Седьмое чувство / The Seventh Sense

К концу оперы я уже расслабился и почувствовал себя счастливым тем образом, что кажется несколько необычным. Я даже достаточно развеялся, чтобы согласиться выпить с тобой после спектакля — при условии, что мы пойдем в какое-нибудь тихое место, и ты не будешь у всех на виду. Мы уходим в дружеском молчании, моя рука крепко зажата в твоей, и, несмотря на то, сколько времени прошло, подобная простота все еще поражает: никакого скрытого оружия или смертельных махинаций — только я и ты в лунном свете, наконец-то вместе, и нам нечего скрывать. Бар, в котором мы оказались, находится в нескольких кварталах от театра и освещен исключительно фонарями-свечками, а также уставлен той разновидностью диковинок, которые могут показаться причудливыми при дневном свете, но в мерцающих тенях кажутся комично-жуткими: ряд каменных человеческих лиц, насыпи сухих веток, даже чучело ворона, которое смотрит с барной стойки странными, сверкающими глазами. Ты безропотно прячешься в углу, и мы сидим там больше часа, попивая вино и макая фокаччу в миски с маслом, подталкивая друг друга ногами под столом и соревнуясь в том, кто сможет придумать самую абсурдную аналогию для декора. Все очень добродушно и непринужденно, и мне интересно, что подумал бы посторонний наблюдатель, увидев нас. Полагаю, он бы догадался, что мы пара, по тому, как ты тянешься через стол, чтобы заправить мне за ухо прядь волос, а услышав наши акценты, наверняка принял бы нас за туристов. Но, несмотря на всю его наблюдательность, никто, глядя на нас, не знал бы. Странным образом это напоминает мне о старшей школе и одной конкретной девушке, к которой я лелеял затяжную сильную влюбленность. В то время я все еще был тем неловким новеньким, который не мог никому посмотреть в глаза, но она терпела мое молчаливое восхищение в обмен на помощь с домашним заданием, и однажды днем, когда книги уже были убраны, мне удалось увязаться за ней, когда она повела своего младшего брата в магазин. Я даже предложил ей везти коляску, и я помню, как все это время притворялся, что мы пара, и представлял, что кассир посмотрит на нас и подумает, что ребенок наш. У меня было то же чувство, что и сейчас: словно я играю в обычную жизнь. Просто милая, обычная пара в отпуске, смотрят друг на друга поверх свечей, распивая бутылку вина. Диссонанс похож на мои предыдущие мысли о твоем человеческом костюме — огромная пропасть между тем, какими мы кажемся, и тем, кто мы есть на самом деле, — но в конечном счете я знаю, что это не имеет значения, потому что я никогда по-настоящему не хотел быть нормальным. Я всегда хотел только тебя. К тому времени, как мы возвращаемся домой, уже достаточно поздно, чтобы было рано, и мы заваливаемся в гостиную в атмосфере счастья и беззаботности — большей, чем я чувствовал уже многие годы. Это подобно тому, какими мы были, когда только уехали из Америки (много ухмылок, прикосновений и едва сдерживаемого смеха), и это осознание заставляет меня тосковать о том, как бы мне хотелось, чтобы так было всегда. И я несколько глупо и сентиментально улыбаюсь тебе, а ты улыбаешься в ответ и исчезаешь на кухне, чтобы принести еще одну бутылку вина. Ты включаешь фоновую музыку, а я разваливаюсь на диване, положив голову тебе на колено, и развлекаюсь тем, что складываю край твоего пиджака в замысловатые гармошки. Мой собственный пиджак был сброшен в коридоре, и теперь я сдергиваю галстук и скидываю его на пол. Официальная одежда сводит меня с ума от раздраженного дискомфорта, но тебя это, похоже, не волнует. Хотя, полагаю, и не должно, правда? На тебя могут надеть смирительную рубашку, и ты будешь просто сидеть и выглядеть довольным собой, так что едва ли тебя будет беспокоить воротник или жилет. Музыка позади меня нарастает внезапным всплеском аккордов, и я медлю, теребя твой пиджак, а затем тяну тебя за запястье, чтобы привлечь твое внимание. — Бах, — мечтательно говорю я. — Ты раньше часто ставил его. Помнишь? — ты согласно киваешь, и я снова улыбаюсь, а затем еще сильнее вытягиваюсь на твоем колене. — Если бы это был фильм, это была бы наша любовная мелодия, — добавляю я. — Ее использовали бы как саундтрек каждый раз, когда мы появлялись на экране вместе, — затем я замолкаю, потому что даже мне самому это кажется чертовски смущающим, и слишком поздно мне приходит в голову, что я на самом деле довольно пьян. Ты тоже улыбаешься и ласково взъерошиваешь мне волосы. — Тогда им пришлось бы ставить ее все время, не так ли? — Мм-м, не знаю. Наверное, им пришлось бы чередовать, — я драматически закатываю глаза, прежде чем вернуться к своим прежним манипуляциям с твоим пиджаком. — А как насчет сцен, где ты пытаешься силой внушения превратить меня в серийного убийцу? Твои губы дергаются, как всегда, когда ты пытаешься сдержать смех. — Несомненный вызов, — отвечаешь ты. — Даже для самых искусных композиторов, — я начинаю кивать, словно болванчик, а ты снова взъерошиваешь мне волосы, затем наклоняешься вперед, чтобы открыть вторую бутылку вина, ловко вращая штопор в пальцах, словно дирижерскую палочку. — Штопоры… — задумчиво говорю я, наблюдая за тобой. — Разве замысел… не изумительный? — Нет. Не особенно. — Да, — твердо отвечаю я. — Он изумительный. Он изобретательный. Илон Маск никогда бы так не смог. Ты решаешь проигнорировать это заявление (не могу сказать, что виню тебя) и вместо этого тянешься к пульту, чтобы сделать музыку чуть громче. — Твое возражение принято к сведению, — добавляешь ты. — Однако в нашем саундтреке все же должна была бы быть главная любовная мелодия — в том или ином виде. В конце концов, часто говорят, что люди хотят, чтобы их любили не столько за то, кто они есть, сколько за то, кем они кажутся, — а твоя дилемма всегда была прямо противоположной. Задумчивость, с которой ты это говоришь, напоминает мне мои предыдущие размышления в театре, и я протягиваю руку, чтобы обхватить твое лицо ладонью. — Я вижу тебя, — говорю я. Ты снова улыбаешься и кладешь руку поверх моей. — Да, — просто говоришь ты. — Я знаю. Ты больше ничего не добавляешь, а просто продолжаешь улыбаться мне сверху вниз, очень ласково и нежно. На самом деле, это продолжается так долго, что мне начинает казаться, будто я должен сделать еще одно заявление, но я слишком пьян, чтобы придумать, что сказать. Я начинаю хмуриться, пытаясь придумать что-то подходяще проникновенное и/или поэтичное, и при виде этого твоя улыбка тут же становится шире. — Да? — наконец спрашиваешь ты. Я открываю рот, хмурюсь еще сильнее, а затем наконец признаю поражение и снова закрываю его. Мне приходит в голову, что у курицы, вероятно, такое же выражение лица, когда она пытается снести особенно большое яйцо. — Нет, это все, — наконец говорю я. — Я закончил. — Ты уверен? — Да. Да… Мне больше нечего сказать. — Тогда разговор официально завершен. Поздравляю. Краткость — поистине сестра таланта. — О, заткнись, — я тыкаю тебя в предплечье, снова устраиваюсь у тебя на коленях (и я совершенно точно не прильнул к тебе) и закрываю глаза. Через некоторое время я снова их открываю. — Эй! — оживленно говорю я. — Ты помнишь наш первый секс? — Всегда, — ты улыбаешься чуть шире и убираешь волосы с моих глаз. — Почему ты спрашиваешь? Полагаю, это справедливый вопрос. К сожалению, он к тому же неловкий, потому что я вдруг осознал, что понятия не имею, в чем была причина. Хотя она, несомненно, была? Думаю, что-то связанное с музыкой, но одному богу известно, что именно. Мои глаза практически начинают косить от попыток разобраться, а ты благоразумно решаешь сдаться и подождать, пока я не стану неподвижным, чтобы ты мог провести пальцем по моему лицу. — Перестань извиваться, — добавляешь ты, когда я пытаюсь вывернуться из-под прикосновения. — Позволь мне спокойно полюбоваться тобой. — Я не извиваюсь, — возмущенно говорю я (потому что извиваются, несомненно, дети или беспозвоночные, а не взрослые, полноценно функционирующие люди с бородами и дипломами). Затем я снова открываю рот, чтобы сказать тебе, что мне щекотно, но осознаю, что это то слово, которое практически невозможно произнести в твоем присутствии. — Мне некомфортно, — говорю я вместо этого. — Тебе никто никогда не говорил: «Смотреть, но не трогать»? — Возможно, — отвечаешь ты, возобновляя поглаживающие движения на моей щеке. — Полагаю, я проигнорировал это, как и все остальное, что считаю неудобным. Сегодня вечером ты выглядел очень эффектно, mylimasis — мне следовало сказать тебе об этом раньше. Неудивительно, что тот мужчина был так заворожен тобой, — ты слабо ухмыляешься, а затем сильнее надавливаешь мне на лоб, явно намереваясь меня разозлить. — Похоже, он разделяет мою любовь к тонкокостным молодым людям с томными глазами и красивыми лицами. — Боже, прошу, заткнись. — Ну, так и есть. Жалобы на это не улучшат твоего положения. — Вообще-то, гений, я жалуюсь на тебя. — Боюсь, это будет еще менее эффективно, — жизнерадостно говоришь ты. — Я всегда чрезвычайно целеустремлен в достижении своих целей, а прямо сейчас моя цель — сидеть здесь и поздравлять себя с приобретением чего-то столь уникального, как ты. — Ну, делай это молча. — Нет, — говоришь ты, снова начиная гладить меня по щеке. — Я хочу высказать свои мысли вслух. К тому же, мне всегда нравилось твое лицо. Оно столь же изящно вылеплено, как фарфоровое изделие. Уилл, ты такой артистичный. Это очень утонченный тип красоты. Если бы ты жил в этой стране столетия назад, ты был бы любимым натурщиком какого-нибудь мастера эпохи Возрождения. Он был бы от тебя в восторге, как и я. У тебя есть все необходимые качества, чтобы сойти прямо со средневековой фрески. Говоря это, ты слегка прищуриваешься, а затем поднимаешь пальцы, словно вычеркивая пункты из какого-то мысленного списка. — Изящные кости и гибкие конечности, — добавляешь ты. — Элегантная бледность, бросающая вызов солнцу. И общий вид мрачно-гнетущего очарования, намекающего на изысканные страдания и стойкость. Интересно, как бы это передать? Возможно, мученик Беллини… или Святой Себастьян Мантеньи? Но у тебя также есть эти большие, светящиеся глаза и локоны волос — это чистый прерафаэлит. Эти качества гораздо меньше связаны с болью, а скорее с манящими, чувственными сферами блаженства и декаданса. Правда, ты действительно мог бы чувствовать себя как дома в любой эпохе, какую бы не выбрал. Искусство ради искусства, любимый, поздравляю тебя. Я закатываю глаза так сильно, что кажется, будто существует реальный риск, что они могут вылететь из моей головы. — Господи, — говорю я. — Ты закончил? — Я еще не закончил. Даже близко нет. Я мог бы восхищаться тобой гораздо дольше, если ты позволишь. — Не позволю. — Но я чувствую вдохновение. Божественное вдохновение, mylimasis. Если бы боги существовали на самом деле, ты, безусловно, стал бы их шедевром. Хотя, конечно, не авраамических богов: они такие невозмутимые и суровые — такие озабоченные моральностью. Нет, ты был бы порождением эллинских богов Древней Греции и Рима. Божественная страсть и ослепительная жестокость. В наступившей тишине я просто смотрю на тебя и несколько раз моргаю. «Ебучий случай, — думаю я. — И все это из-за противозаконного минета во время "Дон Жуана"». Затем я замечаю, насколько бесцельно твой взгляд блуждает по комнате, и до меня наконец доходит. — Поверить не могу, — нежно говорю я. — Ты пьян, да? Ты снова прищуриваешься, словно обдумываешь этот вопрос, взвешивая все имеющиеся доказательства, прежде чем принять решение. На это уходит целая вечность. — Да, — наконец говоришь ты. Я позабавлено фыркаю (что, поскольку я и сам более чем слегка пьян, в итоге получается не как веселье, а как будто я вот-вот вспыхну). Ты продолжаешь смотреть на меня сверху вниз, терпеливо ожидая, пока я закончу. — Ты никогда не бываешь пьян, — умудряюсь сказать я. — Когда ты последний раз напивался? — Не припоминаю. Возможно, несколько лет назад. Я слегка хмурюсь, пытаясь сообразить, когда это могло произойти и был ли я тому свидетелем. Очень жаль, что нет очевидных доказательств: для публичного реестра нужны документальные свидетельства (и под документальными свидетельствами я подразумеваю фотографии, а под публичным реестром — себя). — Как ты можешь быть пьян? — наконец спрашиваю я. Как и прежде, ты относишься к этому вопросу как к чему-то глубоко основательному, в молчаливой сосредоточенности размышляя над ним, прежде чем ответить. — Полагаю, это потому, что мы не ужинали, — наконец отвечаешь ты. — К тому же, содержание алкоголя в этом вине невероятно высокое, а я выпил его столь же невероятно быстро. — Ну, по крайней мере, теперь все понятно. Не думал, что тайный отсос в опере может так тебя осчастливить. Твои глаза тут же сужаются еще сильнее. — Я догадываюсь, о чем ты говоришь, но, признаюсь, совершенно не понимаю этот термин, — ты замолкаешь, а затем театрально презрительно вздрагиваешь. — Это нелепо. Полагаю, он американский? — Понятия не имею. — Но в этом же нет смысла, — говоришь ты. В твоем голосе звучит искреннее негодование. — Совершенно никакого, — отвечаю я преувеличенно мрачным голосом. — Что же нам делать? — Это не повод для смеха, — ты снова замолкаешь и хмуришься. — Вся эта предпосылка концептуально ущербна. — Знаю. Никому нет до этого дела. — Звучит так, будто речь об отсасывании яда. — О боже, просто… прекрати. — Это абсурд, — твердо отвечаешь ты. — Ты не должен больше так говорить. — Ладно, — говорю я. — Отныне я буду только орально удовлетворять тебя, — следует очередная пауза, ты сидишь с выражением самоправедного страдания, которое скорее подошло бы привязанному к столбу мученику. — Надеюсь, теперь тебе лучше? — добавляю я. — Надеюсь, ты сможешь оставить этот фарс позади и двигаться дальше. — Мне не лучше, — отвечаешь ты с чрезмерной серьезностью. — Любой абсурд меня глубоко оскорбляет. — О боже, — отвечаю я так же серьезно. — Мне чрезвычайно жаль, что тебя так глубоко оскорбляют отсосы. При завершении этой злонамеренной фразы твое лицо приобретает выражение полнейшего ужаса, и я медленно открываю рот, словно собираюсь повторить ее еще раз, но затем передумываю и начинаю смеяться. — Это ты абсурден, — говорю я. — Учитывая все, что ты натворил за эти годы, и вот, то, что отбило у тебя волю к жизни, — это от… Ты поднимаешь руку. — Пожалуйста, — слабо говоришь ты. — Ни слова больше. — Это может быть твоим стоп-словом, — говорю я. — Ты слышал о таком? — ты снова прищуриваешься: очевидно, что нет, но ты не хочешь в этом признаться. — Это своего рода кодовое слово, — услужливо добавляю я. — Ты используешь его, чтобы дать другому человеку понять, что он пересекает физическую, эмоциональную или моральную черту. Например, если я делаю что-то, что тебе не нравится, ты можешь сказать его — как знак, чтобы я прекратил. Или можешь сказать его кому-нибудь из Грубиянов, когда они начинают раздражать. О, эй, я знаю… — я на несколько секунд замолкаю, а затем издаю плохо скрытый фыркающий звук. — Ты можешь использовать его с Джеком, когда он попытается тебя арестовать. Ты терпеливо ждешь, пока я перестану хихикать, а затем наклоняешься через меня, чтобы поставить бокал на стол — тебе требуется несколько попыток, потому что ты постоянно промахиваешься мимо подставки. Хотя даже тогда тебе удается выглядеть элегантнее, чем большинству людей в подобных обстоятельствах: ты сексуальный ублюдок, это невозможно отрицать (хотя, надо сказать, в основном просто ублюдок). Наконец тебе удается поставить бокал туда, куда нужно, и ты довольно киваешь, словно только что добился чего-то поистине потрясающего. Ты даже оборачиваешься и самодовольно смотришь на меня, словно ожидаешь аплодисментов («Ну же, посмотри на меня, — говорит этот взгляд. — Посмотри, как я обращаюсь с бокалом вина, словно настоящий босс. Мое величие настолько чрезвычайно, что его уже невозможно измерить современной математикой»). — Я не буду этого делать, — наконец говоришь ты. — Ни с тобой, ни с Джеком. Должен сказать, арест был бы предпочтительнее. — Ты уверен? — я снова сдавленно хихикаю и пытаюсь изобразить твое прежнее выражение ужаса. В своем пьяном состоянии я слегка перебарщиваю и в итоге выгляжу как человек, чьи конечности медленно растворяются в кислоте. — Ты выглядел так, будто считал смерть предпочтительнее. — Да, ты уже оглашал это замечание. Ты утверждал, что я, кажется, теряю волю к жизни. — Значит, ты признаешь это? — Не обязательно, — ты слегка ухмыляешься и машешь рукой в сторону стопки бумаг на столе. — Кроме того, у меня есть волеизъявление. А также у меня есть моя воля, и, самое главное, мой Уилл, так что, без сомнения, я буду бороться, несмотря ни на что. На несколько секунд я снова начинаю слегка косить, пытаясь классифицировать все эти отдельные воли. Кажется, что их слишком много для одного человека. Это так типично для тебя — ты вечно во всем перебарщиваешь. — Волеизъявление, воля к жизни и я, — наконец говорю я. — Одна из этих вещей не похожа на другие — к ней прилагаются отсосы. Ты закатываешь глаза еще сильнее, а я терпеливо жду, когда они снова появятся, чтобы закатить свои. — И они называют чудовищем меня, — говоришь ты. — Ti adoro così tanto. Я чрезвычайно обожаю тебя, но ты невыносим во всех смыслах. — Значит, тебе придется страдать, не так ли? — Да, — скорбно говоришь ты. — Похоже на то. — Мои соболезнования, — говорю я. Затем я внезапно вспоминаю Джульетту и повторяю то же сдавленное фырканье, что и прежде. — Не повезло тебе, patatino. Несколько секунд ты молча смотришь на меня, пару раз моргая, а затем твои брови медленно сходятся на переносице. — Прошу прощения? — наконец говоришь ты. — Либо я пьянее, чем предполагал, либо ты только что назвал меня маленькой картофелиной… — Нет, не называл, — я снова ухмыляюсь и ласково похлопываю тебя по руке. — Тебе, должно быть, мерещится. Но все в порядке — не унывай, старик. Знаешь, как говорится: было бы желание, а возможность найдется. На этот раз ты даже не отвечаешь, а просто прикрываешь мне рот ладонью. Я развлекаюсь, корча поверх нее пьяные рожицы, пытаясь рассмешить тебя, но вдруг вспоминаю кое-что, от чего я замираю, а потом и вправду хмурюсь. — О боже, — говорю я. Мой голос заглушен твоей рукой, и я резко высвобождаю лицо и начинаю заново. — Я только что осознал. — Что ты осознал? — Мы должны были сегодня заплатить за аренду, — я хмурюсь еще сильнее, пытаясь, но безуспешно, разобраться с этим. — То есть, вчера. — Что ж, я это уже осознал, — самодовольно говоришь ты. — И, боюсь, я не разделяю твоей безотлагательности. Ему не повредит подождать, когда нам будет удобно. Я в последний раз свирепо хмурюсь и отталкиваю твою руку. Ты, может, и не разделяешь моей безотлагательности, но я точно не разделяю твоего похуистического отношения, и, когда в голове всплывает образ Маттео, я чувствую, как начинаю напрягаться. Как, черт возьми, я мог забыть? Хотя, конечно, я точно знаю, как — потому что Джек казался куда более серьезным источником опасности: достаточным, чтобы на время затмить его. — Ох, ебучий… блядь, — объявляю я. Ты поднимаешь брови. — Ну, так и есть, — добавляю я оборонительно. — С чего бы? — отвечаешь ты, словно говоря: «Ты несешь полнейшую чушь — прекрати». Это тот тон, что так и умоляет о начале спора, но я не отвечаю, потому что, кроме «Ну, вся эта ситуация — это пиздец самой херовой разновидности, очевидно же. Пф-ф», на этот вопрос, похоже, нет никакого разумного ответа. И вместо этого я мятежно молчу. — Не смотри так обеспокоенно, — добавляешь ты. Тебе даже удается звучать позабавленным — тебе повезло, что моя координация лишь немного лучше твоей, иначе я бы, наверное, поддался соблазну ударить тебя. — Если бы у него был какой-то план, он бы уже привел его в действие. Завтра — то есть сегодня — я сам отвезу деньги, и дело с концом. — Ты этого не сделаешь, — твердо говорю я. — Вся суть была в том, чтобы держать его подальше от тебя. — О чем ты говоришь? Какая суть? Это справедливый вопрос, потому что я, кажется, и сам не помню, в чем заключалась изначальная суть. Но она наверняка должна была быть? — Та самая суть, — наконец отвечаю я. — Не было никакой сути, — отвечаешь ты так же твердо. — Была! — говорю я. — Суть определенно была. Теперь твоя очередь хмуриться на меня. Я хмурюсь в ответ, и это продолжается целую вечность, мы оба корчим друг другу все более злые гримасы, ни в малейшей степени не осознавая, как глупо мы, должно быть, выглядим. — Не было никакой сути, — наконец добавляешь ты. — Совершенно никакой. Суть же моей мысли в том, что его бездействие говорит об отсутствии угрозы. — Твоя суть — дерьмо, — сердито говорю я. — Это дерьмовая суть. — Нет. — Да. Если бы это был интернет, ты бы просто запостил кринж. Твой единственный ответ — невероятно испепеляющий взгляд, а затем, кажется, тебе все это надоедает, и ты тянешься за бокалом. Первые две попытки неудачны, потому что ты совсем потерял меткость — и я с интересом наблюдаю за твоим прогрессом. — Напротив, — добавляешь ты после того, как проходит, кажется, несколько лет, и ты наконец поднимаешь его. — Суть моей мысли безупречно обоснована. — Напротив, — отвечаю я зловещим голосом. — Твоя суть — отстой. — Я не согласен. Я открываю рот, чтобы придумать подходящий ответ, но осознаю, что слишком пьян, чтобы как следует его сформулировать. Это должна быть какая-то аналогия — нечто содержательное и сокрушительное. Но что? Молчание продолжается, пока я обдумываю это, и ты выжидающе поднимаешь брови. — Это полный отстой, — наконец говорю я. Я наблюдаю, как твои брови начинают опускаться, а затем опять медленно поднимаются. — Нет. — Полнейший отстой! — говорю я почти визжащим голосом. На этот раз твои брови словно не могут решить, подняться им или опуститься, прежде чем окончательно сдаться и вернуться в исходное положение. Затем ты делаешь изящный глоток вина и откидываешься на диван, закрыв глаза, время от времени театрально вздыхая, словно человек, на плечах которого лежит вся тяжесть мира. — Какой же ты утомительный, — наконец говоришь ты. — Тебе не следовало ставить свой бокал, — говорю я своим самым лучшим голосом Самодовольного Ублюдка. — Тебе понадобится часа три, чтобы опять поднять его. — Безусловно, — отвечаешь ты, не открывая глаз. — Хотя, возможно, к тому времени я уже протрезвею. Твой тон звучит невероятно раздраженно. Более того, он звучит сварливо. На самом деле, это похоже на небольшое предвидение того, каким ты можешь быть в старости. Большинство людей с возрастом становятся мягче, но ты, держу пари, нет — держу пари, даже тогда ты все еще будешь полнейшим мудаком. Мне, наверное, не стоит ожидать ничего иного, кроме как долгие годы слушать произнесенные твоим старческим голосом нотации о том, какой я утомительный, а затем ты будешь хлестать меня тростью по лодыжкам. — Послушай, — вдруг говоришь ты. — Разве это не чудесно? — Что? — Звук тишины, — ты приоткрываешь глаза только чтобы закатить их, а потом резко зажмуриваешься. — Полное отсутствие твоих речей. В ответ на это оскорбление я протягиваю руку и злобно толкаю тебя в предплечье. — Завтра у тебя будет адское похмелье, — говорю я. Ты хватаешь мою руку своей и прижимаешь ее к дивану — это словно ее отправляют в одиночную камеру. Обычно ты бы справился с этим со скоростью ниндзя, но сейчас ты так пьян, что тебе требуется две попытки. — Ни в коем случае, — добавляешь ты с излишним достоинством. — У меня не было похмелья с подросткового возраста. Я слегка навостряю уши, однако, хотя кажется, что за этим может стоять какая-то интересная история, думаю, я слишком устал, чтобы спрашивать, о чем именно. В любом случае, я уже пытался представить тебя стариком, а чтобы представить тебя пьяным подростком, требуется больше воображения, чем у меня сейчас есть. — Ну, что бы ты ни делал, только не забывай о сути, — сонно добавляю я. — Я не хочу, чтобы Маттео был рядом с тобой. — Какой ты осторожный мальчик. — И перестань называть меня мальчиком. Я мужчина. Я мужеобразный, — я замолкаю на несколько секунд, пытаясь найти какое-нибудь подходящее доказательство. — Смотри, у меня есть борода и все такое. Ты зеваешь так широко, что еще чуть-чуть и вывихнешь челюсть, а затем лениво проводишь указательным пальцем по моей щеке. — Да, — говоришь ты. — Мальчишеская борода. — Ух, ты только что оскорбил мою бороду? — По-видимому, да. Хотя ты не в том положении, чтобы бросаться защищать ее. Ты сам годами над ней издевался. — Не было такого. — Напротив, ты проявил значительную жестокость. Ты заставил ее щеголять на публике с этим отвратительным лосьоном после бритья — ее чувство стыда, должно быть, было существенным. — Да, ну что ж, теперь ты оскорбил нас обоих. — Разве? — лениво отвечаешь ты. — Тогда, возможно, мне стоит прекратить, пока я еще могу. В конце концов, меня, как ни печально, превосходят численно — вас двое, а я один. Более того, в знак доброй воли, даю слово и тебе, и твоей бороде, что не забуду суть. Я снова пытаюсь ткнуть тебя, но вспоминаю, что моя рука все еще зажата под твоей на диване. — Но ты не можешь просто не забыть о ней, — говорю я. — Ты должен следовать ей. — А теперь ты меня подозреваешь. Ты мне не доверяешь? — Нет, — отвечаю я без обиняков. — Совершенно нет, — ты широко распахиваешь глаза, пытаясь выглядеть невинно, а я снова хмурюсь. — Даже не пытайся, — добавляю я. На этот раз ты лишь ухмыляешься самой что ни на есть богомерзкой ухмылкой и послушно закрываешь глаза. По крайней мере, полагаю, ты признаешь это. В конце концов, ты может и обладаешь множеством разнообразных навыков, но выглядеть невинно — точно не один из них. Не думаю, что ты когда-либо в жизни выглядел невинно. На самом деле, ты почти наверняка родился с видом смертоносного существа. Держу пари, первыми словами акушерки было: «Какой невероятно зловещий на вид младенец. Пальчики на руках и ногах на месте, но выглядит он необычайно злобно». Держу пари, если бы ты родился сейчас, ты бы, несомненно, стал интернет-сенсацией… возможно, мемом под названием «Злой малыш». — Знаешь, я не уверен, какая из твоих версий хуже, — задумчиво продолжаю я. — Малыш-преступник, пьяный подросток, старик, бьющий меня тростью, или то, какой ты сейчас. Следует долгая пауза, прежде чем ты наконец снова открываешь глаза. — Надеюсь, ты не ждешь ответа на этот вопрос? — говоришь ты. — Потому что это, без сомнения, самая глупая вещь, которую я когда-либо слышал в своей жизни. — Правда? Хуже, чем пытаться отсосать яд из члена? — Хватит. Замолчи, маленький ужас. — Это не так, — возражаю я. — Я не маленький. И не ужас. — Ты и то, и другое, — твердо отвечаешь ты. — Поэтому, полагаю, тебя оскорбляет не сама концепция, а термины. Может быть, ты предпочитаешь быть крошечным кошмаром? — Ага, ну… а ты придурок. — А ты — паршивец. — Ну, а ты — маленькая картофелина, — говорю я. Это оглашается с излишним достоинством, словно я только что нанес самое эпическое оскорбление, какое только можно вообразить. — Я бы предпочел быть крошечным кошмаром, — затем я безуспешно пытаюсь спасти руку из изгнания, прежде чем сдаться и плюхнуться тебе на колено, прижавшись лицом к твоей груди. Ты протягиваешь руку и нежно проводишь пальцами по моим волосам. — Знаешь, я вроде как хотел бы пойти спать, — туманно говорю я. — Но, кажется, я слишком пьян, чтобы двигаться. — Тогда, полагаю, мне следует отнести тебя. — Этого не будет, — бормочу я тебе в рубашку. — Ненавижу, когда меня носят. Мой голос звучит очень твердо, хотя на самом деле это не совсем правда. Я скорее умру, чем признаюсь в этом, но в глубине души знаю, что нахожу совсем немного волнующим мысль о том, чтобы иметь партнера, который настолько сильнее меня, что способен меня поднять. Но ты никогда не должен об этом узнать, иначе все будет кончено, и я проведу остаток жизни в разнообразных вариантах свадебного ношения на руках, или захватов пожарных, или, может быть, ради удобства просто буду спрятан у тебя под мышкой, как деревянная доска. — Неужели? — отвечаешь ты своим обычным самодовольным тоном. — Боюсь, в твоем состоянии ты ничего не можешь с этим поделать. Хотя, признаться, я и сам несколько пьян… — Несколько? Признайся: ты в хлам. — Я несколько пьян. Следовательно, моя координация не идеальна: есть реальный риск, что я могу тебя уронить. — Нет, ты не можешь этого сделать, — скорбно говорю я. Затем меня внезапно озаряет, на самом деле я обладаю двумя руками, поэтому я задействую свободную и ликующе машу ей, прежде чем снова ткнуть тебя. — Не смей меня ронять. Ты бросаешь на мою руку отчетливо негодующий взгляд — как будто ты не можешь поверить, что она взяла над тобой верх и в последнюю минуту появилась, чтобы спасти положение. — Почему бы и нет? — отвечаешь ты. — Ты такой стойкий, что это едва ли имело бы значение. Я могу прямо сейчас выбросить тебя из окна, и ты просто подпрыгнешь обратно. — Только попробуй, — зловеще говорю я. — Я столкну тебя с более высокого утеса и посмотрю, подпрыгнешь ли ты. Ты громко смеешься, а затем наклоняешься, чтобы поцеловать меня в лоб — в некотором смысле это повторение действий с бокалом: с первой попытки ты промахиваешься и вместо этого попадаешь в бровь. — В таком случае, пожалуй, мне лучше посидеть немного и протрезветь, — говоришь ты. — После чего я отнесу тебя в постель и буду держать в объятиях твою прекрасную пьяную сущность, пока ты спишь. — Как ты собираешься это сделать? Ты даже пьянее меня. — С этим я не могу согласиться. Думаю, мы друг друга стоим. Я издаю невнятное мычание, затем своей недавно обнаруженной рукой беру твою, прежде чем снова устроиться и закрыть глаза. — Помни, что я тебе сказал, — добавляю я сонно. — О сути. — О да — суть. Да святится имя ее. — Тебе не следует приближаться к Маттео, — я изо всех сил стараюсь, чтобы мой голос звучал строго, хотя знаю, что, вероятно, я мог бы петь или читать рэп, и это точно так же не помешало бы тебе делать то, что захочешь. — Я запрещаю. — О. Ты запрещаешь, правда? — Несомненно, запрещаю. Я сам с этим разберусь. — Да, любимый, — отвечаешь ты излишне невинным голосом. — Как пожелаешь. — Я серьезно, — говорю я — и даже сквозь пелену пьяной усталости понимаю, что это действительно так. Образ Маттео все еще грызет меня, и я еще крепче вцепляюсь в твою руку, внезапно охваченный непреодолимым желанием защищать. «Если он хоть как-то попытается навредить тебе, я убью его, — дико думаю я. — Я бы убил даже Джека. Я бы убил их всех — всех, кого пришлось бы». Мрачная готовность к такому насилию ошеломляет, и я осознаю, насколько алкоголь срабатывает в качестве уравнителя, снимая с меня привычные слои запретов. В каком-то смысле это напоминает мне мои предыдущие размышления в театре: как ты всегда пытался вытащить наружу те стороны меня, которые я отрицал, и дать мне разрешение принять их. Сначала ты делал это убеждением, затем силой, а теперь тебе это вообще едва ли нужно, потому что моя любовь к тебе делает всю работу за тебя. — Я вижу тебя, — бормочу я вслух. — Всегда. Слова звучат резко и бессистемно, но я знаю, что ты понимаешь. Хотя, возможно, ты не знаешь, что на этот раз я говорю сам с собой… будучи уверенным в том, что этот момент тоже пройдет, и с наступлением утра снова позволит мне найти успокоение в отрицании.