Седьмое чувство / The Seventh Sense

К тому времени, как я принял душ и переоделся, ты уже снова уснул. Обычно ты спишь так чутко, что тебя может разбудить малейший шорох, но на этот раз ты настолько отключился, что даже не шевельнулся от звука моих шагов. Я осторожно наклоняюсь, чтобы забрать телефон с прикроватной тумбочки, а затем отхожу на несколько футов — просто чтобы посмотреть на тебя. Ты словно позируешь для фотосессии, которой суждено быть напечатанной в глянцевом черно-белом виде в каком-нибудь дорогом журнале: простыни художественно обернуты вокруг бедер, согнутая рука у твоего лица на подушке, и легчайшая, словно паутинка, хмурая морщинка, выгравированная между бровями. Никто бы и не догадался, насколько ты опасен, видя тебя таким умиротворенным. Но знание причины происходящего лишает образ всякой привлекательности, которая могла бы быть в противном случае, и вместо этого я снова поражаюсь тому, как непривычно видеть тебя таким уязвимым. Наконец, я заставляю себя отвернуться и подойти к окну, чтобы просто постоять там — глядя на город, но не видя его, в то время как мои пальцы беспокойно барабанят по подоконнику. Я так долго игнорировал Маттео в пользу Джека, что воспоминания о той полуночной встрече стали бледными и неотчетливыми, угасая в моем разуме, словно старая фотография, оставленная тускнеть и выцветать на солнце. Тот факт, что с тех пор он не выходил на связь, действительно предполагает, что его комментарии были бессмысленными, и что логичнее всего было бы схватить деньги и просто отправиться в его офис. И все же я этого не делаю. Вместо этого я веду напряженный разговор с самим собой о том, что может произойти — и эта беседа, как и большинство моих внутренних разговоров, по-видимому, будет вращаться по кругу, пока различные аргументы «за» и «против» вступают в конфликт и борются за главенствующую роль. На какое-то время «слишком острая реакция» сливается с «параноидальностью», и кажется, что она вот-вот возьмет верх, но затем «перестраховка» и «лучше перебдеть, чем недобдеть» стремительно врываются со штрафным броском и выбивают все остальные аргументы. После всего, что случилось, Маттео настолько утратил значимость, что кажется, будто прошли годы с тех пор, как я в последний раз видел в нем возможный источник опасности. Тем не менее, изучая этот вопрос сейчас, я убеждаюсь, что мои первоначальные инстинкты в его отношении так и не изменилось. Надеюсь, я ошибся. Надеюсь, я и правда слишком остро реагирую. И все же, все же… Теперь, когда я наконец столкнулся с тем, что может оказаться серьезной проблемой, я чувствую себя странно спокойным. Так часто бывает: моя собственная голова может быть самым страшным местом из всех, а это значит, что реальность столкновения с угрозой почти никогда не бывает настолько же ужасной, как мысленное мучение от ее воображения. План утвержден, и я выпрямляюсь и подхожу к кровати, чтобы нежно поцеловать тебя в лоб. Кажется, ты снова проснулся, поэтому я какое-то время глажу твои волосы, а затем начинаю хмуриться, заметив, как скованно и нескладно ты изогнул руки на груди. Ты иногда так делаешь, когда испытываешь физическую боль — явная телесная ассоциация от тех лет, проведенных в ограничении смирительной рубашки, — и этот вид всегда трогает нечто во мне очень острым, расстраивающим образом. — Эй, — нежно говорю я. — Ты в порядке. Давай, выпрямляйся, — я изо всех сил стараюсь утаить свое огорчение, однако не уверен, насколько это убедительно — чтобы скрыть это, я наклоняюсь и укладываю тебя в более естественное положение, а затем некоторое время массирую твои плечи, чтобы тебе было удобнее. — Я оставил воду на тумбочке, — добавляю я тем же мягким голосом. — Попробуй выпить ее позже, ладно? Ты несколько раз моргаешь, а затем поворачиваешься ко мне. Кажется, тебе это дается с трудом, и твой взгляд, обычно такой пронзительный, сейчас непривычно затуманенный и расфокусированный. Я поднимаю руку, откидывая волосы с твоего лица, а затем немного медлю, задерживаясь рукой на твоей скуле. — Что такое? — спрашиваю я. — Тебе что-то нужно? Некоторое время ты просто смотришь на меня, явно все еще борясь со способностью ответить. — Не ходи к Джеку, — наконец говоришь ты. — Пожалуйста, Уилл. Не возвращайся к нему. Я снова вздыхаю и сжимаю твою руку. — Не буду, Ганнибал, обещаю. Я просто заплачу за аренду. Помнишь? Мы только что говорили об этом. — Ах да… — говоришь ты после очередной паузы. — Арендная плата. Я помню: чтобы убедиться, что нас не выселят. Похоже, тебе приходится прилагать видимые усилия, чтобы заставить свои мысли прийти хоть в какой-то связный порядок, и увидев это, я снова начинаю беспокоиться. — Ты уверен, что все в порядке? — с сомнением спрашиваю я. — Я могу остаться, если хочешь. — Конечно, — отвечаешь ты. Ты зеваешь, так широко открыв рот, что я вижу проблеск нескольких рядов острых белых зубов, затем хмуришься и снова зарываешься под одеяло. — Я просто немного дезориентирован. Я очень крепко спал. — Ну, ладно, но просто… позвони мне, хорошо? Если что-нибудь понадобится? Я сразу же вернусь. Ты уже наполовину заснул, поэтому вместо ответа просто несколько туманно киваешь. Я улыбаюсь тебе, хотя твои глаза закрыты, и на прощание глажу тебя по волосам. «Я позабочусь о тебе, — думаю я. — Всегда. Я обещаю». На самом деле, нет никаких сомнений, что мысль о твоей защите укрепляет мою решимость, потому что даже если все это действительно не более чем перестраховка — а я искренне на это надеюсь — то в сравнении риск бездействия слишком высок. И, таким образом… пора за дело. К этому моменту мой мысленный отсчет уже основательно начал тикать, и первым делом я направляюсь к шкафчику Джульетты с чистящими средствами за парой латексных перчаток, прежде чем порыться на чердаке в поисках старой панамы, оставшейся со времен, когда я рыбачил, скрывая под ней как можно больше волос. Несколько прядей все еще торчат по бокам: я нахожу твои маникюрные ножницы в ванной и аккуратно их обрезаю. Одежда, к счастью, не проблема — если понадобится, ее с легкостью можно будет уничтожить позже. Затем я снова просто замираю и несколько секунд грызу ноготь большого пальца, пытаясь отыскать детали трасологических улик, о которых мне на самом деле не приходилось думать целую вечность. Это немного похоже на оценку — не хватает только Джека, стоящего там, хмуро глядя на меня и скрестив руки. Отпечатки пальцев, волоски… о, черт, да, еще одно: земля. Не уверен, попали ли хлопья грязи из сада на мои ботинки или нет, но на всякий случай я мою подошвы под краном, пока не смываю все до последней крошки. Затем я иду на кухню за последним и самым зловещим предметом: швейцарским армейским ножом, который сейчас лежит в ящике для столовых приборов и выглядит соответствующе неприметно и невинно — как то, что можно легально носить на людях. Достав нож, я несколько секунд держу его в ладони, сосредоточившись на его тупой тяжести и начиная запоминать, как расположены все его инструменты. Я даже не уверен, откуда он взялся, хотя глянцевое дерево излучает ту дорогую утонченность, подразумевающую, что его, несомненно, выбрал ты. На самом деле, он почти элегантен: просто тонкое, маленькое лезвие ножа. Остальные мои вещи — это скорее подготовка, чем что-либо еще, но из всех предпринятых мною мер предосторожности именно эта, я очень надеюсь, мне не понадобится. За исключением крайней необходимости, вероятность обнаружения слишком высока, чтобы даже думать о том, чтобы что-то сделать в его кабинете. Но если позднее все же потребуется засада, по крайней мере, я могу убедиться в удобном отсутствии улик, который выявили бы, что я вообще был там. Признаться, его секретарша — неразрешимая проблема, но она также принимает бесчисленное количество клиентов каждый день и не знает моего настоящего имени. Любого из наших имен, если уж на то пошло. На самом деле, это главный источник успокоения, ведь ты уже давно там не был, и можно с уверенностью предположить, что с тех пор поверхности были тщательно протерты. Размышления обо всем этом снова мимолетно заставляют меня устыдиться, смущаясь самого себя, словно какой-то сумасшедший конспиролог, который кричит в кипящую пустоту, полную зацикленности на угрозах, которых на самом деле нет. Но есть только один способ узнать наверняка, поэтому я засовываю руки в карманы и опускаю голову, словно бык, готовящийся к атаке, выхожу из дома и начинаю быстро шагать по улице, преодолевая привычную утомительность автобусов и светофоров, пока древние стены и шпили старого города не уступают место более ярким, современным районам, и я не приближаюсь к зданию офиса Маттео. В этой шапке я чувствую себя пародией на американского туриста, и мне все еще немного неловко от своей чрезмерной осторожности, но, несмотря на все это, я остро осознаю почти полное отсутствие страха. Контраст с моим прежним «я» разителен, ведь так легко представить, насколько напряженным я когда-то чувствовал бы себя в такой ситуации: как мои глаза были бы прикованы к тротуару, все тело сжалось в тревожную кучу, пока я изо всех сил старался бы стать невидимым. Новообретенное чувство комфорта и уверенности в себе освобождающее, и невозможно не отдать тебе должное хотя бы за часть этого чувства. Когда я наконец прибываю на место, я на несколько секунд останавливаюсь, чтобы незаметно надеть перчатки, затем поднимаю воротник и неспешно захожу внутрь, добираясь до знакомого дверного проема с блестящей хромированной табличкой и хилыми драценами, которые всегда похожи на гигантских насекомых. С тех пор, как я был здесь в последний раз, кто-то, предположительно Маттео, разместил целую галерею фотографий, и я не могу удержаться, чтобы не взглянуть на них. Практически на всех фотографиях сам Маттео в различных гламурных обстановках — на палубе яхты, во французском шато, на одной даже красная дорожка — вероятно, позирующий рядом со знаменитостями или политиками, хотя я не узнаю ни единого лица. Пожалуй, я могу признать, что он физически привлекателен (в каком-то глубоко скучном, общепринятом смысле), но такая степень тщеславия мне совершенно чужда, и над ней невозможно не насмехаться. Стоит признать, твой нарциссизм тоже достигает почти эпических высот, но в сравнении он все равно бесконечно сложнее и интереснее, чем это — чем бы оно ни было. В этом отношении мысль о тебе придает более чем достаточно энергии, чтобы вновь сосредоточиться на текущей задаче, поэтому я мимолетно улыбаюсь, представляя себе этот образ, а затем несколько раз резко стучу в дверь. Изнутри доносится тихий гул классической музыки: кажется, Берлиоза. Ты всегда ненавидел Берлиоза, а это значит, что благодаря твоему медленному воздействию я тоже начал его ненавидеть. Секретарши нигде не видно, вероятно, потому что уже поздно, и я мгновение медлю, поздравляя себя с этой удачей, прежде чем толкнуть дверь и войти. Маттео опирается на стол, стоя спиной ко мне, но услышав звук открывающейся двери тут же оборачивается. Когда он видит, что это я, по его губам скользит знакомая елейная улыбка, но, как бы отталкивающе это ни было, он все равно выглядит настолько в высшей степени нормально по сравнению с тем угрожающим образом, который я нарисовал в своей голове, что я на мгновение ловлю себя на мысли, какого черта я потратил столько времени, беспокоясь о нем. — Ах, signore, — говорит он. — Buon pomeriggio. Как всегда рад вас видеть, — он ненадолго замолкает, взгляд его темных глаз скользит к перчаткам, а затем снова поднимается. — Надеюсь, у вас все хорошо? — Не особенно, — говорю я. Я размахиваю руками в почти извиняющемся жесте. — Псориаз. Маттео выглядит растерянным, и я снова поздравляю себя — на этот раз с благоразумным выбором прикрытия. Никто не знает, что такое псориаз, а, следовательно, гораздо меньше шансов, что наличие перчаток он посчитает чушью. — Псориаз? — он слегка запинается в произношении: совершенно ясно, что он никогда о таком не слышал. — Боюсь, я… — Это немного похоже на экзему, — говорю я, снова размахивая руками, будто ожидая, что они присоединятся к разговору и поддержат меня. — Знаете? Irritazione della pelle. Мое от жары всегда ухудшается. — О да! — восклицает он почти радостно, когда до него наконец доходит. — Экзема — экзему я знаю. У моей кузины экзема. Очень зудит. Она добавляет яблочный уксус в ванны. Она говорит, что акупунктура тоже очень хорошо помогает. Мне хочется напомнить ему, что у меня на самом деле нет экземы (даже ее ненастоящей разновидности), а затем несколько секунд я выражаю молчаливое сочувствие людям с настоящими недугами, которым, должно быть, ежедневно приходится терпеть такие дерьмовые, непрошеные советы. — Спасибо, — только и говорю я. — Я попробую. — Bene. Желаю вам скорейшего выздоровления, — он снова улыбается и указывает на огромную кофемашину у своего стола, сверкающую таким количеством циферблатов и измерительных приборов, что кажется, будто она должна поддерживать жизнь где-нибудь в реанимации. — Желаете напиток? — я качаю головой, едва скрывая нетерпение. — Вы уверены? Обычно вам нравится мой кофе. Я на мгновение задумываюсь, не сослаться ли на фантомный псориаз как на причину отказаться от кофеина, но потом решаю, что мне лень. Вместо этого я просто качаю головой, и он несколько секунд смотрит на меня, прежде чем подойти к кофемашине. — Вы не против? — добавляет он через плечо. — Конечно, нет, — отвечаю я. Я чувствую, как по шее стекает капелька пота, и это неожиданно — должно быть, я более напряжен, чем осознавал. Признаться, он не сделал ничего, чтобы указать на проблему, но к настоящему моменту мои подозрения зашли слишком далеко, чтобы так легко от них отмахнуться. — Я не могу остаться, — добавляю я. — Я просто зашел заплатить за аренду. Между прочим, извините за опоздание. Это больше не повторится. — Ах да. За аренду, — следует очередная пауза, пока он щелкает рычагом на машине, вокруг него с шипением поднимаются клубы пара, словно его подожгли. — Признаюсь, я ожидал, что вы придете раньше, signore. Но я на вас не сержусь — я готов подождать. В Италии есть поговорка: Chi aspettar suole, ha ciò che vuole, — он ненадолго замолкает, затем оборачивается и снова пристально смотрит на меня через плечо. — Это означает: «Тот, кто обладает терпением, может получить все, что пожелает». Я смотрю на него сквозь шипящий пар, чувствуя, как у меня скручивает желудок от внезапной, тупой уверенности, что он говорит не только о деньгах. Ох, блядь, неужели это по-настоящему? Неужели это действительно случится? Несмотря на все предосторожности — перчатки, шапку и улыбающийся маленький нож — теперь я понимаю, что на самом деле не ожидал, что они понадобятся. Не совсем. Не в глубине души. Планирование казалось мне поблажкой, почти игрой: чем-то, чем я мог позволить себе заниматься, просто потому что мог, а не потому, что был вынужден. Струйка пота добралась до моих лопаток, и я стою и чувствую, как она стекает, пока он наконец не оборачивается обратно — пар все еще вздымается над его чашкой, что кажется смутно адским. — Вы уверены, что не хотите кофе? — добавляет он. — Нет? Что ж, я не слышал от вас ни слова с тех пор, как мы разговаривали в последний раз. В тот вечер, когда я приходил к вам, — он обвиняюще замолкает, словно я мог это забыть. — Я ожидал, что вы проявите больше любопытства, но, видимо, нет. У вас… как это будет по-английски? О да: настоящее покерное лицо. Думаю, к настоящему моменту я почти уверен, что знаю, что он скажет, но, иронично, не могу решить, хочу ли я отсрочить неизбежное или ускорить, чтобы покончить с этим. Сдирать пластырь или отслаивать его по кусочкам? Кто знает — в любом случае, все равно будет больно. Поэтому в конце концов я ничего не делаю, лишь молча смотрю на него, а он странно улыбается, а затем поднимает чашку в мою сторону, пародируя тост. Я вижу, что он изучает меня, выискивая малейшие следы шока или страха, и, несмотря ни на что, мне все еще доставляет какое-то извращенное удовольствие отказывать ему в удовлетворении показать их. — Ваш друг… — наконец говорит он. Следует пауза, и я делаю болезненный вдох. Задерживаю дыхание. Жду. Выдыхаю. Вот и оно… — Я знаю, кто он. Повисает долгое молчание, и, стоя там, я замечаю часы над его столом — как они стучат и колотятся, словно сердцебиение. Или, может быть, я слышу свой собственный пульс, абсурдно громкий в безмолвной комнате, пока время то хромает, то проносится мимо? Даже сейчас я все еще просто смотрю на него, отказываясь клюнуть на наживку, и именно тогда я осознаю, что его уверенное выражение лица начинает подавать первые признаки колебания. Полагаю, он ожидал от меня более бурной реакции, и тот факт, что это не так, расстраивает его: он хотел почувствовать силу, наблюдая за моей паникой. Возможно, он надеялся, что я буду умолять? Чего он не понимает, так это того, что в этой области он встретил равного себе, потому что, вероятно, мало кто на свете опытнее меня в том, чтобы отказывать наблюдателям в приглашении проникнуть в мою голову. — Похоже, среди нас есть знаменитость, не так ли? — говорит наконец Маттео, когда, по-видимому, молчание становится для него невыносимым. — Полагаю, вы знаете, что он приходил ко мне? Чтобы пересмотреть условия аренды? — он делает ожидаемую паузу, но я все так же молчу: неподвижность и каменное выражение лица сливаются в упрямом нежелании что-либо выдавать. — Вот тогда я и начал подозревать. Признаюсь, сперва я не был уверен — это казалось слишком фантастическим, чтобы быть возможным. «Он, — подумал я. — Здесь?» Но я провел небольшое собственное расследование, и да, действительно, понимаю, что прав. Пока он говорит, у меня внезапно и бессмысленно возникает воспоминание о зацикленности Хантера на преступлениях и о том, как я, вероятно, был прав, держа тебя подальше от него… как будто это вообще имеет значение. Затем за этим флешбэком быстро следует другой: а именно мое первоначальное подозрение, что ты сам мог подсказать Маттео — просто чтобы получить удовольствие от сеяния хаоса. Мысль о том, что ты подверг нас такому риску просто ради развлечения, почти невыносима, и мне приходится сделать еще один резкий вдох, отчаянно пытаясь отогнать эту мысль, как только она приходит в голову. «Нет, ты бы не стал, — думаю я. — Даже ты. Ни при каких условиях». На самом деле, то, как мой разум вообще представляет нечто подобное, — первый тревожный сигнал того, насколько сильно меня начинает одолевать стресс, и я на мгновение зажмуриваюсь, отчаянно пытаясь сосредоточиться. — Вы должны понимать, что мне очень интересны такие люди, как ваш друг, — добавляет Маттео. Он все еще смотрит на меня, все так же жадно и расчетливо. Он думает, что я обращаю на него внимание — он думает, что меня волнует, что ему интересно. — Вероятно, даже можно сказать, что я их изучаю? А ваш друг — настоящий мастер. Но в то же время я также понимаю, что им можно восхищаться издалека, но к нему нельзя приближаться. Он очень опасен, не так ли? Следует очередная пауза, и я впервые резко поднимаю голову и смотрю ему прямо в глаза. — Да, — говорю я. — Вам это известно. Маттео одобрительно кивает, почти словно он рад, что мы наконец-то нашли нечто, в чем можем прийти к согласию. — Да, конечно. И поэтому я обращаюсь к вам, signore. Просто небольшой намек. Недостаточный, чтобы подвергнуть меня опасности, но достаточный, чтобы вам стало любопытно, как много я могу знать. И вот… вот вы здесь. — Да, — повторяю я. Мой голос чрезвычайно бесстрастный и механический — совсем не похож на мой обычный. — Вот я здесь. Маттео снова опускает голову и медленно отпивает кофе, все время не сводя с меня темных глаз поверх кружки. Когда он это делает, на его губах мелькает легкая улыбка, и от этого зрелища мне хочется вздрогнуть, потому что есть нечто особенно отталкивающее в людях, чьи эмоциональные реакции противоречат контексту, в котором они находятся. Наслаждение в ответ на страх или напряжение особенно тревожит… хотя, следует признать, ты, похоже, исключение из этого правила — как и во многом другом. Затем мне приходит в голову, что если он знает, кто ты, то едва ли он не знает, кто я — и как, если это действительно так, он упорно отказывается упоминать об этом. В любом случае, очевидно, что он не считает меня сопоставимой с тобой угрозой, хотя это не так уж и удивительно. В зависимости от того, что он читал, я мог бы показаться безнадежно нестабильным и опасным или трагической жертвой твоих махинаций, раздавленной так же основательно, как и все остальные. Публичная версия меня — это человек-лоскутное одеяло, сшитое из клочков и обрывков чужих ложных суждений. Единственный, кто действительно знает правду, — это ты. Возможно, Маттео думает о чем-то подобном, потому что он опускает чашку и бросает на меня вопросительный взгляд. — Почему вы остаетесь? — спрашивает он. — Вы еще молоды. У вас вся жизнь впереди. Почему вы живете здесь в таких условиях? Полагаю, ему не под силу представить, что я мог оказаться здесь по собственному выбору. Он думает, что я в той же ситуации, в которой когда-то, должно быть, была Беделия: беспомощно и безнадежно поймана в ловушку, без иного выбора, кроме как стать твоей добычей или тем, кто убьет тебя. Надо признать, в этом всегда был извращенный момент сходства между мной и ней. Хотя в конце концов именно различие оказалось важнее, потому что, в отличие от Беделии, я ухватил те обрывки своего рассудка и самосознания, что еще остались и осознал, что мне больше не нужно искать тебя, потому что ты все еще со мной — и всегда был. Наверное, если бы захотел, я мог бы сказать что-либо из этого, но в итоге не говорю. Я вообще ничего не говорю. Мне гораздо больше подходит быть увиденным жертвой, потому что я чрезвычайно хорошо осведомлен, какое огромное преимущество дает недооцененность. Маттео все еще смотрит на меня, словно ожидая ответа — словно я должен ему какие-либо объяснения. Именно в этот момент мне, вероятно, пора начинать паниковать, но по какой-то причине я уже давно пересек эту черту. Страх мне ни к чему, больше нет: я исчерпал его за последние несколько недель, мучая себя образами мгновения, в точности похожего на этот. Что действительно нужно — так это действия. Хладнокровие и твердая рука, чтобы бороться за нас обоих. — Вы, должно быть, думаете: «Почему он не обращается в полицию?», — наконец говорит Маттео, когда становится ясно, что я не собираюсь отвечать. — Я скажу почему. Признаюсь, я об этом думал. И все же я не склонен к осуждению, — произнося это, он благочестиво поднимает брови, словно поздравляя себя с тем, насколько у него, по его мнению, широкие взгляды и готовность принимать. Это также невероятно искусственно: я могу представить, как он отрабатывает этот жест перед зеркалом, возможно, увидев нечто подобное в фильме и решив воспроизвести. — У всех нас есть свои маленькие привычки, не так ли? — продолжает он. — У вашего друга свои, у меня свои. È quello che è: кто я такой, чтобы судить? Меня не волнует, как другой человек проводит свое свободное время. К тому же, я суеверен. Я говорю себе: «Если я закрою глаза на чужие неблагоразумные поступки, то они, скорее всего, простят мне мои». Взаимообмен, да? — Взаимообмен, — повторяю я тем же безжизненным голосом. — Да. — Sì, — отрывисто отвечает Маттео, словно он рад, что мы с этим разобрались. — Итак, я объяснил вам, почему я пока не иду в полицию, а теперь — теперь я скажу вам, чего я хочу в обмен на свое молчание. После этого заявления следует долгая пауза, и я осознаю, что мое молчание так ему докучает, что он на самом деле не собирается мне говорить — он собирается вынудить меня спросить. К этому моменту нож уже практически прожигает дыру в моем кармане, но я все же не предпринимаю ни малейшей попытки потянуться за ним. Ситуация слишком неконтролируемая, риски слишком высоки. К тому же, его секретарша может зайти в любую минуту, а убийство невинного свидетеля — это та черта, которую я до сих пор не могу найти в себе сил переступить. Задача — увести его в какое-нибудь уединенное место, но, хотя я все еще не уверен, как это сделать, я знаю, что должен быть способ. Обязан быть… Я должен его найти. Все то время, что я думаю об этом, Маттео просто стоит: стоит, смотрит и улыбается — живое воплощение жестоко хитрого терпения. Пожалуй, я мог бы подождать и заставить его заговорить первым, но это кажется такой бессмысленной игрой. К тому же, мне нужны данные. Без них я не могу рассчитать свой следующий лучший ход. — Ладно, — медленно говорю я. — Так, чего бы вы хотели? Маттео издает тихий вздох удовлетворения тем, что заставил меня нарушить тишину и дать ему то, что он хотел, затем осторожно ставит кружку на стол и делает несколько шагов ко мне. В его движениях есть что-то по сути своей неприятное — настолько жуткое и порывистое, что его длинные конечности кажутся разобщенными, словно у чудовищно огромного паука. Затем так же быстро он словно меняется и начинает ползать и волочиться, так, как делал бы слизень — словно у него вообще нет костей. — Вас, signore, — говорит он отрывисто и четко, словно это самая простая мысль на свете. — Вот чего я хочу, — он снова улыбается, и его острые маленькие зубы влажно блестят в ускользающем свете. — Я хотел бы добавить вас в свою коллекцию.