Седьмое чувство / The Seventh Sense

Совершенно очевидно, что это сигнал для моего ответа. В смысле, конечно, это так — если что-то и можно назвать подталкиванием, то это именно тот случай. И все же я снова ничего не делаю, кроме как просто смотрю на него. Кажется, все, что я делал на этой встрече, — это смотрел. Стою и смотрю, как окаменевший, в то время как мой разум ускоряется, будто пытаясь компенсировать бездействие тела. На самом деле, главное, что я ощущаю, — это облегчение от того, что он не пошел в полицию, а сразу следом — неуверенность в том, что, черт возьми, он несет. Затем несколько сюрреалистических секунд я гадаю, имеет ли он в виду, что хочет добавить мою фотографию на свою тупую ебучую стену, хотя и знаю, что это ни в коем случае не может быть так просто. «Спроси его, — думаю я. — Попроси его объяснить» И все же я не хочу — я не хочу знать. Мне все равно. Единственное, чего мне действительно хочется, — это уничтожить его моим ухмыляющимся маленьким ножом… и так уж случилось, что это единственное, что я в настоящее время не могу сделать. — Вы очень спокойны, signore, — наконец говорит Маттео. Он звучит смиренно, и у меня такое чувство, что эта встреча в действительности идет совсем не так, как он надеялся. Несомненно, к этому моменту я должен был умолять и неистовствовать, но вместо этого я просто застыл на месте, словно статуя, со взглядом, устремленным на него так, будто я хочу его смерти (и так и есть). В конце концов, у него были недели, чтобы представить, как все это может произойти. Сколько раз он, должно быть, заблаговременно прокручивал это в голове, мысленно координируя свои и мои движения до тех пор, пока они не стали именно такими, как ему хотелось. Я мог бы сказать ему, что подобные сценарии — пустая трата времени. Люди такие переменчивые и непредсказуемые, даже обычные люди — те, что не такие, как я. Никогда не знаешь, что они собираются сделать. — Полагаю, так и есть, — говорю я ему. — Итак, можете говорить конкретнее? — несмотря на напряженность ситуации, до жути комично, насколько я капризный. И я даже не специально. Как будто часть меня просто устала от его дерьма и даже не может притвориться, что продолжает ему потакать. — Вам лучше сесть, — все, что он отвечает. — Вы уже очень долго стоите. Вам, должно быть, неудобно. Полагаю, я действительно уже давно здесь. Странно вдруг подумать об этом: я не до конца это осознавал, пока он не упомянул, но теперь я вижу, как тени начали растекаться по комнате, и этот стук часов на стене — доказательство того, что прошло уже несколько часов с тех пор, как я поцеловал тебя на прощание и ушел. Интересно, ты уже проснулся? Надеюсь, нет. Я хочу, чтобы ты все это проспал — в целости и сохранности, в нескольких милях отсюда, пока я делаю все необходимое, чтобы защитить нас. — Нет, — говорю я. — Я предпочитаю стоять. В ответ он снова улыбается, его губы кривятся в той ласковой, раздраженной улыбке, которая всегда появляется у тебя, когда я веду себя особенно упрямо. Этот жест я почти всецело ассоциирую с тобой, и от одного этого вида каждый мускул моего тела напрягается от негодования. — Как пожелаете, — говорит он. — Если вы хотите, чтобы у вас ныли ноги, полагаю, не мне вас останавливать. А теперь я хочу кое-что объяснить, и надеюсь, вы будете слушать, потому что тогда вы лучше поймете, чего я от вас хочу. Во-первых, signore, я хотел бы узнать, понимаете ли вы концепцию преследования? — он делает паузу и одаривает меня мрачной улыбкой. — По крайней мере, ваш друг, я уверен, понимает. Il brivido della caccia, да? Трепет охоты. Я нетерпеливо киваю, и он тут же кивает в ответ, довольный тем, что я так легко понимаю и это, и его самого. Не то чтобы я действительно понимал — меня это недостаточно волнует, чтобы вообще пытаться. Он еще даже не заговорил, а я уже знаю, что между его и твоим восприятием охоты не будет ни малейшего сходства. Или, если уж на то пошло, моим. — Есть также и эмоциональный трепет, да? — добавляет Маттео, который, кажется, совершенно не замечает моего презрительного взгляда. — Когда есть нечто, чего мы желаем, совершенно естественно хотеть этим обладать. Удовлетворение от обладания этим нечто. Думаю, это двойное удовольствие, потому что мы получаем не только наслаждение от самого объекта, но и гордость за то, как нам удалось его заполучить. Люди охотятся за разнообразными объектами, не так ли, signore? Машины, вино, предметы искусства — так много различных видов коллекций. Я даже пробовал кое-что из этого в прошлом, но они не удовлетворяют меня по-настоящему. Мои вкусы более… личные. — Личные, — повторяю я. — Ясно. Даже учитывая, что он не носитель языка, пренебрежение в моем голосе, должно быть, очевидно для него, но хотя теоретически мне стоит поддерживать его довольное настроение, скрыть это становится все сложнее. Я просто устал от этих мудаков. Всегда слишком высокомерные, чтобы осознать всю абсурдность своих поступков, и лирически разглагольствующие о своих ебучих порывах, словно они особенные: те, чьи мотивы проникновенно поэтичны и интересны, хотя на самом деле это всего лишь жалкая кучка патологий, которые можно найти на страницах любого учебника для студентов старших курсов. — Как коллекционер, я придерживаюсь определенных стандартов, — продолжает Маттео (да блядство… он все еще не закончил). — Это означает, что все, что я выбираю, изучается с особой тщательностью. Внешность, конечно, важна, но не это самое главное. Скорее, дело в личности: поведении и темпераменте. Именно эти характеристики мне нравится больше всего. Это то, что придает моей коллекции изюминку. Поэтому я хочу, чтобы вы меня выслушали, потому что я считаю, что мы можем прийти к мирному соглашению. Capisce? У меня есть то, что нужно вам — а именно необходимость хранить тайну вашего друга. А у вас есть то, чего хочу я — а именно сыграть со мной в совершенно особенную игру. Вопреки самому себе я закатываю глаза. Ситуация настолько серьезная, что мне не следовало бы прибегать к подобным жестам, но я действительно не могу сдержаться. В качестве запроса это выглядит так омерзительно жалко и предсказуемо. — Ты хочешь, чтобы я занялся с тобой сексом? — спрашиваю я с очевидным отвращением. — Нет-нет, ты меня не понял, — его голос и правда звучит укоризненно, словно он не может поверить, что я настолько бессердечный ублюдок, чтобы предполагать о нем худшее. — Нет, я вообще не намереваюсь к тебе прикасаться. Я заинтересован не в этом, — он наклоняется еще немного вперед, и в тусклом свете я вижу, как его язык скользит по губам, оставляя влажный след слюны. — Что мне нравится, так это наблюдать. — Наблюдать за кем? — резко спрашиваю я. Я не совсем могу поверить, что он пойдет на это, но чувствую, что если он посмеет втянуть тебя в это, я не смогу удержаться и разорву его на части прямо на этом же месте, и к черту последствия. Есть также тот факт, что легкость, с которой он объективизирует человеческое существо, превращая его в предмет для коллекционирования, — главный тревожный признак, и это заставляет меня серьезно задуматься, не простираются ли его интересы за пределы вуайеризма и не убивает ли он людей. Но ничто из этого не меняет того, что я знаю, что вот-вот произойдет, потому что, если уж на то пошло, он делает мне одолжение: говоря подобным образом он облегчает мне задачу убить его, уничтожая последние обрывки совести, которые могли бы остаться в ином случае. — О, есть несколько вариантов, — отвечает Маттео. Теперь его тон изменился: он стал отрывистым и размеренным, почти деловым. — За людьми, которых я знаю. Все очень привлекательные. Очень милые. Они тебе понравятся, гарантирую. И, конечно же, я бы позволил тебе высказаться. Я бы заблаговременно показал тебе их фотографии, и ты смог бы выбрать, кто тебе понравится больше всего. Образ этого — листать фотографии потенциальных секс-партнеров, словно изучая каталог, — совершенно гротескный, и впервые мое каменное безмолвие почти искреннее, а не наигранное. Хотя это нетрудно — мое отвращение настолько чрезвычайно сильное, что я, честно говоря, не знаю, что сказать. К сожалению, он, по-видимому, воспринимает молчание как поощрение, потому что теперь наклоняется еще ближе, ползая взглядом по моему лицу. — После этого ты встретишься с этим человеком, — добавляет он, — и тогда вы двое будете интимно близки. Это все, что тебе нужно будет сделать. Я, конечно же, тоже буду в комнате. И кое-что для моей коллекции: несколько фотографий для себя… немного видеосъемки. Видишь, все не так уж и плохо, верно? Думаю, ты отлично проведешь время, — он уверенно кивает, словно предлагая мне представить себе, как отлично это было бы, а затем поднимает один за другим два длинных пальца. — У меня лишь парочка условий. Первое — ты должен точно следовать моим указаниям относительно того, что и как делаешь. А также никакой защиты: это мое второе условие. Однако, опять же, я бы убедился в том, чтобы о тебе позаботились. Я снабжаю всех своих друзей таблетками… ну, знаешь, для предконтактной профилактики? Как вы это называете? — ДКП, — отвечаю я все тем же бесстрастным тоном. — Я знаю, что это такое. — Ну вот, видишь — никаких причин для беспокойства. А в обмен на встречу с одним из моих друзей, я гарантирую тебе мое молчание. Tutto è bene quel che finisce bene: все в порядке. Очень выгодная сделка, не правда ли? Я ловлю себя на неопределенной мысли о том, кем именно могут быть эти «друзья». Надеюсь, он имеет в виду секс-работников, у которых по крайней мере есть хоть какой-то выбор, однако велика вероятность, что он говорит о других жертвах шантажа. Не то чтобы это имело значение: этого никогда не произойдет. Тем не менее, в этой решимости все же есть определенная ирония, потому что я знаю, что если бы риск касался лишь меня, я бы, возможно, действительно пошел на это. В конце концов, я делал в своей жизни вещи и похуже — и я очень хорош в умении отделять разум от тела. Я мог бы просто отключиться, пока это происходит, а как только все закончится, сбежать — я бы нашел место, где смог бы спрятаться так основательно, что никто никогда не смог бы меня найти. Это было бы отталкивающе и мучительно, но все же бесконечно безопаснее убийства. Но дело не лишь во мне, но и в тебе: и именно поэтому я знаю, что не могу позволить ему уйти живым. Это действие нетрудно оправдать перед собой. То, что он предлагает, технически не является изнасилованием в юридическом смысле, но это достаточно принудительно и омерзительно, чтобы засвидетельствовать, что мир без него не станет хуже. Все это время я почти не двигался, и все же мой разум несется с той же неистовой скоростью, что и прежде. Однако я также осознаю крайне неудобную правду: а именно, что не выдавая тебя, он также поступает безнравственно. То, что он оставляет тебя на свободе, делает его злодеем в глазах большинства людей, но это единственное, за что я не хочу его наказывать — и это самая сложная часть, которую я не хочу рационализировать: главным образом потому, что не могу. — Ладно, — резко говорю я. — Я сделаю это. Только это должно быть сегодня вечером, — я впиваюсь в него очередным пристальным взглядом, показывая, что я действительно имею это в виду. — Сейчас. — Сейчас? — его удивление очевидно. Он думает, что мое согласие искреннее — он понятия не имеет, что я начинаю планировать организацию места преступления. — Что, ты имеешь в виду… прямо сейчас? — Прямо. Сейчас. — Но разве ты не хочешь увидеть… — Нет, — говорю я, прежде чем он успевает договорить. — Меня не волнует, кто это будет — выбирай, кого хочешь. Но я не буду делать это здесь — как и не в твоем доме. — Ну, да, это само собой разумеется, — отвечает он с оттенком напыщенности. — Я не пускаю друзей к себе домой. — И еще кое-что… — я делаю резкий шаг вперед, и он вздрагивает, а затем отстраняется с почти забавной поспешностью — я так долго оставался неподвижным, что он словно забыл, что я вообще могу двигаться. — Прежде чем мы уйдем, я хочу, чтобы ты открыл свой сейф. Он несколько секунд смотрит на меня, глупо моргая, пытаясь осмыслить мои слова. — Мой сейф? — наконец спрашивает он. — Боюсь, я не понимаю. — Твой сейф: cassetta di sicurezza. Я знаю, что он у тебя есть, и я хочу, чтобы ты его открыл. — Scusi? Прошу прощения? Зачем тебе мой сейф? — Открой. На этот раз он заметно ощетинивается, явно оскорбленный моим тоном. — Кажется, ты неверно понял ситуацию, signore, — резко говорит он. — Как вы, американцы, говорите, боюсь, не ты заказываешь музыку. — Открой. Сейф, — повторяю я. — Или я уйду отсюда прямо сейчас. Стоит признать, это огромный риск, но я все еще уверен, что он клюнет — и после нескольких секунд колебаний он действительно делает это. Это так иронично. Он сам прокомментировал качество моего покерного лица, а затем, когда это действительно имело значение, у него не хватило здравого смысла разоблачить мой блеф. Пока он это делает, я стою прямо за ним, очень тщательно запоминая код к замку. У тебя когда-то тоже был сейф, не так ли? На самом деле, у тебя их было два: один дома и один в офисе. Когда я только начал подозревать тебя, я планировал проникнуть в офис, используя тот же метод, что и сейчас, и до сих пор помню озадаченную смесь эмоций, когда осознал, что в качестве комбинации ты использовал номер моего значка ФБР. Тем не менее, ты все равно понял, что я задумал, потому что, когда я вернулся, там уже ничего не было. Маттео, к счастью, противник гораздо более низкого класса: не просто низшая лига, а совершенно другой вид спорта. — Вот, — говорит он, закончив. Он оглядывается через плечо, бросая на меня отчетливо ядовитый взгляд. — Видишь? Я делаю, как ты просишь. Я делаю шаг вперед, чтобы лучше рассмотреть, что внутри. — Фотографии есть? — спрашиваю я. — Запись с камер видеонаблюдения? Меня или… — и тут я чувствую нерешительность — это действительно глупо, но я так хочу тебя защитить, что даже не желаю произносить при нем твое имя. — Нет, конечно, нет, — резко отвечает он. — Когда бы у меня была возможность… — Покажи мне, — говорю я. Я уже знаю, что их там не будет — потому что я сам проверил наличие видеонаблюдения еще до того, как впервые вошел в здание. Но эта просьба — удобный способ отвлечь его внимание и, если все пойдет по плану, она поможет реализовать мою истинную цель, не вызывая у него слишком серьезных подозрений. В ответ он лишь раздраженно фыркает, но все же делает это и начинает неохотно раскладывать документы по столу, явно не осознавая, что я умею читать по-итальянски. Большинство из них, очевидно, деловые, и я уже на грани паники, что у него действительно есть тайник где-то в другом месте, когда мое внимание наконец привлекает пухлый конверт из плотной желтой бумаги. "A chi di compenza; da aprire in caso di mio decesso": «Всем заинтересованным лицам; вскрыть в случае моей смерти». «Бинго», — мрачно думаю я. Я никак не могу взять его сейчас, не раскрыв свои намерения, но его существование подтверждает, что мне придется вернуться за ним позже. Удовлетворительно получить доказательства своей правоты, хотя и не особо удивительно. Он знает, кто ты, и поэтому осознавал риск — он уже упоминал об этом. Невозможно, чтобы он не принял дополнительных мер предосторожности. — Ты мне не доверяешь, — говорит он. — Разве я не дал тебе слово? Ты будешь придерживаться нашей договоренности так долго, как я попрошу, и у твоего друга не будет причин бояться, — он делает паузу, а затем одаривает меня торжествующей улыбкой. — А у меня нет причин бояться его. Ему следует знать, что у меня очень дорогая охрана. И я умею стрелять. На какой-то ужасный момент мне кажется, что я действительно могу рассмеяться. Как будто пистолета когда-либо было бы достаточно, чтобы остановить тебя — как будто его хотя бы отдаленно было бы достаточно. Несмотря на все его так называемые исследования, он катастрофически недооценил то, с чем имеет дело, и я не могу не чувствовать благодарность за то, как это неуместное высокомерие пойдет мне на пользу. Тем не менее, невозможно также не вспомнить обо всех тех других неизвестных жертвах, на чьих страданиях строится мой собственный успех. Я убежден, что было время, когда он ни за что бы не осмелился перейти дорогу кому-то вроде тебя — он бы обратился в полицию, как только осознал: как и поступил бы любой здравомыслящий человек. Вместо этого он решил использовать тебя, чтобы удовлетворить свои собственные ебанутые фетиши, и ужасно гнетуще думать, что эта уверенность, должно быть, появилась в результате того, что он так долго успешно занимался шантажом, что это дало ему ощущение неуязвимости. — Видишь? — говорит Маттео, который теперь занят тем, что запихивает документы обратно в зияющую пасть сейфа. — Теперь ты удовлетворен? Ты так недоверчив ко мне, но то, чего я хочу, не так уж сложно. В моей жизни есть определенные удовольствия, к которым мне нравится стремиться, и мне нравится, когда рядом со мной интересные люди, с которыми я могу стремиться к этим удовольствиям, — должно быть, на моем лице промелькнуло отвращение, потому что он преувеличенно пожимает плечами и машет мне рукой. — Мы все одинаковы. Все мы хотим утолить жажду, да? Хотя я понимаю, что он использует местоимение «мы» по отношению к людям в целом, эффект множественного числа все равно получается слегка зловещим — почти словно он верит, что в его теле обитают несколько разных личностей. На самом деле, все это взаимодействие заставляет меня чувствовать себя оскверненным, и у меня появляется внезапное, неотложное желание прыгнуть под обжигающе горячий душ, чтобы смыть с себя ощущение его взгляда. Он настолько невероятно назойлив, что с таким же успехом мог бы оставить масляные пятна на моем лице и одежде. — Не нужно так неодобрительно смотреть, — насмешливо добавляет он, заметив мой сердитый взгляд. — Ты, я думаю, ненамного лучше меня. Ты живешь с ним, защищаешь его — и ты также не сдаешь его правоохранительным органам. Должна же быть в этом какая-то выгода для тебя, так почему бы не быть чему-то и для меня? К тому же, ты и сам выиграешь от нашей договоренности, signore. Я очень богатый человек. Как это говорят в Америке? Я могу «показать тебе, как хорошо провести время». А если ты злишься, то тебе следует винить своего друга, а не меня. Это из-за него ты оказался в такой ситуации, — он улыбается и снова пожимает плечами. — Хотя, думаю, он тоже будет благодарен мне за то, что я не пошел в полицию. Был бы на моем месте любой другой, и он бы уже сидел в камере. На мгновение я чувствую, как мои губы изгибаются при мысли о том, как выглядела бы твоя «благодарность». На самом деле жаль, что у тебя не будет возможности выразить ему ее лично. Но я ни за что не собираюсь тратить время на объяснения, потому что каждая секунда, пока он стоит здесь, представляет собой риск обнаружения, который я все менее способен терпеть. Я и так задержался слишком надолго, но, несмотря на то что уже начало темнеть, никто из нас так и не удосужился включить свет. Единственный источник света — маленькая настольная лампа на его столе, и в окружающей тусклости из-за нее его лицо кажется слегка призрачным: каждая плоскость и изгиб костей странно подчеркнуты, словно на эмблеме смерти или у зловеще ухмыляющейся скульптуры. Полагаю, в каком-то извращенном смысле, мы оба были правы насчет него: я в своих первоначальных подозрениях, и ты со своей уверенностью в «неизвестной переменной». Только технически там была вовсе не одна переменная, а две: ты и я. Затем я делаю глубокий вдох, потому что в глубине души знаю, что виню во всем этом себя. Оглядываясь назад, его готовность закрыть глаза на отсутствие у нас документов была серьезным предупреждением о том, что ему нельзя доверять, но я был так счастлив, что нашел место, где можно остановиться, что был более чем готов проигнорировать это. Облегчение ослепило меня, и эта слепота едва не обошлась нам слишком дорого. Почти… но не совсем. — Уже поздно, — говорю я, внезапно почувствовав усталость от всего этого. — Позвони кому нужно, а потом я хочу убраться отсюда. — Терпение, signore. Еще вовсе не так поздно. Ночь еще только начинается, — он слегка ухмыляется, затем достает телефон и снова медлит. — Это твой последний шанс, — говорит он. — У меня есть фотографии. Ты уверен, что не хочешь… — Я же сказал, — огрызаюсь я. — Мне все равно, — на самом деле, я едва слушаю его, потому что «убраться отсюда» означает найти место, подходящее для того, что я задумал, а его неопределенное обещание отправиться в отель неудовлетворительно. Переполненная туристами ловушка в центре города мне не подходит: нужно нечто отдаленное. Когда я вспоминаю стену с фотографиями, меня внезапно посещает вдохновение, и я поднимаю руку как раз в тот момент, когда он собирается нажать кнопку вызова. — Та фотография возле твоего кабинета, — выпаливаю я. — Шато. Я хочу поехать в такое место. — Santo cielo. Еще указания. Ты очень требователен, не так ли? — впрочем, он не кажется рассерженным. Напротив, он, кажется, доволен, как я и ожидал: этот тупой ублюдок хочет получить возможность порисоваться своим богатством. — Боюсь, тебе не повезло, — добавляет он. — Эта фотография была сделана недалеко от Рима. Ты, без сомнения, очень хороший друг для меня, но даже ради тебя я не готов ехать так далеко. — Тогда нечто подобное. Где-нибудь в сельской местности, — я стискиваю зубы и заставляю себя добавить: — Пожалуйста. — Пожалуйста? Почему «пожалуйста»? Почему тебя это волнует? — Потому что мне бы этого хотелось. Как думаешь, почему? У меня никогда не бывает возможности выбраться из города. — Только послушай себя, — весело говорит он. — «Выбраться из города». Я не собираюсь брать тебя на обзорную экскурсию, ты же это понимаешь, верно? — в интонации его голоса снова вернулись ласково-снисходительные нотки, и это не менее раздражающе, чем в прошлый раз. — Это займет не меньше получаса езды. Боюсь, после этого я не повезу тебя домой, — он бросает на меня очередной взгляд. — Тебе придется остаться на ночь. Я повторяю тот же нетерпеливый жест, что и прежде. — Я вызову такси. — Ты мог бы остаться на ночь, — задумчиво говорит он. — Ты, похоже, полон решимости получить всю возможную выгоду, а отель, который я присмотрел, не из дешевых — ты можешь насладиться и им. Хорошая еда, изысканное вино, лучший номер люкс во всем отеле… — я молча смотрю на него, и он снова пожимает плечами и достает телефон. — Что ж, посмотрим, куда приведет нас вечер, — говорит он, затем несколько секунд ждет соединения, прежде чем разразиться потоком беглого итальянского с человеком на другом конце линии. Бог знает, кто это. Остается лишь надеяться, что это кто-то, кому за это платят, и, следовательно, у него есть выбор, хотя на самом деле нельзя быть в этом уверенным. — Questo è quanto, — говорит он, наконец завершив вызов. — Все улажено. — Хорошо, — отрывисто говорю я. — Тогда пойдем, — я жду, пока он отвернется от меня, чтобы взять ключи, а затем быстро наклоняюсь и смахиваю со стола пару скрепок. Стоит признать, бывают отмычки и получше, но времени на их поиски не хватает. Не то чтобы это имело значение: когда придет нужный момент, они все равно справятся с задачей. — Хорошо, — повторяет он, оборачиваясь. — Bene. Тогда… да. Нам пора. Иди первый. Он машет рукой в сторону выхода, но я успеваю заметить на его лице легкий признак нерешительности. Очевидно, мое спокойствие ему все портит — полагаю, часть кайфа ему обеспечивает проявление власти над своими жертвами, а мое непоколебимое нежелание умолять или паниковать уменьшает его удовольствие. Еще одно доказательство этому появляется, когда мы ждем лифт, и он кладет руку мне на плечо, а затем отказывается убрать ее, когда я прошу об этом. Совершенно ясно, что он хочет, чтобы я думал, будто у меня нет выбора в том, что со мной произойдет, поэтому вместо того, чтобы спорить с ним, я просто скрещиваю руки и решительно смотрю в потолок, словно его ощупывание — самая утомительная вещь на свете (и это так и есть). Секунды растягиваются, и отсутствие борьбы, по-видимому, лишает его какого-либо чувства удовлетворения, потому что в итоге он все же убирает руку. «Все это время в этом и была твоя проблема, — мрачно говорю я ему у себя в голове. — Ты не имеешь ни малейшего представления, с чем имеешь дело. Тебе только кажется, что ты знаешь». Полагаю, я не выгляжу так, будто представляю серьезную физическую угрозу — по крайней мере, по сравнению с тобой. Он выше меня и явно проводит много времени в спортзале: для него я кажусь худым и маленьким — возможно, жилистым и мускулистым, если бы он был особенно щедр, — но определенно не тем, из-за кого стоит беспокоиться. Несмотря на то, что он раскрыл твою личность, часть его, похоже, все еще думает, что это просто игра. Его погибель в том, что он не осознает, насколько чрезвычайно охотно я играю — и что прошло уже очень-очень много времени с тех пор, как я следовал обычным правилам. Как только мы садимся в его машину, я снова полностью закрываюсь, крепко зажмурив глаза, пока репетирую то, что должно произойти и как это сделать быстрее всего. Мои руки начали слегка подрагивать от адреналина: чтобы скрыть это, я засовываю их в карманы. Затем я наконец открываю глаза и прижимаюсь лбом к окну, за которым город уже растворился в простирающихся пустых полях и деревьях, чьи голые ветви тянуться вверх, словно желая вцепиться когтями в небо. Орион и его псы едва видны сквозь завесу рваных облаков — это мое любимое созвездие, и я несколько секунд смотрю на них в знак безмолвной солидарности. Такое запустение, возможно, должно было бы угнетать, но в данном случае уединенная местность — мой друг и играет мне на руку. На самом деле, мы, вероятно, уже отъехали достаточно далеко. Это тот самый пресловутый конец пути: достаточно удаленный, чтобы меня не побеспокоили, но не настолько далекий, чтобы я не смог добраться до его офиса пешком в разумные сроки. «Вот и оно, — думаю я. — Сделай это. Сделай и покончим с этим». Пока за окном пролетает почерневшее небо, я медленно выпрямляюсь на сиденье и поворачиваю голову к нему. Я очень осторожно подбираю тональность голоса: нерешительная, с как раз верной ноткой уязвимости — достаточной, чтобы он подумал, что моя прежняя смелость начинает сдавать. — Слушай, Маттео, можешь на минутку остановиться? — говорю я. — Извини, это ненадолго. Мне только нужно кое-что тебе сказать…

***

К тому времени, как я добираюсь домой, уже почти утро. Я бросаю ключи на стол, а затем на несколько секунд просто прислоняюсь к стене, уставившись в тени с оцепеневшим от изнеможения взглядом, пока наконец не выпрямляюсь и не поднимаюсь наверх. Там я стягиваю одежду, бросаю ее в мусорный пакет и иду в душ, где стою в равной степени серьезно и молчаливо, наблюдая, как водоворот кроваво-черной воды утекает в слив. После этого я как можно тише проскальзываю в спальню: ты все еще там же, где я тебя оставил, выглядишь настолько хрупким и уязвимым, что меня охватывает внезапное желание прикоснуться к тебе и быть как можно ближе. Я осторожно забираюсь на кровать, затем прижимаюсь к тебе сзади, зарываясь лицом тебе в затылок. — Уилл? — твой голос звучит не как твой. Он такой сиплый и сухой, словно ему приходится выцарапывать себе путь по твоему горлу. — Все в порядке, — тихо говорю я. — Я здесь. — Где ты пропадал? Тебя так долго не было. — Знаю, что долго. Мне жаль. — Я скучал по тебе, — теперь твой голос звучит отстраненно — меланхолично и задумчиво, что чрезвычайно нетипично для тебя, — и я осознаю, что ты все еще в полусне. Либо это, либо лихорадка усилилась: сложно сказать наверняка. — Я думал, ты не вернешься, — добавляешь ты еще тише. — Я думал, ты меня бросил. Я издаю успокаивающий звук, а затем нежно целую тебя в затылок. — Нет, не думал. Ты же знаешь, я ни за что бы тебя не бросил. Ты молчишь так долго, что я начинаю думать, что ты уснул, пока твой голос внезапно снова не прорывается сквозь тишину: — Уилл, ты никогда не должен уходить, — говоришь ты. — Понимаешь? — следует очередная пауза: твой голос звучит так грустно, что это просто невыносимо. — Я не могу потерять тебя во второй раз. — Не потеряешь, — я приподнимаюсь достаточно высоко, чтобы уткнуться лбом в твои волосы. — И даже если бы я все же заблудился, я бы все равно нашел тебя снова. Разве ты не помнишь? Не имело значения, куда ты уходил, я всегда мог тебя найти. Даже когда никто другой не мог. — Да… — медленно говоришь ты. — Да. Ты всегда был в этом хорош. — Знаю, — отвечаю я. — Я был лучшим, — ты сам сейчас кажешься таким потерянным — это будто говорить с другим человеком. Интересно, сколько ты сможешь вспомнить, когда поправишься? В каком-то смысле я надеюсь, что ты это забудешь, потому что знаю, как сильно ты возненавидишь саму мысль о том, что я видел тебя таким. Я обвиваю рукой твою грудь, прижимаю еще немного крепче, молча глядя в темноту прямо за твоим плечом, слушая, как ты дышишь. — Ты сделаешь кое-что для меня? — внезапно говоришь ты. — Что? — Я хочу, чтобы ты распахнул шторы. — Зачем тебе это? — Потому что, думаю, мне хотелось бы смотреть на звезды вместе с тобой. Я повторяю тот же успокаивающий звук, а затем снова целую тебя в затылок. — Не сейчас, Ганнибал. Солнце уже встает. Постарайся поспать. — Ты как-то спрашивал меня об этом, — добавляешь ты. — Помнишь? Ты говорил, что тебе было интересно, одинаковы ли наши звезды, — следует очередная пауза. — Уилл, ты помнишь это? — Конечно, помню. Всегда. Ты глубоко вздыхаешь — почти как будто не веришь мне. — Почему у тебя мокрые волосы? — Я только что принял душ, — я крепче обнимаю тебя и тоже вздыхаю. — Нам, возможно, придется ненадолго уехать, — добавляю я. Мой голос теперь совсем тихий — даже тише твоего. — Я кое-что сделал… Я чувствую, как ты под моей рукой ерзаешь. — Что? — спрашиваешь ты. — Что ты сделал? Я открываю рот, чтобы ответить, но понимаю, что теперь моя очередь замолчать. В конце концов я просто наклоняюсь и еще раз нежно целую тебя. — Знаешь что? — говорю я. — Это неважно — я расскажу тебе как-нибудь в другой раз. То, что ты не требуешь, чтобы тебе все рассказали прямо сейчас, — это признак того, насколько ты болен. Вместо этого ты просто снова устраиваешься в моих объятиях, очень мягкий и податливый, и я притягиваю тебя ближе. Моя рука ритмично гладит твою грудь, каждое прикосновение — безмолвное обещание и искренняя клятва. «Просто отдыхай, — говорит это прикосновение. — Отдыхай и поправляйся, снова стань сильным и здоровым. Пока я здесь, ты в безопасности, я обещаю. Я никогда никому не позволю причинить тебе вред».