Седьмое чувство / The Seventh Sense

Несмотря на мои предыдущие насмешки, я убежден, что похмелье свалит с ног именно меня, а не тебя — а это значит, что я рад и удивлен, проснувшись следующим утром и осознав, что, похоже, этого не произошло. Я несколько раз качаю головой, чтобы убедиться: надо признать, есть небольшое головокружение, но ничего такого, с чем не справятся завтрак и холодный душ. Теперь я чувствую себя самодовольным, словно достиг чего-то впечатляющего. Честно говоря, я настолько доволен собой, что испытываю искушение спуститься вниз, чтобы сообщить тебе, какой у меня крутой метаболизм, но я поворачиваюсь и понимаю, что мне не придется утруждаться, потому что ты все еще лежишь здесь. Это очень необычно. Я сам ранняя пташка, но ты все равно почти наверняка просыпаешься раньше меня и либо вообще уже не в постели, либо, в крайнем случае, сидишь в кровати с чашкой кофе в одной руке и iPad в другой. Я несколько секунд смотрю на тебя, словно на какой-то музейный экспонат, а затем протягиваю руку и осторожно тыкаю тебя. Ты отвечаешь лишь неопределенно недовольным звуком, и мне приходит в голову, что, наверное, стоит попробовать что-то более действенное, чем просто лежать и тыкать тебя пальцем. — Эй, — говорю я, а затем вижу, как твоя голова медленно склоняется, показывая, что ты слушаешь. — С тобой все нормально? На этот раз ты бросаешь на меня сердитый взгляд — это выглядит немного странно, потому что твои глаза все еще закрыты. — Конечно, — отвечаешь ты. — А почему не должно быть? — Ты уверен? Ты не выглядишь нормально. — Я в полном порядке. Просто устал больше, чем обычно. Даже для тебя это треп божественного уровня, потому что очевидно, что ты и близко не в порядке. — Хочешь D-Tox? — спрашиваю я, пытаясь быть тактичным. — Не хочу. — Вообще-то, кажется, он закончился. Но я могу пойти и купить… или как там это по-итальянски, — я замолкаю на несколько секунд, пытаясь сообразить. — Trattamento per i postumo della sbornia. — Postumi, а не postumo. И это не обязательно, потому что у меня нет похмелья. Теперь твой голос звучит раздраженно, как будто предположение, что ты не идеален, глубоко оскорбительно. Но я уже достаточно хорошо тебя знаю, чтобы выработать иммунитет к твоему трепу, и нет никаких сомнений, что под загаром твоя кожа выглядит раскрасневшейся и влажной. Несколько секунд я хмурюсь, затем нежно похлопываю тебя по руке и отправляюсь в ванную рыться в шкафчиках. Мне требуется целая вечность, чтобы найти искомое, но в конце концов мне это удается, и я плетусь обратно, забираясь на кровать и садясь перед тобой, скрестив ноги. — Открой рот, пожалуйста, — говорю я. Ты приоткрываешь один глаз, замечаешь термометр в моей руке — и тут же открываешь второй, чтобы прищуриться и посмотреть на меня. — Ты, наверное, шутишь, — с явным раздражением говоришь ты. Озвучив свое недовольство, ты снова закрываешь глаза, явно отмахиваясь от меня, и я слегка тыкаю тебя термометром в челюсть. — Да ладно. Не то чтобы тебя увидит кто-то, кроме меня. — Ты говоришь глупости. Я снова тыкаю тебя, на этот раз чуть сильнее. — Открой. — Хорошо, признаю, меня немного лихорадит, — отвечаешь ты. — Вот. Теперь ты доволен? — я пользуюсь тем, что твой рот открыт, чтобы попытаться сунуть в него термометр, и твои губы слегка дергаются, словно ты пытаешься сдержать смех. — Мне не нужно подтверждение. — Ну, а я хочу подтвердить. Перестань вести себя как ребенок. Ты же знаешь, что сделал бы то же самое, если бы на твоем месте был я. — Не так давно это и был ты, — раздраженно говоришь ты. — И, насколько я помню, ты мне также не позволил. Я решаю проигнорировать это заявление и продолжаю периодически тыкать тебе в челюсть, пока ты наконец не признаешь поражение и неохотно не позволяешь мне засунуть тебе термометр под язык. По крайней мере в этом есть то преимущество, что ты вынужден перестать жаловаться, хотя, к сожалению, вид тебя, лежащего с термометром во рту, к тому же неожиданно уморительный, и требуется колоссальная сила воли, чтобы не рассмеяться. Затем я тут же чувствую себя виноватым, потому что это едва ли можно назвать благородной реакцией на чье-то недомогание (и, вероятно, это подтверждает, что в глубине души я почти такой же ублюдок, как ты). — Почти 38,3, — говорю я, наконец достав его. — Я же говорил. Ты тянешь на себя одеяло, пока оно частично не закрывает лицо, и сердито смотришь на меня поверх него. — Вообще-то, думаю, ты вспомнишь, что это я говорил тебе. Ты не добился ничего, кроме как подтверждения того, о чем я и так был осведомлен. В отличие от меня (который находится в постоянном состоянии кипения от раздражения), ты редко проявляешь явное нетерпение, и я не могу не найти это умилительным. Это очеловечивает тебя: когда тебе плохо, ты капризный и вспыльчивый, как и любой другой человек. — Ну, она не опасно высока, — говорю я. — Но ты явно болен. — Да, определенно, — отвечаешь ты с явным сарказмом. — Твои диагностические способности просто выдающиеся. Я жалею, что потратил время и деньги на обучение на врача. — Вообще-то, ты не врач, — услужливо говорю я. — Тебя лишили права практиковать — дважды, — над одеялом твои глаза практически исчезают в маленьких блестящих щелочках неодобрения, и я ловлю себя на том, что борюсь с новым желанием рассмеяться. Чтобы отвлечься, я наклоняюсь и нежно убираю твои волосы со лба. — Тебе что-нибудь нужно? — спрашиваю я. — Как ни странно, да. — Что? Ты бросаешь на меня последний сердитый взгляд, а затем полностью исчезаешь под одеялом: на этот раз самодисциплина, требуемая чтобы не начать хихикать, граничит со сверхчеловеческой. — Больше всего на свете, — добавляешь ты приглушенным голосом, — я хочу тишины и покоя. К этому моменту ты уже перешагнул черту раздражения и перешел во что-то непреднамеренно комичное. Я пытаюсь подобрать подходящее слово, чтобы описать это… возможно, «сварливость». Да, примерно так: звучит довольно старомодно — то, что можно ожидать от персонажа викторианского романа. При мысли об этом я ласково улыбаюсь, но когда я встаю, чтобы уйти, твоя рука все же тянется, чтобы схватить меня за запястье в безмолвной просьбе остаться на месте. Меня это не может не тронуть, так что я устраиваюсь рядом и жду, когда твоя голова наконец-то появится из-под одеяла, чтобы я снова смог погладить тебя по волосам. Поначалу тебе, кажется, нравится, но затем я рассеянно накручиваю прядь на палец, и ты мгновенно и мстительно возвращаешься в режим раздраженности. — Прекрати, пожалуйста, — говоришь ты. — Это чрезвычайно неприятно. Я убираю руку и наблюдаю, как ты зарываешься еще глубже под одеяло, закатывая глаза, словно я выдергивал твои волосы клочьями. — Посмотри на себя, — ласково говорю я. — Ты знаешь, какой ты? Ты сварливый. Ты бросаешь на меня один из своих самых свирепых взглядов, но я так долго их получал, что к настоящему моменту практически выработал к ним иммунитет, и он отскакивает без видимого эффекта. — Ты уверен, что ничего не хочешь? — добавляю я. — Может, чего-нибудь попить? Ты качаешь головой, однако ты всегда так неохотно признаешься в слабости, что я знаю: нет никакой гарантии, что ты бы мне сказал, если бы все же чего-то хотел. Но я не хочу с тобой спорить, поэтому просто жду, пока ты уснешь, прежде чем прокрасться вниз и собрать апельсиновый сок, нарезанные фрукты, греческий йогурт, влажное полотенце и бутылочку аспирина — все аккуратно разложенное на маленьком плетеном подносе. Вполне возможно, что ты просто откажешься от всего этого, но каким-то странным образом поднос кажется мне полезным скорее для меня, чем для тебя. Мне нужно что-то предпринять. Действие всегда было моим главным способом справиться с тревогой, и вид тебя больным выбивает меня из колеи сильнее, чем я готов признать. Ты всегда кажешься таким непоколебимым, а приступ болезни, пусть даже самый незначительный, — неприятное напоминание о том, что на самом деле это не так. Когда я вхожу, ты все еще спишь, поэтому я ставлю поднос на прикроватную тумбочку и на цыпочках крадусь к своей стороне кровати. Я стараюсь вести себя как можно тише, но твои глаза все равно почти сразу открываются. — Ačiū mielasis, — говоришь ты, заметив поднос. — Esate labai dėmesingas. Повторяющаяся привычка, когда ты уставший — забывать, как говорить по-английски, и сколько бы раз это ни случалось, я все равно нахожу это очаровательным. С другой стороны, твоя собственная реакция всегда раздраженная — как будто ты злишься на свой язык за то, что он не поспевает за мозгом, — и теперь ты начинаешь закатывать глаза на самого себя за то, что снова попался. В обычной ситуации я бы попросил перевод, но не хочу привлекать внимание к твоей оплошности, когда тебе плохо. К тому же, я понимаю, что "ačiū’" — это «спасибо», а "mielasis" — это приблизительно равно «дорогой», так что можно с уверенностью предположить, что все остальное было просто способом выразить признательность. Тем не менее, использование "mielasis" — явный признак того, что ты не в себе. Причудливая формальность твоих ласковых обращений всегда походит на нечто из XVIII века (моя любовь, любимый, дражайший), и ты никогда не называешь меня «дорогой», разве что нарочито сардонически — обычно потому, что пытаешься меня разозлить. Я тихо вздыхаю, а затем наблюдаю, как ты с трудом пытаешься сесть и начинаешь вяло надкусывать фрукты. Кажется, ты стараешься изо всех сил, хотя очевидно, что на самом деле ты не так уж и голоден и ешь только потому, что думаешь, что это осчастливит меня. — Мне жаль, что тебе так плохо, — говорю я, когда ты заканчиваешь. Ты снова лежишь с закрытыми глазами, очень тихо и неподвижно, аккуратно скрестив на груди обе руки. Это напоминает мне один из тех средневековых памятников, которые я иногда видел в церквях — не хватает лишь зажатого в твоих руках меча, и таблички у твоих ног, возвещающей о том, насколько ты был полон благородства и чести (хотя, надо признать, ни одно святилище, посвященное тебе, не упомянуло бы эти слова, разве что в качестве изощренного посмертного сарказма). Я наблюдаю, как ты складываешь, а затем снова перекладываешь руки в тщетной попытке устроиться поудобнее. — Спасибо, — наконец отвечаешь ты. — Я благодарен за сочувствие, но оно излишне. Это всего лишь легкий вирус. — Это причудливый вирус, — говорю я, с внезапным приливом озарения. — Держу пари, это тот самый причудливый вирус. Ты, наверное, подхватил его от меня. Ты приоткрываешь глаза и несколько по-совиному моргаешь на меня. — Я собирался возразить тебе, — говоришь ты. — Но, поразмыслив, это кажется вполне правдоподобным, — я согласно киваю, а ты бросаешь на меня отчетливо хмурый взгляд. — Без сомнения, ты вынашивал его всю дорогу из Америки. Я тут же снова начинаю кивать, потому что, конечно же, это именно та разновидность мудачества, которую мог бы выкинуть этот Причудливый Вирус. И это невероятно типично: Джеку удалось протащить через таможню огнестрельное оружие, тогда как мне удалось протащить мимо них только этого мелкого биологически опасного засранца. — Ну, надеюсь, теперь ты доволен, — добавляешь ты. Твой голос звучит повержено. — Нет, совсем нет, — я наклоняюсь и добродушно похлопываю тебя по руке. — Хотя, может, и стоило бы — наверное, я имею право наслаждаться наблюдением за твоими страданиями. — Наверное, — отвечаешь ты. — Какой же ты злобный мальчик. Я наклоняюсь, чтобы поцеловать тебя, а затем легко прижимаюсь лбом к твоим волосам. — Хочешь, я отвезу тебя на сканирование мозга? — добавляю я. — Я могу, если хочешь. Только скажи. — Какое исключительно заманчивое предложение. Я это учту. — Да, — говорю я. — Так и сделай. Ты пытаешься закатить глаза, но слишком устал, чтобы сделать это, поэтому я закатываю свои, чтобы избавить тебя от хлопот, и тянусь за мочалкой, чтобы промокнуть пот на твоем лице. Еще даже не начав, я уже знаю, что тебе это не понравится, и, конечно же, так и есть. На самом деле, очень непросто помыть человека, когда он все время пытается увильнуть, но, к счастью, у меня большой опыт вытирания сопротивляющихся собак, так что я более чем в состоянии справиться с тобой. — Хватит, — говоришь ты, когда я еще несколько раз прикасаюсь к твоим скулам. — Ты слишком остро реагируешь. Я не настолько недееспособен, как ты, по-видимому, считаешь. — У тебя температура выше 38 градусов. А еще у тебя причудливый вирус. Это официально делает тебя недееспособным. Ты выглядишь так, будто хочешь со мной поспорить, но сил на это явно нет, и в итоге просто лежишь с возмущенным видом. Твой лоб уже снова в капельках испарины, но, присмотревшись, я также вижу, что ты дрожишь. Одеяла, подобранные в соответствии с итальянским летом, явно не подходят для этого Причудливого Вируса, поэтому я снова встаю с кровати за новыми припасами — на этот раз в гостевую комнату, чтобы порыться в своем старом чемодане. Ты открываешь глаза, когда я возвращаюсь, и тут же улыбаешься, увидев, что я несу. Я тоже улыбаюсь и расправляю его. — Помнишь его? — Безусловно, — отвечаешь ты. — Я понятия не имел, что ты взял его с собой. — Да, ну… — теперь я немного смущаюсь — хотя, ради справедливости, трудно не чувствовать себя смущенным, когда тебя уличили в контрабандном провозе через таможню не только Причудливого Вируса, но также и пушистого синего ублюдка — шокового одеяла. Тем не менее, оно все еще имеет серьезную сентиментальную ценность, и я не могу сожалеть, что не оставил его в прошлом. — Похоже, ты меня укутываешь, — добавляешь ты, когда я начинаю накидывать его тебе на плечи. — Какая в высшей степени недостойная ситуация. Не могу решить, смеяться мне или плакать. — Можно и то, и другое, — любезно говорю я. — Между комедией и трагедией тонкая грань. — Совершенно верно, — ты слегка улыбаешься и хватаешь меня за руку. — Ранее я был слишком резок, отмахнувшись от твоих медицинских способностей. Ты очень внимательный в уходе. — Всегда пожалуйста, — я замолкаю, поправляя одеяло, а затем игриво толкаю твою руку. — Если тебе очень повезет, я, возможно, позже разрешу тебе нарисовать часы. — Это в высшей степени великодушно с твоей стороны. Но тем временем я был бы гораздо признательнее, если бы ты мог удовлетвориться тем, чтобы принести мою бритву. — Твою бритву — серьезно? Зачем она тебе? Ты снова открываешь глаза и бросаешь на меня Взгляд. — Согласен, это ужасная головоломка, — говоришь ты. — Однако, если ты приложишь усилия, я уверен, ты найдешь решение. Я уже собираюсь сказать тебе, что не это имел в виду, а затем вспоминаю, какой ты кошмар, когда пребываешь в саркастичном настроении, и решаю не утруждаться. К тому же, я уже точно знаю, зачем: потому что ты огромный нарцисс и даже при температуре в 38 градусов слишком тщеславен, чтобы лежать с щетиной. Полагаю, это еще одна твоя кошачья черта, ведь в каком бы состоянии ты ни был, ты всегда гарантированно будешь придирчиво ухаживать за собой до совершенства. Поэтому в конце концов я просто послушно иду в ванную, где нахожу твою бритву, лежащую на специальном фарфоровом подносе, и умудряющуюся заставлять мою дешевую пластиковую одноразовую выглядеть ужасно жалко по сравнению с ней. Твоя же — винтажная опасная бритва с глянцевой деревянной ручкой, окруженная целым набором средств (помазок, кожаный ремешок для правки лезвия, мыло и масло для лица), которые скопились вокруг подноса, словно члены свиты, отдающие дань уважения. Сомневаюсь, что у тебя хватит сил проделать всю эту процедуру, но на всякий случай я все равно заворачиваю все в полотенце и несу обратно в спальню. — Разве их не называют бритвами для перерезания горла? — спрашиваю я, передавая ее. Ты одариваешь меня довольно жуткой улыбкой. — Да. — Хочешь, чтобы я сделал это за тебя? — Не хочу. — Ты уверен? Ты нетерпеливо отмахиваешься, а затем вместо ответа просто наносишь на лицо немного крема для бритья и срезаешь все, даже не утруждаясь взглянуть в зеркало. Я всегда немного завидовал твоей способности делать это. Если бы я попытался сделать то же самое, я бы порезал себя на ленточки, но тебе удается добиться некой неопределенной чувственности дзен-подобного свойства, когда ты свободной рукой ощупываешь, а затем натягиваешь кожу чередой безупречных движений. Полагаю, это в основном демонстрация ловкости, хотя (зная тебя) это, скорее всего, признак того, что ты настолько влюблен в свое лицо, что сумел запечатлеть в памяти каждое его очертание. Я жду, пока ты закончишь, затем возвращаюсь в ванную и кладу бритву обратно в ее маленькое фарфоровое святилище. Я надеюсь, что тот факт, что ты побрился, значит, что тебе лучше, но когда я возвращаюсь в спальню, ты снова закутался в шоковое одеяло и выглядишь довольно жалко. — Хочешь, я тебе почитаю? — спрашиваю я. Ты открываешь рот, предположительно, чтобы сказать «нет», прежде чем, по-видимому, передумать и кивнуть. — Вообще-то, мне бы этого очень хотелось. — Есть какие-нибудь предпочтения? — Нет, не особо. Читай, что хочешь. Твой экземпляр "Arte Classica" лежит неподалеку, и я решаю начать с него. Я намеренно делаю несколько ошибок, отчасти потому, что тебе всегда нравится поправлять мой итальянский, но также потому, что хочу убедиться, что ты достаточно внимателен и способен сосредоточиться на том, что я говорю. К счастью, ты, как всегда, точен, но после первых же абзацев я замечаю, что ты перестал комментировать ошибки и просто неподвижно лежишь с полуприкрытыми глазами. Я тихо откладываю журнал в сторону, несколько секунд глажу тебя по волосам, прежде чем снова взять термометр. На этот раз ты позволяешь мне сделать это без возражений, и, проверяя показания, я чувствую, как начинаю хмуриться. — Поднялась, — несчастно говорю я. Ты приподнимаешь бровь, и я подношу его чуть ближе, чтобы ты сам мог убедиться. — Смотри: почти 38,9. — Меньше. — Немного меньше, — я делаю глубокий вдох, ощущая странное детское желание сопротивляться реальности, высказав это вслух. — Может, мне вызвать врача? — Ты не можешь. Твой итальянский и близко недостаточно хорош. — Я серьезно. — Как и я. Я издаю разочарованный звук, и ты слегка уступаешь, а затем берешь меня за руку. — Возможно, меня лишили права практиковать, — говоришь ты, — но я не совсем невежда в медицинских вопросах. А это значит, что ты можешь мне поверить, когда я говорю, что во враче необходимости нет. Хотя ты прямо этого не сказал, мне вдруг приходит в голову, что это также невозможно — или, по крайней мере, не так-то просто — поскольку ни у кого из нас нет действующей "Tessera Sanitaria", не говоря уже о какой-либо регистрации у medico di base. Это одна из многих, многих сложностей, связанных с необходимостью действовать незаметно для чего-либо официального, и я втайне ругаю себя за то, что мне не хватило предусмотрительности сделать это заранее. — Думаю, мы могли бы обратиться в отделение неотложной помощи, — говорю я, почти обращаясь к себе. — Если бы это действительно было нужно. — Мы определенно могли бы это сделать. Только нам это не понадобится, — ты пожимаешь плечами, откидываешься назад и снова закрываешь глаза. — Кроме того, учитывая усиленное присутствие полиции, я не уверен, что это целесообразно. Тот факт, что ты притворяешься, будто воспринимаешь присутствие полиции всерьез — хотя весь последний месяц тебя это не волновало ни в малейшей степени — кажется мне противоречивым, и в течение нескольких секунд требуется значительная сила воли, чтобы не огрызнуться. Также сложно понять, что руководит твоими действиями: искренняя вера в то, что ты не настолько болен, как кажется, упрямое нежелание признать какую-либо слабость или просто внушительная доза старого доброго высокомерия, не позволяющего просить о помощи. В твоем случае это может быть что угодно… скорее всего, это комбинация всех трех вариантов. Должно быть, я выгляжу несчастным, потому что, как только ты замечаешь выражение моего лица, ты крепче сжимаешь мою руку. — Уилл, — мягко говоришь ты. — Я ценю твое беспокойство — и признаю, что если бы мы оказались в обратной ситуации, я бы вел себя точно так же, — но уверяю тебя, я не серьезно болен. Нет совершенно никакой необходимости обращаться за медицинской помощью. Я снова вздыхаю и начинаю пальцем рассеянно чертить узор на простыне. — Ну, ладно, — хрипло говорю я. — Надеюсь, ты прав. — Конечно, я прав, — отвечаешь ты, на мгновение становясь более похожим на себя. — Я почти неизбежно прав. Это одна из моих отличительных черт. Я несколько скорбно улыбаюсь и наконец поднимаю голову, чтобы посмотреть на тебя прямо. — Тогда тебе лучше начать поправляться, — говорю я. — Можешь? — Я сделаю все возможное. Хотя и не слишком быстро, потому что я решил, что мне нравится наблюдать, как ты находишь и приносишь для меня вещи. — Да, я уверен, что тебе это нравится. — А если ты тем временем снова будешь испытывать беспокойство, то советую тебе вспомнить, насколько непомерно я себя люблю. На самом деле, за исключением тебя, я свой самый любимый человек во всем этом богом забытом мире — и если бы я думал, что рискую преждевременно покинуть его, то, гарантирую, без колебаний обратился бы за помощью. — Верно, — говорю я с весельем. — Полагаю, с этим не поспоришь. На самом деле, думаю, я могу с этим поспорить — не в последнюю очередь потому, что знаю, что ты никогда не отнесешься к медицинской помощи для меня так же беспечно, как для себя. Тем не менее, я все же готов признать, что реагирую слишком остро. Отчасти потому, что вижу тебя больным, и это так непривычно — почти граничит с сюрреалистическим в своей неожиданности — но также потому, что беспокойство о твоем благополучии не дает мне покоя уже несколько недель: с той странной встречи с Маттео. Только я не хочу раздражать тебя, изучая этот вопрос, поэтому в итоге просто оставляю эту тему и спрашиваю, не хочешь ли ты вместо этого принять душ. Я намеренно не упоминаю, что помогу тебе принять его, но в итоге ты настолько неуверенно стоишь на ногах, что это действительно ощущается именно так. Я не комментирую это и вместо этого молча стою позади тебя, обнимая тебя за талию и уютно положив подбородок тебе на плечо: прижимая тебя к себе, когда ты вот-вот покачнешься, и изредка целуя в шею. Я вижу, что изо всех сил стараешься не опираться на меня всем весом, поэтому я мою тебе волосы, чтобы отвлечь, затем намыливаю твоим любимым лосьоном для душа спину и грудь, прежде чем помочь тебе вернуться в постель. По крайней мере, душ, похоже, пошел тебе на пользу: ты выглядишь бодрее, чем прежде, и вместо того, чтобы заснуть, умудряешься сидеть прямо, подтянув колени к подбородку. Я никогда раньше не видел тебя в такой позе — в ней ты кажешься уязвимым и как-то моложе, чем есть на самом деле. Честно говоря, я нахожу твой вид довольно трогательным — сплошные конечности и острые углы, немного похоже на подростка, — поэтому я прислоняюсь к тебе и прижимаюсь головой к твоей. Ты тут же отодвигаешься, чтобы дать мне больше места, и довольно обнимаешь меня за плечо. — Как думаешь, долго это продлится? — спрашиваю я. — Не уверен. Скорее всего, не больше недели. — Без сомнений следующим буду я, — иронично говорю я. — Полагаю, мне стоит отправить тебя на карантин, чтобы ты держал свой причудливый вирус при себе. — Я думал, мы уже установили, что это твой причудливый вирус? К тому же, я был наиболее заразным еще день-два назад. Тебе уже несколько поздно изолироваться. — Я бы в любом случае не стал. Ты поднимаешь руку и нежно дергаешь меня за волосы. — Нет, — говоришь ты. — Знаю, что не стал бы. — Однако, положительным моментом является то, — добавляю я, — что ты хотя бы помнишь суть, — я пытаюсь говорить небрежно — даже на грани с юмором, но в глубине души мое чувство облегчения совершенно подлинное. Не было никаких гарантий, что я смогу помешать тебе увидеться с Маттео, так что, хотя я и не рад, что ты заболел, преимущество того, что ты вынужден оставаться дома, все же неоспоримо. Ты на мгновение ловишь мой взгляд — совершенно очевидно, что ты думаешь о том же. — Да, безусловно, — иронично говоришь ты. — Та самая суть. — Теперь мне придется пойти самому. Мы не можем отложить это еще на одну неделю. — Вообще-то, мы с легкостью могли бы это сделать. — Нет, — говорю я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос звучал твердо. — Я не буду рисковать выселением. Это последнее, что нам нужно, — ты издаешь неохотный согласный звук, и я вздыхаю в ответ, а затем еще сильнее зарываюсь лицом в твое плечо. — Я искал новые места, — добавляю я тоскливо. — Я много искал. Но это так сложно, учитывая, что у нас нет нужных документов. — Я осведомлен об этом. Следовательно, хорошо, что в этом не будет необходимости. — Ну, посмотрим, какой он будет, когда я приеду. Если он снова будет странным… — я осекаюсь, внезапно чувствуя себя виноватым за то, что жалуюсь тебе, когда ты нездоров. — Слушай, не волнуйся, — добавляю я, изо всех сил стараясь немного собраться с духом. — Я разберусь с этим сегодня же — главное, чтобы ты справился самостоятельно. — Меня это нисколько не волнует. И я совершенно точно справлюсь самостоятельно. — Нет, не справишься. Некому будет находить и приносить тебе вещи? Ты будешь чертовски сварливым. Ты издаешь позабавленный звук, а затем делаешь вид, что замахиваешься на мою руку, когда внезапно начинает звонить мой телефон, заставляя нас обоих одновременно поднять глаза. Учитывая, что единственный человек, который мне когда-либо звонит — это ты, я чувствую мгновенный прилив тревоги из-за того, кто это может быть. И действительно, мой пессимизм щедро вознаграждается, как только я поднимаю телефон, и теперь я безмолвно держу его перед тобой, чтобы ты сам мог увидеть номер звонящего. Обе твои брови поднимаются так высоко, что кажется, будто вот-вот взлетят в воздух. — Как уместно, — сухо говоришь ты. — Как раз когда я подумал, что мои страдания не могут быть сильнее, появляется Джек Кроуфорд, чтобы продолжить меня мучить, — выражение моего лица мрачнеет, и ты слегка хмуришься, а затем откидываешься на подушки. — Ты не собираешься ответить? Мое мрачное выражение лица на полпути сменяется раздраженным. — Нет, — резко говорю я. — Я не буду с ним разговаривать, пока ты здесь. — Почему нет? Если только ты не думаешь, что с тех пор, как вы виделись в последний раз, у него развился дар телепатии. — Да ладно. Это было бы… — несколько секунд я не могу подобрать слов, и в итоге вместо этого меня пробирает легкой презрительной дрожью. — Это было бы так неловко. Ты откидываешься еще дальше и бросаешь на меня лукавый взгляд из-под ресниц. — Как угодно, — говоришь ты. — Но если ты так боишься с ним говорить, то, пожалуйста, выключи телефон. Шум раздражает. — Ну, ты изменил настрой, — огрызаюсь я. — Не так давно ты впадал в ярость от одной лишь мысли о его звонке. В ответ ты только злорадно улыбаешься. Конечно, будь я один, ты был бы гораздо менее счастлив из-за этого звонка, но, полагаю, легко понять, насколько тебя привлекает обман в нынешней ситуации. Таким образом ты можешь следить за разговором, одновременно превращая вторжение Джека на твою территорию в пригодную для использования возможность унизить его. В конце концов, сам факт того, что я буду с ним разговаривать, пока ты будешь совсем рядом (ни много ни мало расслабленно валяясь в нашей общей постели), несомненно, будет воспринят как своего рода победа. Но прямо сейчас лучше всего я, пожалуй, осознаю, что твой предыдущий комментарий был задуман как вызов — и, несмотря на совершенно очевидную приманку, я всегда сопротивлялся мысли о том, чтобы выглядеть перед тобой трусом. — Ладно, хорошо, — наконец говорю я. — Но не смей издавать ни звука, — я делаю суровое лицо, чтобы показать, что не шучу. — Я серьезно. Он бы узнал твой голос в ту же секунду. Ты протягиваешь обе руки ладонями вверх в жесте, который, как я полагаю, должен выражать невинность. Как и большинство твоих попыток, он выглядит крайне неубедительным. — Я буду совершенно безмолвен, — говоришь ты. — Даю слово. — Ага, — мрачно отвечаю я. — Чего бы оно ни стоило, — тем не менее, я знаю, что ты не рискнешь бесить меня так сильно, и, когда меня поглощает внезапное желание сказать «о, да на хуй», я ловлю себя на том, что тянусь, чтобы резко нажать на кнопку вызова. Мне даже не нужно смотреть на тебя, чтобы знать, что ты растянешь губы в своей любимой ухмылке Чеширского кота. — Уилл! — говорит Джек. Его голос звучит так, будто искренне рад слышать меня… бог знает почему. — Как дела? — О, ну, ты знаешь… — неопределенно говорю я. Джек, который явно ничего не знает, мычит в ответ, и я осознаю, что мне придется приложить чуть больше усилий, иначе весь разговор превратится в мучительную попытку переиграть друг друга в неопределенности. — А как дела у тебя? — добавляю я несколько обвинительно. — О, ну, ты знаешь… — отвечает Джек, и я внутренне вздыхаю. — Все еще не до конца оправился от смены часовых поясов, но уже понемногу прихожу в себя — чувствую себя гораздо лучше, чем когда мы виделись в последний раз, — я моментально забываю свою же предыдущую мысль и издаю очередной, еще более неопределенный звук, который должен был означать, что я рад, но больше похоже, будто я зеваю. — Между прочим, мне жаль, — добавляет Джек. — Мне кажется, я был с тобой немного недружелюбен. — Все нормально, — говорю я. — Ты был не так уж и плох, — не то чтобы я сам был таким уж несдержанным, но, по крайней мере, это одно из преимуществ необщительного засранца: ожидания людей ко мне настолько невероятно занижены, что стоит мне лишь появиться и вести себя отчасти разумно, и они предположат, что я счастлив их видеть. — Я рад, что тебе лучше, — добавляю я, надеясь, что мои слова прозвучат искренне. — Подозреваю, не так хорошо, как тебе, — сердечно говорит Джек. — Уилл, я знаю, что говорил это раньше, но ты сейчас выглядишь действительно отлично. — Спасибо, — говорю я. — Мне говорили, — а затем, потому что не могу сдержаться (и потому что твое повсеместное мудачество, похоже, еще заразнее, чем этот Причудливый вирус), добавляю: — Недавно столкнулся со старым другом. Он сказал, что я выгляжу abbastanza buono da mangiare. Это своего рода итальянский вариант выражения «достаточно хорошо, чтобы съесть». Я наблюдаю, как ты настолько сильно закатываешь глаза, что выглядишь так, будто пытаешься найти свой мозг. Я в ответ подражаю одной из твоих ухмылок, а затем изо всех сил стараюсь снова сосредоточиться на разговоре, все время борясь с желанием взорваться гоблинским хихиканьем над собственной паршивой шуткой. Ты снова закатываешь глаза и беззвучно говоришь: «Ты — кошмар». — Полагаю, он был прав, — добродушно говорит Джек. — Может, это и не лучший комплимент в моей жизни, но я приму то, что есть. — Ну, как я уже сказал, приятно видеть, что тебе стало намного лучше. — Спасибо, — отвечаю я. — Думаю, находиться здесь мне к лицу, — хотя разве я не говорил ему то же самое раньше? Честно говоря, не помню… все фрагменты моего трепа сливаются в одно целое. К несчастью, похоже, ты тем временем ощутил внезапный прилив энергии, потому что уже приподнялся на кровати выше и переместился так, чтобы начать целовать мой затылок. Я знаю, что ты делаешь это специально, чтобы доставить максимальный дискомфорт, так что пытаюсь (безуспешно) оттолкнуть тебя. — Ты в порядке? — спрашивает Джек. — Ага, я в порядке, — отчаянно отвечаю я. Я подношу телефон к другому уху и толкаю тебя еще раз, на этот раз сильнее. — Я просто снова в парке. Меня… меня пытается лизнуть собака. Джек неловко смеется. На самом деле, к настоящему моменту он кажется совершенно растерянным, хотя я не могу сказать, что виню его. «Мы оба, Джек, — думаю я, — мы оба». Я выгибаю шею, чтобы бросить на тебя недовольный взгляд, который ты полностью игнорируешь. — Сам виноват, — добавляю я. — Мне не следовало это поощрять. — А хозяина рядом нет? — Нет, — я испытываю искушение ударить тебя — вот только знаю, что ты просто ударишь меня в ответ, и тогда будет драка, а Джеку в итоге придется быть рефери по телефону. В конце концов я решаю еще раз взглянуть на тебя, и этот взгляд, если возможно, еще более недовольный, чем предыдущий. — Он невероятно старый и дряхлый. Похоже, это бродячая собака. — Значит, ты в итоге ее приютишь. — Не эту, — твердо говорю я. — Вообще-то, в нескольких кварталах отсюда есть приют. Мне нужно сходить и проверить — она могла сбежать оттуда. — Возможно, — соглашается Джек. — Не могу сказать, что виню ее. Такие места всегда навевают на меня тоску. Они словно тюрьмы для животных. — Я прекрасно понимаю, о чем ты, — я немного отвожу телефон от лица и говорю более высоким голосом, словно обращаясь к животному. — Так ты оттуда пришел? Ты сбежал из тюрьмы? — Слушай, может мне перезвонить? — спрашивает Джек. Похоже, он уже забросил эту волнующую историю о собаке, сбежавшей из тюрьмы (в чем, честно говоря, я его совершенно не виню). — Ты кажешься рассеянным. — Нет, все нормально. Просто… — я собираюсь сказать «просто давай покончим с этим», прежде чем осознать, что это слишком недружелюбно даже для меня. Я меняю свою фразу на: — Просто дай мне минутку, — а затем одними губами мелодраматично говорю: «Отвали!». Твоя версия повиновения этому указанию заключается в том, чтобы растянуть губы в своей любимой улыбке Самодовольного Ублюдка, а затем отодвинуться за мою спину и снова начать целовать мою шею, прежде чем скользнуть рукой мне под рубашку. — В общем… — говорит Джек. Его голос звучит немного измучено. Думаю, можно с уверенностью предположить, что он сожалеет об этом звонке, хотя я отказываюсь сочувствовать ему. Так ему и надо за то, что дружелюбно себя вел — это научит его сводить все социальные контакты к строгому и разумному минимуму, как делает любой нормальный человек. — В общем, я сегодня говорил о тебе с некоторыми стажерами. — О, да? — отвечаю я крайне небрежно. — Надеюсь, они полезны. — В основном. По крайней мере, как для стажеров. — Но они же высококвалифицированные, да? Та, которую я встретил, определенно казалась очень способной. — Так и есть, — отвечает Джек с необычной теплотой. — На самом деле, она очень напоминает мне тебя. Я трачу несколько секунд, чтобы безмолвно выразить Кларисе соболезнования за то, что она имеет несчастье быть похожей на меня в каком-либо значимом аспекте (учитывая, что я сейчас разговариваю по телефону с руководителем отдела ФБР, а самый разыскиваемый ФБР преступник страстно целует мою шею, и это не похоже на тот жизненный выбор, к которому стоит стремиться). — Хорошо, — наконец говорю я. — Рад, что у тебя есть достойная поддержка. — Ага, — отвечает Джек. — Слушай, Уилл… насчет этого. Я знаю, ты сказал, что ты незаинтересован, и я понимаю почему. Но если бы ты просто подумал о том, чтобы приехать в участок — всего на пару часов — команда была бы очень благодарна. Ты не переставал целовать мою шею, но я знаю, что ты слушаешь каждое слово, и от этого любой ответ становится все более неловким. В равной степени я не хочу затягивать разговор, говоря ему «нет» — с чем он тут же начал бы спорить — поэтому в итоге довольствуюсь довольно вялым: — Я подумаю. — Ну, если бы ты мог… — говорит Джек. — Если бы ты смог… было бы отлично, — он несколько смущенно фыркает. — Они были бы так взволнованы. Для них это было бы как встреча со знаменитостью. Позади меня ты тихо вздыхаешь, и легко догадаться, что неумелость Джека докучает тебе. Будучи мастером манипуляции, ты всегда раздражаешься неуклюжими попытками других, и, без сомнения, думаешь, что лесть — едва ли не худшая стратегия, которую он мог бы использовать, чтобы привлечь меня делать то, что он хочет. Будь ты в том же положении, ты бы сосредоточился на долге спасать жизни и ходатайствовал бы о чувстве справедливости, выискивая все мои разнообразные слабые места, пока я не стал бы практически умолять о выборе даты, когда я смогу приехать и мучить себя общением со стажерами. Честно говоря, я почти удивлен, что ты еще не выхватил телефон и не начал давать ему указания. Я ненадолго теряюсь в своих мыслях, пытаясь представить себе это («Прости, что перебиваю, Джек. Но ты проделываешь самую отвратительную работу по принуждению Уилла, какую я слышал когда-либо в своей жизни. Это оскорбление изящного искусства манипуляции — прошу, позволь мне дать тебе несколько советов…»), а затем в конечном итоге молчу так долго, что Джек спрашивает меня, здесь ли я еще. Положительным фактом является то, что, по-видимому, его способность выносить этот несомненно странный разговор иссякла, потому что после еще нескольких попыток он наконец признает поражение и говорит, что позвонит мне позже. Я повторяю то же неопределенное обещание подумать, затем аккуратно завершаю разговор и возвращаю телефон на прикроватную тумбочку. При одной лишь мысли о твоей реакции я уже чувствую себя измотанным, только, похоже, ты также не в настроении для очередного обсуждения вопросов ФБР, потому что, когда я снова поворачиваюсь, ты уже вернулся на свою сторону кровати и лежишь совершенно неподвижно с закрытыми глазами. — Ну, все было почти так, как и предполагалось, — наконец говоришь ты. — Ага, — соглашаюсь я. — Почти так. — Конечно, так и было, — отрывисто отвечаешь ты. — Признаюсь, я надеялся, что ты будешь с ним немного прямолинейнее, но, похоже, я тебя переоценил, — я открываю рот, чтобы возразить, и ты тут же поднимаешь руку, безмолвно прося тишины. — В связи с этим, пожалуйста, позволь мне сэкономить нам обоим время, сократив предстоящий разговор, который, как я предполагаю, будет проходить следующим образом. Я попрошу тебя не идти, и ты согласишься, борясь с тайным желанием все же пойти. Я прокомментирую это — а также твою постоянную зависимость от превращения себя мученика ради удобства Джека — и ты станешь крайне оборонительным и раздражительным, хотя и будешь знать, что все, что я говорю, правда. Обсуждение завершится твоей самоправедной речью о спасении жизней и добрых делах в мире… — ты произносишь слово «добрых» тем же безразличным тоном, который большинство людей приберегли бы для «гонореи», «гангрены» или «генитальных бородавок», — …за которой последует неубедительное обещание не встречаться с Джеком — после чего ты все равно попытаешься с ним встретиться, надеясь, что я об этом не узнаю. Я несколько раз моргаю. Ты говоришь так невероятно самоуверенно — ненавижу, когда ты так делаешь. — Ладно, — медленно говорю я. — Ты закончил? Ты вытягиваешь руки над головой, а затем немного откидываешься назад, не утруждая себя открытием глаз. — До известной степени. Полагаю, я мог бы предоставить несколько дополнительных деталей, но суть идеи сформулирована. Как думаешь, я прав? — Возможно, — ты резко открываешь глаза, и я несколько раз прочищаю горло. — Возможно — да. — Д-а-а, — повторяешь ты, растягивая слово так, что оно будто вот-вот лопнет. — Могу отдать тебе должное, по крайней мере, у тебя хватает мужества признать это. Даже если я решительно не согласен практически со всем остальным. — Ну и что? — нетерпеливо спрашиваю я. — Почему бы мне не признать? Это ничего не меняет. Вызов в моем голосе очевиден, и ты в ответ издаешь презрительный звук, который до глубины души раздражает меня своей пренебрежительностью. Тем не менее, я вижу, насколько бледным и больным ты выглядишь, поэтому заставляю себя сдержать гневную реплику. — Ты ожидаешь, что я буду тебе доверять? — добавляю я тише. — Значит, ты тоже должен начать доверять мне. А это значит, что ты должен осознать, что не можешь контролировать каждый мой шаг, — на этот раз твоя единственная реакция — пристальный взгляд. Этот взгляд словно говорит: «Вообще-то, маленький ученик-убийца, думаю, ты обнаружишь, что могу». — Кроме того, — добавляю я, намеренно игнорируя этот взгляд, — если я им помогу, они, возможно, поймают его быстрее — а это значит, что Джек исчезнет, и все вернется на круги своя. — У Джека есть гораздо более простые способы исчезнуть, — огрызаешься ты. — И ты прекрасно осведомлен об этом. Уилл, постоянное отрицание утомляет. Ты думаешь, что укротил своих демонов, но это не так. Ты просто держишь их на поводке: огрызаешься и рычишь на свое заточение, а затем обвиняешь их, когда они хотят вырваться на свободу. И хотя я знаю, что тебе не захочется этого слышать, я все равно скажу: я категорически запрещаю тебе видеться с Джеком без моего присутствия. Ты невероятно редко бываешь таким прямолинейным, однако болезнь ли притупила твою обычную деликатность, или же тебе просто надоело притворяться, что ты идешь на компромисс, — сказать невозможно. Но меньше всего мне хочется снова спорить по кругу, поэтому вместо того, чтобы ответить, я просто тянусь вперед и хватаю тебя за руку. Конечно, в моем упрямстве есть определенная ирония, ведь в глубине души я знаю, что если бы ты воодушевлял меня пойти, я бы сопротивлялся так же яростно. Честно говоря, теперь уже сложно сказать: насколько инстинкт помочь Джеку поймать Il Macellaio проистекает из моих собственных наклонностей, а насколько — просто из желания создать отдельную от тебя личность? Это сбивает с толку, но в то же время расстраивает — и это один из многих примеров того, что мы настолько основательно слились, что даже мои попытки обрести независимость в конечном итоге подстраиваются под твои прихоти. Наконец, я просто тихо вздыхаю и протягиваю руку, чтобы сжать твою ладонь. — Поспи, — говорю я. Мой голос звучит невероятно утомленно, как будто это скорее мне нужно отдохнуть, а не тебе. — Я поеду заплатить за аренду, но вернусь очень скоро. Если бы я не знал тебя лучше, я бы сказал, что ты выглядишь грустным. Или, может быть, нет… так сложно приписать тебе какие-то типичные эмоции, что большую часть времени я даже не пытаюсь. Поэтому в конце концов я просто наклоняюсь, чтобы поцеловать тебя в лоб и говорю, что люблю тебя, несмотря на ощущение, каким невероятно хрупким и тщетным это кажется на фоне всего, с чем нам приходится справляться. Но я ничего не могу с собой поделать, потому что, что бы я ни делал в жизни, во мне все же остается детская, наивная часть, которая хочет жить в мире, где все действительно так просто — в той разновидности мира, где одной любви достаточно. Я знаю, что никто из нас в это не верит, но это всегда было нашей общей чертой. Твоя основана на собственническом высокомерии, в то время как моей свойственна скорее томящаяся тоска, однако нам обоим удалось опереться на одно и то же основное убеждение, чтобы преодолеть немыслимые препятствия и остаться вместе. И это одновременно и угроза, и обещание, ведь, хотя это делает нас невероятно сильными против внешнего влияния, это также означает, что наша самая большая слабость — это мы друг для друга. Ведь это правда, не так ли? Я знаю, что это так — я знал это годами. Если бы когда-нибудь пришло время, я всегда оказался бы твоей погибелью, так же как ты всегда был бы моей: одновременно убийцы и мученики одной и той же разрушительной преданности.