить и использовать.       И одиннадцать лет в этом мире явно что-то значило.       Как минимум — для его тела.       В семь тридцать утра, словно по сигналу невидимого дирижёра, Дурсли начали спускаться к завтраку.       Вернон спустился первым — тяжёлая поступь на лестнице предупреждала о его приближении за несколько секунд. Он вошёл на кухню, уже багровый и вспотевший, хотя день только начинался. Серый костюм натягивался на его массивном теле, пуговицы рубашки отчаянно держались за петлицы, угрожая разлететься в разные стороны при первом же резком движении. Усы были тщательно расчёсаны и пропитаны воском — единственная часть его внешности, о которой он заботился с педантичной тщательностью.       Он плюхнулся на стул с таким усилием, что тот жалобно заскрипел, развернул газету «Дейли мейл» и начал читать, даже не взглянув на племянника. Для Вернона Локи был частью обстановки — не более заметной, чем холодильник или плита. Он существовал, но не заслуживал признания своего существования.       Петунья спустилась на кухню второй, её каблуки выстукивали резкий ритм по деревянному полу. Высокая, костлявая, с длинной шеей и лошадиным лицом, она вошла на кухню, и её острый взгляд немедленно начал сканировать помещение.       Проверяла чистоту столешниц. Ровность расставленных тарелок. Отсутствие пятен на полу.       Её глаза остановились на микроскопической крошке рядом с тостером. Губы поджались в тонкую линию. Она подошла, смахнула крошку в ладонь, бросила её в мусорное ведро, затем демонстративно вымыла руки, словно прикосновение к крошке могло её заразить.       — Гарри, — сказала она, не глядя на него. — Сегодня после завтрака помоешь окна в гостиной. Они грязные.       — Да, тётя Петунья.       — И пропылесосишь ковры наверху.       — Да, тётя Петунья.       — И уберёшь сад. Сорняки опять выросли.       — Да, тётя Петунья.       Она наконец села за стол, расправила салфетку на коленях с преувеличенной аккуратностью и начала отделять дольки грейпфрута с хирургической точностью.       Дадли спустился на кухню последним — и его приближение можно было услышать издалека. Не просто шаги — тяжёлые удары, от которых дрожали стены, сопровождаемые сопением и покряхтыванием. За несколько лет мальчик превратился в карикатуру, в гротескное воплощение родительской избалованности.       Он был огромен. Не высок — рост у него был средний для одиннадцатилетнего мальчика. Но в ширину он был...       Локи однажды видел, как Дадли застрял в дверном проёме чулана, в который он зачем-то полез, и Петунье пришлось смазывать маслом его бока, чтобы протолкнуть через дверь (обратно он вылазил боком). Лицо было розовым и круглым, как перекормленный поросёнок.       Глазки — маленькие, злые, голубые — терялись в складках жира. Подбородков было три, может быть, четыре — трудно было точно сосчитать под всем этим жиром.       — Доброе утро, Дадликинс! — немедленно защебетала Петунья, лицо её мгновенно преобразилось — кислое выражение сменилось на приторно-сладкую улыбку. — Хорошо спал, мой мальчик?       — Угу, — пробурчал Дадли, тяжело опускаясь на усиленный стул — обычный сломался под его весом три месяца назад. Он немедленно начал запихивать в рот бекон целыми кусками, даже не используя вилку, жир стекал по его пухлым пальцам.       Локи стоял у плиты, держа в руках грязную сковородку, делая вид, что чистит её. На самом деле он наблюдал. Изучал. Каталогизировал каждую деталь, каждую мелочь, каждую микрореакцию.       Несколько лет. Несколько лет он жил с этими людьми, изучая их, как биолог изучает бактерии под микроскопом.       Знал каждую их слабость, каждый страх, каждое желание. Мог предсказать их поведение с точностью до секунды.       Животные. Примитивные, ограниченные, жалкие животные, живущие в клетке собственного сознания, названной «нормальностью». Вернон цеплялся за иллюзию респектабельности так отчаянно, словно это было единственное, что отделяло его от бездны. Петунья строила стены из чистоты и порядка, пытаясь контролировать хаос, который она не могла понять. Дадли просто существовал, поглощая всё вокруг — еду, внимание, любовь — как чёрная дыра, которая никогда не насытится.       И все трое ненавидели магию и боялись её.       Ненавидели то, что они не могли контролировать.       Боялись того, что напоминало им об их собственной ничтожности.       «Думаю, скоро... — размышлял Локи, наблюдая, как Дадли давится третьим тостом. — Очень скоро эта патетическая картина закончится. И я наконец-то покину эту клетку. Очень бы этого хотелось».       И тут раздался звук.       Не стук в дверь, а резкий, сухой щелчок латунной заслонки почтовой щели. Он прозвучал в утренней тишине как ружейный выстрел, и что-то мягко шлёпнулось на коврик в прихожей.       Локи мгновенно насторожился. Слишком рано было для почтальона — тот приходил около девяти. Слишком официально для соседей — те обычно звонили в звонок.       Это было что-то другое.       Петунья нахмурилась, взглянув на настенные часы.       — Кто это может быть в такое время? — пробормотала она, вытирая руки о фартук с вышитыми ромашками. — Вернон, ты ждёшь кого-то?       — Никого, — буркнул Вернон, не отрываясь от статьи о падении акций какой-то компании. — Наверное, эти проклятые дети с улицы опять балуются. Петунья, прогони их.       Петунья раздражённо вздохнула и направилась в прихожую. Локи, повинуясь инстинкту, которому доверял безоговорочно, последовал за ней, держа в руках кухонное полотенце.       На коврике лежал конверт. Это был не обычный конверт. Даже на расстоянии это было очевидно. Толстый пергамент — тяжёлый и дорогой, желтоватого оттенка слоновой кости. Адрес был написан изумрудно-зелёными чернилами — не напечатан, а выведен настоящим пером.       Каллиграфический, идеальный почерк. Но главное — это была магия. Локи почувствовал её сразу. Тонкая, изящная магия — метка, печать, индикатор того, что этот предмет прошёл через руки кого-то, владеющего истинной силой. Профессиональная и контролируемая.       Петунья наклонилась и подняла его дрожащими пальцами. Локи видел, как бледнеет её лицо, как расширяются глаза. Она прочитала адрес и задохнулась — это был резкий, болезненный вдох.       — Вернон, — позвала она, и в голосе была плохо скрытая паника, которая немедленно привлекла бы внимание любого, кто знал эту женщину. Петунья никогда не паниковала открыто. Она держала всё внутри, за стеной из ледяного контроля и наигранного превосходства. — Вернон, иди сюда. Немедленно.       Что-то в её тоне — ледяной страх, пробивающийся сквозь обычное раздражение — заставило Вернона оторваться от газеты. Он тяжело поднялся, стул жалобно заскрипел под его весом, прошёл к супруге широкой, переваливающейся походкой и взял конверт из рук жены.       Его реакция была ещё более драматичной.       Лицо побледнело так резко, что багровый румянец сменился серовато-белым оттенком буквально за секунду.       Руки задрожали — едва заметно, но Локи тренировался видеть такие детали годами. Усы задёргались. Маленькие венки на висках вздулись.       Дыхание участилось.       Страх. Неприкрытый, первобытный страх.       Локи медленно, осторожно сделал шаг вперёд, стараясь выглядеть естественно любопытным, как любой ребёнок, видящий необычную реакцию взрослых.       — Что там, тётя Петунья? — спросил он тихо, вкладывая в голос нотку детской тревоги. — Что-то случилось?       Вернон развернулся к нему так резко, что чуть не потерял равновесие, схватившись за дверной косяк.       — Ничего! — рявкнул он, и голос его прозвучал на октаву выше обычного. — Ничего такого, что касалось бы тебя! Иди на кухню! Убирай посуду! Немедленно!       Но Локи успел увидеть. Доли секунды, украдкой, краем глаза — но этого было достаточно для того, кто тренировался запоминать детали в критические моменты битв на протяжении веков.

«Мистеру Г. Поттеру Вторая спальня справа Тисовая улица, 4 Литтл-Уингинг Суррей»

      Каждая клетка его существа мгновенно перешла в состояние боевой готовности, хотя внешне он остался тем же покорным, слегка испуганным ребёнком.       Кто-то знал о его существовании.       Не просто знал адрес дома Дурслей — это можно было узнать множеством способов, от телефонного справочника до обычной слежки. Не просто знал, что Гарри Поттер живёт здесь — это тоже не было секретом, предположительно.       Но они знали, что он больше не спит в чулане под лестницей. Знали, что его переселили во вторую спальню справа. Это произошло недавно — очень недавно! — после того, как миссис Фигг с соседней улицы невзначай спросила Петунью, где же спит «бедный мальчик», намекая на то, что слухи о ребёнке в чулане начали распространяться по району.       И кто-то уже знал об этом изменении.       Это был уровень осведомлённости, который граничил с всеведением. Или с постоянной, активной слежкой, настолько качественной, что в Асгарде она считалась бы работой элитных разведчиков Одина.       В Асгарде подобное вторжение в частную жизнь члена королевской семьи приравнивалось к объявлению войны.       Те, кто осмеливались следить за Локи или Тором без санкции Всеотца, обычно находили себя в темницах под дворцом — если им, конечно, везло.       Если не везло — их отправляли в Свартальфхейм на переговоры с тёмными эльфами, откуда мало кто возвращался с неповреждённым рассудком.       Здесь же это делалось открыто. Демонстративно.       Словно отправитель хотел показать:       «Мы знаем всё о тебе. Мы видим всё. Ты не сможешь спрятаться от нас».       Сообщение было ясным. Угрожающим. Или... приглашающим?       Локи этого не знал. И это раздражало его больше, чем сам факт слежки.       — Это невозможно, — шептала Петунья, прижав худую руку ко рту, костяшки её пальцев побелели от силы сжатия. — Они не могут... Дамблдор обещал... он сказал, что они оставят нас в покое, что нам просто нужно взять его, и всё будет нормально, и никто не будет беспокоить нас, и...       Дамблдор. Это кто? Петунья произнесла это имя с такой ненавистью и страхом, словно это было имя демона из преисподней.       «Интересно, — отметил Локи мысленно. — Они его боятся. А боятся они всего... "ненормального". И "ненормальное" для них то, что могли делать родители этого тела. И я. Магия. Значит, приславший письмо — маг. Но письмо адресовано мне. Дадли в этом году должен перейти в "Смелтинг". Отсюда вывод: письмо — приглашение для меня в "особую" школу. Школу магии. Прочитать не получится».       Последняя мысль подтвердилась тут же:       — Сожги это, — приказал Вернон, и в голосе его прозвучала истеричная нотка, которую Локи никогда раньше не слышал. Мужчина протянул конверт жене дрожащими руками, словно пергамент обжигал его пальцы. — Немедленно. Сожги, и мы сделаем вид, что ничего не было. Что это была ошибка. Что письмо пришло не по адресу.       — Но, Вернон, если они прислали это, если они знают... — голос Петуньи был тонким, натянутым, как струна, готовая порваться.       — Я СКАЗАЛ — СОЖГИ! — взревел Вернон так громко, что с кухни донёсся испуганный писк Дадли.       Петунья вздрогнула, но послушалась. Она поспешно прошла в гостиную, её каблуки выстукивали панический ритм по полу. Локи медленно, незаметно последовал за ней, оставаясь в тени коридора, наблюдая.       Локи бесстрастно наблюдал, как пергамент вспыхивает. Как изумрудные чернила темнеют и исчезают.       Как восковая печать — он успел заметить печать, большую, круглую, с каким-то гербом — плавится и капает в угли.       Уничтожено. Информация потеряна. Возможность узнать, что именно было в письме, исчезла.       «Глупо, — подумал Локи. — Невероятно глупо. Когда неизвестный враг или союзник протягивает руку, первое правило — узнать, что он хочет. А не прятать голову в песок».       Но Дурсли были не стратегами. Они были смертными, движимыми страхом и желанием цепляться за иллюзию контроля над своей жизнью.       — Всё, — сказал Вернон, вытирая пот со лба. — Этого не было. Мы ничего не получали. Понятно?       — Понятно, — эхом откликнулась Петунья.       Они посмотрели на Локи.       — Ты ничего не видел. Ты понял, мальчик?       Локи покорно кивнул.       — Я ничего не видел, дядя Вернон.       — Хорошо. Очень хорошо. — Вернон облизнул свои губы. — И если... если придёт ещё что-то подобное, ты немедленно сообщишь мне. Не будешь трогать. Не будешь читать. Просто отдашь мне. Ясно?       — Да, дядя Вернон.       — Отлично. — Вернон выдохнул, словно сбросив тяжесть. — Тогда возвращайся на кухню. У тебя есть обязанности.       Локи послушно вернулся на кухню и продолжил мыть посуду, погружая руки в остывающую мыльную воду. Но бог обмана был в состоянии сильной умственной активности и сосредоточенности, перебирая полученную информацию, анализируя, выстраивая теории и гипотезы.