Седьмое чувство / The Seventh Sense

Не то чтобы это была самая серьезная из наших ссор. Она даже не входит в топ-50. Но как только она завершается, все же возникает эпическое чувство неловкости, и весь остаток утра оно витает по всему дому словно покров тумана. На самом деле, оно сохраняется и после обеда, затем продлевается к ужину и наконец рассеивается только когда я осознаю, что больше так не могу, и набрасываюсь на тебя на кухне с импровизированным объятием в качестве экстренного миротворческого жеста. По крайней мере, это должно было быть миротворческим жестом, но я на полпути проебался, и это больше походило на футбольный захват (или, возможно, на борцовский прием). Это неловко, но также типично, потому что мои попытки проявить привязанность почти всегда невероятно топорны. Мне нравится думать, что я немного улучшил навыки с тех пор, как мы начали жить вместе, но подобные моменты заставляют меня осознавать, как я все еще далек от настоящих успехов в близости. Хотя, признаться, если говорить о преобразованиях это не выглядит особенно многообещающим… я словно гусеница, которая запуталась в коконе, а затем вылезла оттуда еще более паршивой гусеницей. Предсказуемо, ты принимаешь этот захват как настоящий чемпион. Затем ты обвиваешь меня обеими руками и прижимаешь к груди (отчасти в знак привязанности, но также, если у тебя есть хоть капля здравого смысла, чтобы предотвратить дальнейшие «объятия»), а затем умиротворяюще поглаживаешь мои плечи, как человек, пытающийся успокоить испуганное животное. Ты делаешь это намеренно: ты знаешь, что для меня все еще в новинку, когда ко мне прикасаются безопасным и приятным образом, и то, как я начал тосковать по таким прикосновениям и зависеть от них, если они исходят от тебя, — это то, чем ты будешь пользоваться при любой возможности. — Il mio amore, — нежно говоришь ты. — Va tutto bene. Услышав итальянский, я тут же начинаю улыбаться, потому что знаю, что это также сделано намеренно. Ты видишь, насколько я взвинчен, поэтому используешь иностранный язык, чтобы успокоить меня и одновременно дать мне возможность избежать разговора, если я не хочу говорить. Несмотря на твою способность к эпичному мудачизму, в подобных вопросах ты можешь быть на удивление заботливым, и я всегда благодарен, когда это случается. Тем не менее, я игнорирую предложенную карточку «Выхода из тюрьмы» и решаю просто признать все как есть. — Извини, что говорил так с тобой, — бормочу я тебе в рубашку. — Я имел в виду то, что сказал, но мне не следовало быть настолько… враждебным. Я редко извиняюсь так прямо, и по тому, как ты поднимаешь руку и обхватываешь меня за затылок я вижу, что тебе это нравится. — Спасибо, — говоришь ты. — Я ценю твое раскаяние, но оно излишне. — Мы нужны друг другу, — добавляю я. — Нам не следует ссориться, — вместо борьбы я повис на тебе, обхватив тебя обеими руками за шею и агрессивно цепляясь. Ты всегда говоришь, что благодаря этому я похож на обезьяну, что, как я полагаю, задумано в качестве сдерживающего фактора, но в итоге лишь разжигает во мне еще большее желание делать это. И ты немного меняешь позу, чтобы уравновесить мое цепляние, затем другой рукой продолжаешь гладить меня по спине. — Я не был осведомлен, что мы это делаем, — говоришь ты. — Возможно, мой порог несогласия выше твоего. — Может быть, — с сомнением говорю я. — Но я все же считаю, что нам нужно поговорить об этом должным образом… — затем я вспоминаю, что это подразумевает, и на несколько секунд осекаюсь, прежде чем неловко откашляться. — В какой-то момент. — И это замечание предполагает, что этот момент не сейчас? В ответ я лишь снова откашливаюсь. Боже, как же я отвратителен в этом. — Слушай, ты был прав, — наконец добавляю я. — Я действительно избегал этого и хочу как следует обсудить эту тему с тобой. Но появление Джека все меняет. Я не могу разбираться и с тем, и с другим одновременно. — Боюсь, это утверждение — не совсем то решение, которым ты его считаешь, — резко говоришь ты. — Ты избегал этой темы задолго до появления Джека. И не особо лестно для твоего душевного состояния предполагать, что появление Джека и мое предложение о браке — проблемы равного масштаба. — Да, ладно, извини. Это прозвучало очень плохо, — на несколько секунд в моей голове проносится образ той паршивой гусеницы — у нее выражение скорбного замешательства, лишь немногим менее жалкое, чем то, которое я почти наверняка изображаю сам. — Я не это имел в виду. — Очень хорошо, — говоришь ты. Теперь в твой голос вернулась нежная интонация — думаю, ты находишь мой эмоциональный ступор умилительным, несмотря на то что ты всегда являешься его главной мишенью. — Я принимаю твои извинения. — Спасибо. И нет, это определенно не то же самое, — я протягиваю руку и игриво тыкаю тебя в ребра. — Ты мне нравишься гораздо больше, чем Джек. — Какой поразительный комплимент. Я слишком переполнен эмоциями, чтобы говорить. — Полагаю, могло быть и хуже, — добавляю я сардонически. — Я мог бы собираться выйти замуж за Джека, и это ты был бы тем, кто неожиданно появился. Несмотря на то, что это, очевидно, шутка (в смысле… господи), этого все равно достаточно, чтобы твое лицо полностью застыло, а через несколько секунд снова ожило с выражением поистине великолепного возмущения. На самом деле, твоя реакция настолько нелепа, что мне даже лень указывать тебе на это, поэтому в итоге просто отпускаю тебя и ухожу, пока ты не начал одержимо думать о параллельной вселенной, где мы с Джеком — Муж и Муж. Я надеюсь, ты поймешь намек, но, конечно же, ты этого не делаешь, и вместо этого просто следуешь за мной и маячишь неподалеку, пока я готовлю кофе — словно официальный талисман команды жутких сталкеров (другими словами: ситуация нормальная). — Откуда все это взялось? — наконец спрашиваю я. «Это» — небольшая горка бумажных полотенец, которую я обнаружил в шкафчике, и хотя изначально мой вопрос был призван сменить тему, я осознал, что мне действительно интересно. — Их тут целая тонна. — У тебя потрясающий дар преувеличивать: там около 20 пачек. И, отвечая на твой вопрос, они из "Rinascente". — Серьезно? — Я совершенно серьезен. — Да, но я постоянно туда захожу, — мрачно отвечаю я. — Они меня знают, — твои брови поднимаются так высоко, что кажется, будто они вот-вот начнут парить в воздухе — я хмурюсь в ответ, хватаю ближайшую пачку и обвиняюще машу ею в твою сторону. — Теперь благодаря тебе они будут думать, что мы целыми днями дрочим. В смысле, что еще двум мужчинам делать с такой кучей бумажных полотенец? — Это предположение настолько нелепо, что я не уверен, что оно заслуживает того, чтобы удостоить его ответом. Но раз ты спросил, они подумают, что их будут использовать во время приготовления пищи — именно поэтому я их и купил. — Но почему… — Потому что, — отрывисто отвечаешь ты, — они обладают впитывающей способностью и текстурой льна, но при этом одноразовые. Я несколько раз моргаю, затем перевожу взгляд с тебя на полотенца и обратно. — Ты шутишь? — Напротив, — твой тон настолько невероятно торжественен, что любой слушатель подумал бы, что ты обсуждаешь мир во всем мире, или орошение пустыни, или воскрешение мертвых, или что угодно, кроме впитывающей способности бумажных-полотенец-которые-не-льняные (и при этом одноразовые). — Это качество делает их одновременно практичными и удобными, — добавляешь ты — тебе и вправду удается говорить это с самодовольством, словно ты заработал какое-то эпическое очко, и мне пора сдаться и извиниться перед тобой, и перед полотенцами заодно. — А поскольку я не хочу постоянно пополнять запасы, имело смысл закупить их оптом. — Ты нелеп, — язвительно говорю я. — Надеюсь, ты это понимаешь. По крайней мере, я надеюсь, оптом они были дешевле? — В самом деле? Тогда, боюсь, тебе придется разочароваться. — И сколько же они стоили? — Точно не припоминаю. Вероятно, около 40 евро, — должно быть, я выгляжу пораженным, потому что ты тут же начинаешь улыбаться. — Как видишь, я предпочитаю однотонные, а не узорчатые, так что по сравнению с альтернативами они были довольно конкурентоспособными по цене. — Мне все равно, даже если бы на них были автографы всех четырех Beatles, — говорю я. — Это совершенно пустая трата денег. — Да, определенно, ужасно возмутительно. Надеюсь, со временем ты научишься с этим мириться. Я несколько секунд смотрю на полотенца, словно они оскорбили меня лично, а потом осознаю, насколько все это глупо, и начинаю смеяться. — Так вот каково это — быть замужем? — спрашиваю я. — Безумные разногласия из-за бумажных полотенец? — Очень надеюсь, что так и есть, — беззаботно отвечаешь ты. — Мне очень нравятся эти обыденные домашние споры с тобой. Наши более серьезные разговоры, конечно, не менее удовлетворительны, но все же нужно уравновесить суровость чем-то более легким. Это как баланс вкусов в блюде. Я считаю все эти мучения с бумажными полотенцами своего рода сорбетом. Я снова беру одну из пачек и недоверчиво разглядываю ее, прежде чем помахать ею в твоем направлении, как рапирой. — Так значит, они средство нейтрализации палитры вкусов? — спрашиваю я. — Претенциозное, слишком дорогое дополнение к основному блюду? — Именно так. — Хорошо, отлично, — говорю я. — Это… отлично. Повинуясь импульсу, я бросаю тебе пачку, которую ты ловко ловишь одной рукой. — Да, не правда ли? — счастливо отвечаешь ты. — Думаю, мне придется найти новые способы тебя возмутить — просто ради удовольствия потом выслушать от тебя нотации о моей безответственности. — Похоже, ты от этого получаешь чуть больше выгоды, чем я. — Вовсе нет. Только подумай, как ты будешь сердиться, пока будешь этим заниматься. Тебе нравится сердиться — думаю, ты будешь чрезвычайно наслаждаться. Это заявление снова заставляет меня рассмеяться, а ты улыбаешься в ответ, неторопливо подходишь ко мне и прислоняешься к стойке. Делая это, ты выглядишь очень элегантно, и я не могу отделаться от мысли, что любой другой выглядел бы в том же положении чертовски неуклюже, а ты умудряешься принимать позу, словно натурщик. Мне всегда интересно, насколько это осознанно: ты специально устраиваешься, чтобы выглядеть как можно поразительнее, или это просто естественная осанка? Все, что ты делаешь, настолько продуманно, что трудно представить, что даже нечто столь простое, как твоя поза, будет совершенно случайной. Но, с другой стороны, ты настолько отчужден, что так же сложно представить, чтобы ты зацикливался на том, считают ли тебя другие люди привлекательным или нет. Глядя на это, я мысленно улыбаюсь, и наконец протягиваю руку, чтобы провести пальцем по одному идеально расположенному предплечью. — Посмотри на себя, — говорю я с нежностью. — Ты такой позер. Ты в ответ едва заметно ухмыляешься, даже не пытаясь отрицать. — Пойдем куда-нибудь сегодня вечером, — говоришь ты вместо этого. — Я бы хотел угостить тебя ужином. — Ни за что, — быстро отвечаю я. — Совершенно исключено. Не пока Джек здесь. Ганнибал, тебе нужно быть осторожнее, я же тебе говорил. Я беспокоюсь, что он захочет поймать тебя. — Я всегда осторожен, — отвечаешь ты настолько пренебрежительным тоном, который легко истолковать как: «Хотел бы я посмотреть, как он это сделает». — Я серьезно. Если бы ты его слышал, ты бы понял, о чем я. Он словно одержим возможностью стычки с тобой. — Это чрезвычайно амбициозно с его стороны. — Прекрати, — резко говорю я. — Не будь таким высокомерным — я знаю, ты считаешь себя непобедимым, но это не так. — Ну, Джек пробудет здесь какое-то время. И мы уже пришли к соглашению, что я не буду подвергать себя домашнему аресту… — Вообще-то, мы так не договаривались… — …и в таком случае имеет смысл сделать нашу жизнь максимально комфортной на это время. Кроме того, сейчас у нас, что называется, «затишье перед бурей», так почему бы этим не воспользоваться? Ты сам говорил, каким уставшим был Джек: единственный способ, каким он, скорее всего, проведет ближайшие 12 часов, — это крепко спящим в своем отеле, — на моем лице, должно быть, проступает легкий признак слабости, потому что ты тут же используешь ситуацию в свою пользу. — Но так не будет вечно. Скоро он снова станет активным, и тогда не помешает немного больше осторожности. Следовательно, имеет смысл воспользоваться моментом, пока есть возможность, — ты пробегаешь взглядом по моему лицу и ухмыляешься чуть шире. — Кроме того, ты выглядишь особенно раздражительным и прекрасным, и я хочу отвести тебя куда-нибудь, где смогу похвастаться тобой. — Не говори «похвастаться», — раздраженно отвечаю я. — По твоим слова выходит, будто я твоя машина или что-то в этом роде. В ответ ты лишь снова ухмыляешься, и я чувствую, как моя решимость начинает давать сбои. В конце концов, следующий день или около того, вероятно, действительно последний шанс на свободу, прежде чем присутствие Джека станет поистине гнетущим. Ты, очевидно, чувствуешь то же самое, потому что черты твоего лица тут же принимают одно из твоих любимых тоскливых выражений (которое ты всегда используешь, чтобы заставить меня сделать то, что ты хочешь, и которое каким-то образом умудряется придавать тебе вид одновременно глубоко преданный и невероятно скорбный). Это, конечно, полная чушь: я знаю, что ты делаешь это нарочно. На самом деле, ты так давно принимаешь передо мной одно и то же выражение, что я не могу отделаться от ощущения, что ты, должно быть, оттачивал его годами для максимального эффекта, вероятно, в сочетании с регулярной практикой перед зеркалом. К несчастью для меня, главная проблема заключается в том, что единственное, что более предсказуемо, чем твое Грустное Трепливое Лицо, — это мое собственное выражение в ответ (и как оно всегда имеет тенденцию между строк сообщать: «Нет, я не могу… Мне правда не следует… Ох, да нахуй, почему бы и нет, я могу»). И я стою несколько секунд, борясь со все более слабой убежденностью в необходимости Поступать Правильно, пока наконец не достигаю неизбежной фазы «ох, да нахуй, почему бы и нет», — в этот момент ты понимаешь, что победил, и твое выражение лица опять меняется с Трагичного на Самодовольное со скоростью щелчка переключателя. Однако остается вопрос, куда мы можем пойти, потому что я все еще не в достаточной стадии «нахуй все», чтобы согласиться на такое многолюдное место, как ресторан или бар, в то время как ты отказываешься идти в уединенное место, например, в кинотеатр, на том основании, что единственные фильмы, которые ты соизволишь посмотреть, — это затянутые артхаусные кошмары; и даже если бы я согласился на один из них (чего я не сделаю), поблизости нет места, где их показывают. И в итоге следует затяжное препирательство, в ходе которого ты отвергаешь мое предложение прогуляться («потому что мы не пара пенсионеров, Уилл»), а я отказываюсь от благотворительного гала-вечера в Барджелло («потому что там будет куча народу. Нет, определенно, нет — и перестань принимать это чертово выражение лица»), пока наконец не достигается компромисс с флорентийской оперой, которая удовлетворит твою потребность в чем-то культурном, а также развеет мои опасения, поскольку Джек наверняка предпочтет отгрызть себе ноги, чем посмотреть «Дон Жуана». Хотя, если честно, я не так уж сильно от него отстаю, потому что видел эту оперу уже дважды — оба раза с тобой — и если первый раз был умеренно приятным, второй был на грани уныния, то третий практически гарантированно достигнет того уровня скуки, суровость которого заставит хотеть отгрызть себе ноги. Только у меня нет стойкости выдержать еще один раунд твоего Грустного Трепливого Лица, поэтому я послушно поднимаюсь наверх и натягиваю тот же черный костюм, который я всегда ношу на официальные мероприятия, и который уже столько раз выдержал церемонии, презентации и всевозможные торжества, что с очками и дипломатом он, вероятно, справился бы и без меня. Ты все время докучаешь мне уговорами позволить купить мне новый, а я все время отказываю тебе в этом, хотя, следует признать, в прошлом месяце ты добился небольшого успеха, настолько измотав меня, что я принял два новых флакона лосьона после бритья. Они были столь эксклюзивными, что я даже не узнал название брендов, но хотя технически это и нарушало мое основное правило не позволять тебе контролировать мою внешность, все равно стоило того, чтобы избавить себя от мучительных вздохов и раздувания ноздрей всякий раз, когда я оказывался рядом с тобой с запахом своего привычного дешевого лосьона. Закончив, я критически смотрю в зеркало, вытягивая шею в разные стороны, прежде чем резким движением расположить галстук под более четким углом и разгладить лацканы. Пожалуй, я выгляжу вполне сносно, но, несомненно, такие ситуации всегда подчеркивают социальный контраст между нами: главным образом потому, что ты обладаешь той аристократической внешностью, которая отлично подходит к вечерним костюмам, в то время как я никак не могу отделаться от подозрения, что по сравнению с тобой я выгляжу как высокоразвитая форма примата, которого сначала уговорили надеть официальный пиджак, а потом систематически и избирательно побрили. Затем я начинаю улыбаться, потому что это всегда облегчение — осознавать, что мы вместе так долго, что я уже миновал ту точку, когда серьезно беспокоился из-за этого. Несомненно, проблески застенчивости все еще существуют, но теперь они основаны скорее на том, что подумают другие, увидев нас вместе, чем на осуждении от тебя. Я спускаюсь в гостиную, где эта теория тут же подтверждается твоим взглядом с настолько явным восхищением, что мне кажется, что я мог бы надеть мусорный пакет, а ты бы все равно считал, что я офигенно выгляжу. Затем я наливаю себе бокал вина и готовлюсь ко второму раунду препирательств, потому что, хотя ты и рвешься уйти, я в равной степени решительно настроен приехать достаточно поздно, чтобы ограничить количество людей в фойе. Мне это кажется очевидной мерой предосторожности, но я уже вижу, что ты этому не рад. Не то чтобы я этого не ожидал. Быть в центре восхищенной толпы всегда было для тебя источником огромного удовольствия, а светская сторона посещения оперы привлекает тебя почти столь же сильно, как и сама музыка. Меня всегда удивляет, как тебе, черт возьми, удается ускользнуть незамеченным, хотя, стоит признать, это, похоже, никогда не было проблемой. Помню, я как-то спросил тебя, как тебе это удалось в первый раз, когда ты стал еще заметнее, чем сейчас, но ты, похоже, не мог дать прямого ответа. «Прятался на виду, — вот и все, что ты сказал. — Как стратегия, это примечательно эффективно. Люди всегда видят только то, что хотят видеть». Конечно, это также стратегия, которая в конечном итоге провалилась, хотя, само собой разумеется, ты этого никогда не признаешь. По крайней мере, теперь, когда я на твоей стороне, ты стал чуть менее безрассудным, и твои появления на публике стали довольно редкими. Это меня гораздо больше устраивает — не только из соображений безопасности, но и потому, что я гораздо более замкнутый, чем ты, и мне подходит сдержанная светская жизнь. Я уверен, что втайне ты скучаешь по всем этим званым вечерам и ужинам, хотя ты всегда это отрицаешь, когда я тебя спрашиваю. «С чего бы? — скажешь ты. — Твоего общества более чем достаточно». Как и предполагалось, ты начинаешь мега-интенсивно размахивать Грустным Трепливым Лицом, чтобы заставить меня передумать, но на этот раз мне удается проявить силу воли, проигнорировать тебя (и его), и в итоге успешно доставить его (и тебя) в театр всего за 15 минут до начала спектакля. Тем не менее, план оказывается менее успешным, чем я надеялся, потому что фойе, хоть и немноголюдное, и близко не настолько тихое, как мне бы хотелось. Серьезно, почему все эти уебки тут стоят? Я ловлю себя на том, что с раздражением оглядываю их, гадая, кто они, черт возьми. Неужели они все тоже сражались с Грустными Трепливыми Лицами? Но до того, как мы войдем, остаются считанные минуты, и в конце концов я решаю пристроить тебя за одной из колонн (что-то наподобие привязывания собаки к фонарному столбу), а затем беру с тебя обещание не двигаться, прежде чем направиться к бару за подносом с напитками. У меня есть смутный план, как с помощью алкоголя смягчить тревогу — а заодно он послужит полезным успокоительным от скуки «Дон Жуана» x3 — но когда я снова оборачиваюсь, моя тревога тут же сменяется раздражением, когда я вижу, что за твоей колонной к тебе присоединился мужчина с кучей белоснежных зубов, невероятно сильным загаром и волнами угольно-черных волос (все из характеристик выглядят в равной степени искусственными, каждая по-своему). Он стоит гораздо ближе к тебе, чем мне бы хотелось, размахивая бокалом с таким же энтузиазмом, как кто-то махал бы палкой собаке, и от этого зрелища мои глаза инстинктивно прищуриваются, когда раздражение снова сменяется негодованием. Без сомнения, мне придется от него избавиться: даже риска устроить сцену и всей вытекающей из этого неловкости недостаточно, чтобы меня остановить. В любом случае, не то чтобы тебе было на что жаловаться, ведь ты так же плох, когда соперники кружат вокруг меня. На самом деле, если уж на то пошло, ты гораздо, гораздо хуже — ключевое отличие в том, что ты склонен относиться к этому более тонко и смертоносно, в то время как я просто становлюсь полнейшим неандертальцем и веду себя так, будто вот-вот ударю кого-то по голове камнем, а потом утащу тебя обратно в свою пещеру. Я с маниакальной скоростью несусь через фойе и грубо вклиниваюсь между тобой и незнакомцем, который тут же оборачивается, сверкая зубами в мою сторону. Вблизи он выглядит старше, чем я сначала подумал, хотя сложно определить его конкретный возраст: самое точное, что мне удается, — он старше меня, но моложе тебя. Или, возможно, нет — вероятно ему просто помогает искусственный загар и краска для волос. Он громко приветствует меня по-итальянски, и я в ответ бросаю на него довольно суровый взгляд, который, по сути, переводится как: «Не заставляй меня доставать свой камень». — Chi è questo? — добавляет он, снова поворачиваясь к тебе. Говоря это, он улыбается, и я хмурюсь еще сильнее («Найди себе своего скуластого социопата, ты, похотливый зубастый засранец»). — Chi è lui? Он ваш друг? Затем он нарочито похлопывает тебя по руке — я приглушенно фыркаю, а затем практически отталкиваю его плечом, чтобы передать тебе бокал вина, встаю перед тобой и размахиваю своей метафорической пещерной дубинкой. Затем я осознаю, что, возможно, веду себя слишком очевидно, поэтому вместо этого засовываю руки в карманы, пытаясь выглядеть непринужденно (я вижу, как ты морщишься от того, как это портит линии костюма, и решительно игнорирую тебя). На самом деле, теперь мое раздражение немного смещается как на него, так и на тебя, потому что твоя готовность принимать грубое обращение от кого угодно, кроме меня, всегда гарантированно вызывает у меня безумную ревность. — Он очень… хм, aiutami per favore, — добавляет мужчина. Он улыбается еще шире, щелкает пальцами и снова поворачивается к тебе. — Я забыл. Un uomo attraente. Как это по-английски? Даже мой паршивый итальянский может интерпретировать это как «миловидный», и в этот момент я корректирую свой хмурый вид и перевожу его в твою сторону, потому что по выражению твоего лица я просто знаю, что ты собираешься сказать ему какую-нибудь глупость специально, чтобы меня позлить. Само собой разумеется, ты торжествующе ухмыляешься и отвечаешь излишне невинным голосом: — Хорошенький. На несколько секунд я позволяю себе удовольствие крайне приятной фантазии о том, как снова заберу вино — просто чтобы выплеснуть его на твою безупречно ухоженную голову. — Хорошенький? — спрашиваю я вполголоса. — Ты что, пытаешься меня обосрать? К сожалению, эта последняя часть получается немного громче, чем планировалось, и совпадает с тем, что тот мужчина наклоняется к тебе как раз вовремя, чтобы услышать ее. — Scusi? — весело говорит он. — Non capisco. Что это значит? «Обосрать»? Я не знаком с этим словом, — он поворачивается от одного из нас к другому, явно ожидая, что кто-то ему поможет. — Это английский сленг, да? Мой единственный вклад в эту интересную социальную дилемму — открыть рот, чтобы ответить, прежде чем на полпути осознать, что мне лень, и снова закрыть его. С другой стороны, ты совершенно невозмутим. — Определенно, так и есть, — спокойно отвечаешь ты. — Очень авангардно в определенных кругах. Avanguardia — capisci cosa intento? Вам стоит попробовать. Говоря это, ты ловишь мой взгляд, и мне внезапно хочется рассмеяться — отчасти потому, что твоя самодовольная зловредность всегда забавна, но также и от мысли о различных благовоспитанных итальянских светских людях, невинно соревнующихся в том, кто сможет придумать самые авангардные спряжения глагола «обсирать» (включая, но не ограничиваясь, «обсирать себя», «обсирать их всех» и «я обсирал его наиболее эффективно»). — Sì, sì, — говорит мужчина. — Пожалуй, так и сделаю. С колоссальным усилием я прихожу в себя настолько, чтобы придать своему лицу хоть отдаленно нейтральное выражение. — Ага, — отвечаю я ему. — Вам действительно стоит попробовать. — Ах, bellissimo, этот акцент, — воркует мужчина. — Così Americano. Он очарователен, — я снова ловлю твой взгляд и уже размышляю о том, чтобы в очаровательной манере сказать что-нибудь о дерьме, когда спасение услужливо представляется в виде звонка, призывающего всех занять свои места. — Ну значит прощайте, — громко говорю я. Мужчина тут же жмет тебе руку, и вы несколько раз говорите "ciao", прежде чем он наконец умудряется съебаться вниз по лестнице к партеру, и я поддаюсь желанию рассмеяться. — Кто, черт возьми, — говорю я, — это был? — Я с ним прежде несколько раз разговаривал, — отвечаешь ты. — Он владелец местной художественной галереи. А еще он, как видишь, ужасный зануда, — ты сардонически улыбаешься, но больше ничего не добавляешь, и мне удается перестать хихикать на достаточно долгий промежуток времени, чтобы спросить, не онемел ли ты от потрясения из-за чрезмерного воздействия ерунды высшего класса, на что ты задумчивым голосом отвечаешь: — Нет, судя по всему, я не в духе, потому что у меня не такой очаровательный голос, как у тебя, — что тут же снова меня смешит. Теперь ты и сам улыбаешься, что всегда приятно видеть. В присутствии других людей у нас у обоих обычно несколько каменное выражение лица, но наедине мы можем все время смешить друг друга. — Я знал, что ты это сделаешь, — добавляешь ты. — Я уже мысленно запустил обратный отсчет до прибытия кавалерии. Как только ты это говоришь, мне приходит в голову мысль, что ты, возможно, умышленно позволял ему пускать на тебя слюни (или, что более вероятно, активно поощрял это), просто чтобы спровоцировать реакцию. На самом деле, ты почти наверняка так и делал: тебе всегда нравилось видеть, как я проявляю агрессию из-за тебя. Словно в подтверждение этого, ты жутко улыбаешься, а затем кладешь руку мне на поясницу, чтобы направить меня к лестнице. — Признаюсь, я ожидал, что он проявит немного больше приличия, — говоришь ты. — Мне не особенно понравилось, как он с тобой разговаривал, — ты делаешь многозначительную паузу, а затем еще сильнее прижимаешься к моей спине. — Может, нам следует нанести ему визит? Я тихо вздыхаю. Так болезненно легко опознать, зачем все это — а именно, что это одна из твоих многих (многих) пробных попыток приблизить мои стандарты ценности к твоим собственным, при которых тот, кто может жить, а кто заслуживает смерти, перестает быть рациональным и переходит в некую абстрактную плоскость морали. Учитывая нашу обстановку, это также странно уместно: часть твоих бесконечных попыток превратить бойню в представление, где убийство граничит с оперой, а смерть — стремительная, прекрасная, сногсшибательно экстравагантная. Готический «Гранд Гиньоль», который берет жуткое и преображает его в панораму злобно-инфернального искусства. Ты будешь подвешивать надо мной эти предложения, словно изящные лакомые кусочки, готовые к употреблению, и хотя я каждый раз отказываюсь от них, этого никогда не будет достаточно, чтобы ты перестал пытаться. — Нет, — отвечаю я, как всегда. — Пока ты не докажешь, что он сделал что-то похуже, чем просто был пьян и непристоен. В ответ ты и сам вздыхаешь. В отличие от моего, этот вздох поистине щедр в своей выразительности: с твоей точки зрения, совершенно ясно, что любое из этих преступлений — более чем достаточное оправдание. — Что ж, возможно, ты прав, — вот и все, что ты говоришь. — Преобразование в новую, высшую форму — это дар, которого он, возможно, не вполне заслуживает. Даже сейчас — даже после всего — в том, как спокойно ты описываешь убийство как «дар», есть нечто все еще достаточно режущее, чтобы заставить меня вздрогнуть. Хотя, несомненно, это хорошо? По крайней мере, это показывает, что я не совсем безразличен к этому, как бы мне иногда этого ни хотелось. Вместо ответа я лишь бросаю в твою сторону быстрый взгляд украдкой, почти виновато глядя на тебя из-под ресниц, прежде чем ты успеваешь это заметить. Сегодня вечером ты выглядишь так поразительно. Почти гипнотически. Твои волосы зачесаны назад, чем ты очень редко утруждаешься, но что всегда делает твой вид невероятно лоснящимся и чарующим, когда бы ты к этому не прибегнул. Это подчеркивает твои скулы и угловатые склоны лица, делая тебя более отчужденным и, каким-то неуловимым образом, более опасным и хищным. Тем не менее, твой человеческий костюм безупречен, и никто из наблюдающих ни за что не догадается, что ты нечто большее, чем учтиво-харизматичный центральный представитель высшего общества, которым ты кажешься. Они и вообразить себе не могут масштабы того ужасающего ядра, что тлеет под поверхностью — так же, как я порой не мог понять, действительно ли ты человек или просто играешь роль. Хотя, полагаю, в этом всегда был секрет твоего успеха, не так ли? Людям так трудно по-настоящему тебя увидеть. Конечно, ирония этого факта от меня не ускользнула, потому что большую часть жизни у меня была та же проблема, и я так и не нашел для нее решения, пока не встретил тебя. И я снова бросаю взгляд в твоем направлении — на этот раз чуть мягче, чем прежде. Признаться, поначалу это не казалось решением, и прежде я очень негодовал — на самом деле, даже ненавидел — из-за того, как ловко ты мог рыться в моих эмоциях без разрешения, прежде чем достать найденное, чтобы изучить. Раньше это сводило меня с ума от раздражения… пока вдруг не перестало. Я даже помню момент, когда это произошло впервые. Однажды я был у тебя в кабинете, брюзгливый и норовистый, смотрел в окно, и ты вдруг ни с того ни с сего спросил, что не так. «Почему ты спрашиваешь? — спросил я. Я был зол на тебя и до сих пор помню тон своего голоса: каким раздраженным и возмущенным он тогда звучал. — Откуда ты знаешь, что что-то не так?» «Откуда я знаю? Конечно же, потому что ты мне рассказал». «Нет, не рассказывал. Я ничего тебе не рассказывал». Тогда твои губы дрогнули: у тебя всегда была эта неизменная способность выражать веселье, не утруждая себя улыбкой. «Нет, и ты никогда не говоришь мне, подстригся ли ты или купил новую рубашку — сказал ты. — Но я все равно это замечаю». И в конце концов я просто улыбнулся за нас обоих, потому что инстинктивно знал, что это правда. Ты просто мог это видеть, не так ли? Ты мог видеть меня. И, в свою очередь, я, кажется, никогда по-настоящему не понимал, как сильно мне это нужно — до тех пор, пока мне это не предложили. Быть по-настоящему увиденным, несмотря на то что в тот момент я чувствовал, что так многого я никогда не смогу показать. В некоторые из моих самых мрачных, самых одиноких моментов, думаю, я даже мог поверить, что нет лучшего способа проявить уважение, чем эти три коротких слова, превосходящие даже саму любовь. Я вижу тебя. Как будто любовь была всего лишь бледной и неубедительной подделкой восприятия — принятия и осознания, которые возникают, когда тебя видят. Это было правдой тогда, это правда сейчас, и этого достаточно, чтобы растворить предыдущую вспышку дискомфорта и заставить меня прижаться к тебе немного ближе, прежде чем взять за руку. Прикосновение заставляет тебя тут же опустить взгляд. Возможно, ты удивлен: я редко проявляю нежность на людях. Подозреваю, ты также прекрасно осведомлен о душевных терзаниях, которым я только что подвергся, но совершенно ясно, что ты не собираешься докучать мне этим и просто проводишь на верхний этаж, где ты забронировал для нас отдельную ложу. Ты часто так делаешь, и, хотя я нахожу это излишне расточительным, я никогда не стану жаловаться, потому что знаю, как невыносимо для тебя находиться в окружении других людей, кашляющих и шаркающих. Это также означает, что я сам внимательно отношусь к тому, чтобы не стать таким же отвлекающим фактором, и теперь изо всех сил стараюсь скрыть свою скуку, сидя очень тихо, чтобы не беспокоить тебя. Не то чтобы это был многообещающий план: в конце концов, возможности для развлечений в кромешной тьме зала несколько ограничены. Я начинаю с перевода либретто, чтобы попрактиковаться в итальянском, а затем, когда мне это надоедает, перегибаюсь через перила и пересчитываю оркестр, чтобы убедиться, что все инструменты в полном составе (так и есть). Боже, как же мне скучно… ничего не могу с собой поделать. Без сомнений, я просто культурный крестьянин, но опера никогда не уносит меня так, как тебя. Подлинные эмоции так яростно захватывают мое внимание, что на искусственные версии, как бы мастерски они ни исполнялись, у меня, по-видимому, не остается сил. Вот почему фильмы и спектакли так часто оставляют меня равнодушным. С другой стороны, даже ты сегодня не выглядишь таким восторженным, как обычно. Не то чтобы ты опустился до того, чтобы считать музыкантов, но ты и правда все время ерзаешь на стуле и беспокойно барабанишь пальцами по подлокотнику, что совсем нетипично для тебя. Мне приходит в голову, что музыка не дотягивает до твоих обычных стандартов, хотя, честно говоря, трудно сказать. Звучит, несомненно, неплохо (но я же крестьянин, откуда мне знать?). Чтобы проверить эту теорию, я наклоняюсь к тебе до тех пор, пока моя голова не коснется твоей, а затем жду твоей реакции. Если ты увлечен, то ты едва ли заметишь меня, если не считать символического жеста — возможно, прикосновения к руке или краткого поглаживания по лицу — но на этот раз ты отвечаешь немедленно, целуя меня в лоб и обнимая за плечи. Теперь я чувствую себя самодовольным, потому что это не только подтверждает, что ты не сосредоточен на музыке, но и предполагает, что, возможно, стоит что-то с этим сделать. Стоит ли? Да… да, пожалуй, стоит. Это, вероятно, немного поднимет тебе настроение, а меня, несомненно, сделает гораздо счастливее. Двух зайцев одним выстрелом, так сказать. На сцене Лепорелло занят тем, что перечисляет список своих побед измученной Донне Эльвире, что, полагаю, ничуть не хуже любого другого саундтрека к тому, чтобы вести себя как впечатляющая шлюха. К тому же, это, по крайней мере, означает, что все вокруг будут сосредоточены на представлении. Я решаю нанести сокрушительный удар и начинаю щедро осыпать твою шею легкими поцелуями, медленно поднимаясь все выше, пока не смогу потянуть зубами мочку твоего уха. Как бы ты ни любил внимание, ты более чем способен сказать мне метафорическое «отвали», когда тебе этого хочется, поэтому твое молчание позволяет с уверенностью предположить, что ты не хочешь, чтобы я останавливался. Тем не менее, я все же провожу рукой по твоему бедру, чтобы убедиться в этом, обещая себе, что если тебе не понравится, я вернусь на свое место и оставлю тебя в покое. Хм, нет… нет, тебе определенно нравится. На самом деле, ты так быстро возбудился, что, должно быть, был увлечен музыкой меньше, чем я осознавал. Этого более чем достаточно, чтобы принять решение, и я молча сползаю со стула и опускаюсь перед тобой на колени, одновременно расстегивая твой ремень одной рукой. Тот факт, что рядом никого нет, делает риск быть пойманным исключительно низким, однако сама вероятность все равно добавляет к тому, что я собираюсь сделать извращенное волнение опасности. Та же мысль, должно быть, пришла и тебе в голову, но, похоже, ты относишься к этому столь же бесцеремонно, потому что не предпринимаешь никаких попыток меня остановить. В смысле, конечно же, ты не предпринимаешь — с чего бы? Чем более развратно и неуместно что-то, тем больше оно тебе нравится. Вместо этого ты молча поощряешь меня, запутываясь пальцами в моих волосах, нежно поглаживая и дергая, прежде чем собственнически схватить меня за затылок в тот самый момент, когда я скольжу твоим членом в свой рот. Блядь, я прямо чувствую, как ты твердеешь на моем языке — я тихо стону, а затем принимаюсь за дело всерьез, используя как можно больше слюны, чтобы все оставалось влажным и плавным, одновременно обхватывая тебя рукой для большей глубины. Ты надо мной издаешь звук, близкий к шипению, а затем впиваешься ногтями в мою кожу, когда твоя рука скользит по моему плечу. Твое отчаянное желание настолько очевидно, что побуждает меня удвоить усилия, посасывая так сильно, что мои щеки впадают, а затем крепко зажмуривая глаза от интенсивности этого удовольствия. Я безумно обожаю делать это для тебя: это одна из тех вещей, когда давать почти так же приятно, как и получать. Отчасти потому, что мне нравится наблюдать, как ты распадаешься на части, но еще и потому, что ты такой открытый и беззащитный, и тот факт, что ты это позволяешь, всегда кажется весомым знаком твоего доверия ко мне. Твои бедра резко дергаются, и когда в мой рот истекает струя предэякулята, я жадно слизываю ее, обводя языком головку твоего члена, а затем проникая им в щель до тех пор, пока не получаю в награду новый поток. Все это происходит восхитительно быстро и грязно, а запретный элемент делает меня неловко перевозбужденным, и в какой-то момент я почти задыхаюсь от серии рвотных позывов, настолько сильных, что глаза слезятся. Нельзя также отрицать, что поза ужасная. Я втиснулся у стены, твои ноги крепко прижаты ко мне, и хотя я знаю, что ты предпочитаешь, чтобы я смотрел тебе в лицо, пока делаю это, ограниченное пространство не дает мне пошевелиться. Я даже не могу подрочить себе, потому что тогда мой локоть слишком громко стукнется о балкон. Но мне все равно, и дискомфорта и близко недостаточно, чтобы захотеть остановиться. Вместо этого я тянусь в темноту, чтобы схватить твою руку, раскрываю рот, чтобы принять как можно больше твоего члена, а затем ускоряю темп до тех пор, пока твое дыхание не начинает срываться. В каком-то смысле мне почти жаль тебя, потому что, должно быть, это мучение — не издавать ни звука: я вижу это по тому, как ты ерзаешь на сиденье, и по напряжению мышц, когда ты крепче зажимаешь меня между бедер. Вероятно, я усугубляю ситуацию, стискивая твою руку так сильно, что чувствую, как трутся кости, хотя эта безотлагательность не для меня: единственное, что меня сейчас волнует, — это сделать тебе как можно приятнее. К тому моменту, как ты предупреждающе дергаешь меня за волосы, интенсивность и интимность становятся почти ошеломляющими, и когда ты начинаешь кончать прямо мне в горло, этого почти достаточно, чтобы я и сам кончил. Я так заведен, что даже забываю, насколько ты, должно быть, сверхчувствителен, поэтому продолжаю сосать и облизывать еще долго после того, как все закончилось, пока тебе не приходится схватить меня за подбородок, чтобы остановить. Я наконец отстраняюсь от тебя с мокрым, скользким звуком (который почему-то звучит гораздо громче, чем должен), затем нежно облизываю тебя, в то время как ты гладишь мои волосы и трешь мою нижнюю губу большим пальцем. Если честно, я собой очень доволен: весь этот эксперимент сработал даже лучше, чем я надеялся. Я украдкой ухмыляюсь тебе в ногу, а затем уже собираюсь вернуться на свое место, когда ты хватаешь меня за талию и притягиваешь к себе на колени. Честно говоря, это кажется довольно нелепым (на ум, не особо помогая, приходит образ куклы чревовещателя), но я все равно остаюсь там, не предпринимая попыток пошевелиться. За спиной я слышу твое хриплое дыхание, когда ты хватаешь меня за галстук, оттягивая мою голову назад, словно я на поводке, пока я не оказываюсь достаточно близко, чтобы ты мог впиться в мое горло губами и зубами. Это почти агрессивно в своей страсти, но, прежде чем это станет болезненным, твое настроение снова меняется, и все обрывается так же резко, как и началось, и поцелуи становятся мягкими и нежными. Крайне редко можно почувствовать твою уязвимость, но сейчас я действительно ощущаю ее — по тому, как нежно ты шепчешь мое имя, прежде чем обеими руками обнять меня и прижаться так яростно, словно от этого зависит твоя жизнь. В последние несколько недель такие моменты стали редкими, но когда случаются, они всегда ощущаются проникновенными. Это те мгновения, когда ты говоришь со мной, не произнося ни слова — когда одних лишь твоих прикосновений и жестов достаточно, чтобы сказать то, что ты хочешь. «Я люблю тебя, — говоришь ты. — Ты мне нужен. Любимый. Никогда не покидай меня. Не предавай меня во второй раз». В это мгновение кажется, будто призрак Джека нависает прямо над нами, и я вижу, что ты думаешь о нашем утреннем разговоре. Но, как и прежде, я не нахожу нужных слов, чтобы убедить тебя, поэтому в конце концов я просто тоже говорю молча: откидываю голову тебе на плечо, пока мое лицо не уткнется тебе в подбородок, а ты не сможешь довольно прижаться щекой к моим волосам. На заднем плане все еще парит и ныряет музыка, и когда мы устраиваемся досмотреть остаток спектакля, я предпринимаю последнюю попытку прогнать образ Джека и сосредоточиться на этом чувстве единения. Я могу это сделать, потому что бог знает, сколько это продлится: реалистично — это лишь вопрос времени, прежде чем вторгнется очередная драма и еще больше выведет все из-под контроля. Но прямо сейчас этого не произошло, и в эти несколько мимолетных мгновений нет ни безумия, ни страданий, ни ерунды, чтобы отвлечь меня — вообще ничего, кроме этого всепоглощающего чувства любви и связи. Только я, только ты. Только мы.