Chapter 23
6 декабря 2025 г., 08:15
После всего, что случилось, было бы логично, если бы все мое внимание сосредоточилось на Маттео, но это не так. Когда я засыпаю, моя величайшая надежда — просто проснуться и обнаружить, что тебе лучше. Не совсем выздоровевшим — я достаточно сдержан в своем оптимизме, чтобы понимать, что ожидать этого было бы слишком. Но даже малейшего признака того, что улучшение состояния уже не за горами, было бы достаточно, хотя я знаю, что это иррациональное, порывистое желание, основанное только на «я этого хочу, и поэтому это должно произойти». Вот только этого не происходит. Даже близко нет. Следует признать, тебе не стало хуже, но даже это не утешает, как должно бы, потому что я не могу избавиться от желания видеть тебя счастливым, здоровым и полностью восстановившимся, и ничто меньшее меня не удовлетворит. Поэтому, хотя температура у тебя не поднялась, я все же не могу простить ей то, что она не опустилась — а тот факт, что жар не сделал твои мысли бессвязными, лишь слабый положительный момент в отсутствие твоего обычного ледяного спокойствия. Что еще хуже, так это невозможность сделать что-либо практическое, чтобы помочь тебе, потому что я давно достиг и пересек границу своих медицинских познаний — и, кроме как отвезти тебя в отделение неотложной помощи, похоже, больше ничего не остается.
— Ни в коем случае, — говоришь ты, когда я предлагаю это во второй раз. — Не пока Джек в городе. К тому же, в этом нет необходимости. Если я решу, что мне нужна медицинская помощь, я тебе скажу.
Полагаю, ты хочешь успокоить меня, но почему-то это не срабатывает. В конце концов, к тому моменту ты, возможно, уже не будешь в состоянии сказать мне. Ты можешь начать бредить. Ты можешь потерять сознание. Я хмурюсь, мимолетно представляя себе все возможные беды, которые могут с тобой случиться, прежде чем принудительно заставить себя собраться и принести тебе еще воды и парацетамола, изо всех сил стараясь скрыть любые явные признаки стресса. Уверен, ты видишь какая чушь этот спокойный фасад, но меньше всего мне хочется обременять тебя мешаниной своих эмоций, поэтому я прилагаю все возможные усилия, чтобы держать их при себе. Когда я возвращаюсь в спальню, ты все еще лежишь, свернувшись калачиком, подтянув колени к груди, и я ставлю поднос на прикроватную тумбочку, осторожно забираюсь на кровать и устраиваюсь рядом с тобой. Твоя голова тут же появляется из-под одеяла, и ты бросаешься на меня пристальный взгляд.
— Тебе что-нибудь нужно? — спрашиваю я. Твои глаза начинают сужаться, явно раздраженные беспокойством, и я невольно улыбаюсь, прежде чем протянуть руку и откинуть твои волосы со лба. — Похоже, это «нет», — добавляю я. — Что ж, просто скажи, если что.
Ты слегка наклоняешь голову, давая понять, что так и сделаешь, поэтому я еще немного поглаживаю тебя по волосам, прежде чем излишне небрежным тоном продолжить:
— Вчера вечером, когда я пришел домой. Ты что-нибудь помнишь? — ответа нет, и я смотрю на тебя сверху вниз: твои глаза уже снова начали щуриться от попыток восстановить воспоминания. — Ничего страшного, если нет, — быстро добавляю я. — Мне просто было любопытно.
— Тебя долго не было, — говоришь ты после очередной паузы. — Я помню, что чувствовал себя немного опустошенным из-за твоего отсутствия, а затем обеспокоенным тем, что с тобой могло что-то случиться, — ты на мгновение замолкаешь, а затем поворачиваешь голову, чтобы взглянуть на меня. — В связи с этим велика вероятность, что я стал мелодраматичным и сентиментальным, увидев тебя снова, и в таком случае прошу прощения.
Я улыбаюсь, а затем нежно провожу пальцем по твоей щеке.
— Все было нормально, — говорю я. — Тебе не за что извиняться.
Тот факт, что ты не упомянул мой загадочный намек на переезд, подтверждает, что ты этого не помнишь, однако мне кажется, что сейчас едва ли подходящее время поднимать эту тему. К тому же, как только адреналин спадает, и проходит достаточно времени, чтобы я пересмотрел этот вопрос, становится очевидно, что мы не можем уехать — по крайней мере, не безотлагательно. Арендаторы, покидающие квартиру через сутки после убийства хозяина жилья, — это более чем привлекающий внимание факт, и это именно та разновидность тревожного сигнала, которую я бы и сам отметил, будучи следователем. Желание скрыться с места преступления… это такой неизбежный инстинкт, но он почти всегда имеет обратный эффект, если осуществить его неправильно. Сейчас не время поддаваться, а время сохранять самообладание, а это значит сидеть здесь и ждать столько, сколько потребуется. Менее привлекательным, но столь же очевидным является тот факт, что ты едва ли в состоянии куда-либо идти: сомневаюсь, что я смог бы довести тебя даже до входной двери в твоем нынешнем положении. При мысли об этом я горестно вздыхаю, а затем откидываюсь назад немного дальше, пока не оказываюсь лежащим практически навзничь. Моя рубашка, которая все еще расстегнута, распахивается от этого движения, и я чувствую, как, увидев это, ты рядом со мной напрягаешься.
— Уилл? — говоришь ты. Ты протягиваешь руку и нежно проводишь пальцем по фиолетово-синему синяку на моем животе. Твоя кожа кажется очень сухой, почти бумажной. — Что случилось? Откуда это?
Твоя восприимчивость несвоевременна, но я все равно не могу не быть благодарным за нее. Ведь, несомненно, это хороший знак — то, что ты все так же внимателен к происходящему вокруг?
— Что, это? — спрашиваю я, стараясь говорить небрежно. — Ничего страшного. Вчера в меня врезался велосипедист.
Ты издаешь сожалеющий звук и снова проводишь пальцем по синяку.
— Больно?
— Нет, вовсе нет. Выглядит гораздо хуже, чем есть на самом деле.
— Тебе стоит купить противовоспалительное, — говоришь ты. Произнося это, ты слегка хмуришься, — словно тебе физически больно упорядочивать мысли так, как хочется. — Спроси в аптеке крем с арникой. Возьми крепкий — как минимум 9 мг настойки.
— Я так и сделаю, — говорю я. — Пожалуйста, не беспокойся об этом.
Ты открываешь рот, снова закрываешь его, затем опять хмуришься.
— Так как прошла твоя встреча с Маттео? — наконец спрашиваешь ты. — Ты о нем не упоминал.
— Все прошло… как и ожидалось, — я на мгновение замолкаю, затем кладу свою руку на твою, чтобы переплести наши пальцы. — Забудь об этом пока. Просто отдохни — я расскажу тебе в другой раз.
Втайне я надеюсь, что ты попросишь больше подробностей — в качестве доказательства того, что тебе лучше, — но в итоге ты этого не делаешь. Вместо этого ты просто снова протягиваешь руку, аккуратно распахивая мою рубашку, пока не обнажаются оба шрама на животе. Когда ты проводишь по ним пальцем, у меня слегка перехватывает дыхание: мне не всегда нравится, когда ты прикасаешься ко мне там, но ты делаешь это так нежно, так вдумчиво, что это не может не успокаивать. Когда ты прикасаешься ко мне вот так, ты словно посылаешь мне сообщение — что я в безопасности, что меня любят — и я всегда получу все это, независимо от того, насколько рассерженным или напряженным я себя чувствую.
— Они поразительны, — наконец говоришь ты. — Не правда ли? Эта палитра шрамов.
— Не особо, — я снова смеюсь и опять сжимаю твою руку. — Это не то слово, которое использовал бы я.
— Но так и есть, — на несколько секунд в твоем голосе мелькает привычное высокомерие, и это сразу же заставляет меня улыбнуться. — Они не столько недостатки, сколько украшения. Возможно, на ком-то другом они были бы печальными или неприглядными, но твое тело придает им определенную отличительность. Как патина на камне или кракелюр на особенно захватывающем портрете. Доказательство и свидетельство стойкости на протяжении всей жизни.
На этот раз я вместо ответа лишь крепче сжимаю твою руку, потому что уже прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду. Для тебя повреждения были способом закалить характер — сродни боевому шраму или знаку чести, — при которых преимущество разбитости в том, как осколки и фрагменты становятся одновременно очищающими и определяющими, а расколы — местами, пропускающими свет. Как ты однажды сказал мне: «Проливающий свет из всех своих повреждений». Испорченный и сломленный, но, несмотря на это, процветающий, потому что душевные и физические шрамы не принадлежат мертвым или умирающим. Послание шрамов — совсем иное. Они говорят: я выжил и выдержал.
Ты так надолго замолчал, что я предполагаю, что ты снова уснул, но когда я шевелюсь, чтобы поправить рубашку, твоя рука тут же останавливает меня.
— Странно думать, что я несу за это ответственность, — тихо говоришь ты. — Оба раза я был совершенно уверен в причинах, побудивших меня нанести их. И все же… — твой голос на мгновение затихает, и в глазах появляется странное, отсутствующее выражение, настолько близкое к искренней печали, насколько ты вообще способен проявить. — И все же… не думаю, что я смогу заставить себя сделать это снова.
— Все в порядке, — говорю я. Полагаю, что это не так — не совсем — но, честно говоря, я не знаю, что еще сказать.
— Даже во второй раз, — добавляешь ты. В твоем голосе все еще звучит потерянность — ты как будто даже не слышишь меня. — Это помогло нам вместе обрести свободу, помнишь? Ты даже сам просил об этой ране, — следует очередная пауза, предположительно, пока мы оба вспоминаем ту отвратительную ночь на складе, прежде чем ты наконец поворачиваешь голову, чтобы посмотреть на меня, а не на шрамы. — Уилл, мы больше никогда не должны оказаться в подобной ситуации, — говоришь ты. — Потому что я не смог бы причинить тебе боль во второй раз.
— Все хорошо, — мягко говорю я. — Знаю. И мы больше не окажемся в подобной ситуации — никогда.
Странно, как внезапно поменялись наши позиции: ты настороженный и задумчивый, я же предлагаю всеобъемлющие заверения, которые никак не могу гарантировать. Это так отлично от того, как бывает обычно. Думаю, ты говоришь серьезно, что не смог бы причинить мне такую боль во второй раз, но чего я не говорю тебе, так этого того, что если бы до этого дошло, я бы просто перенял этот выбор на себя и сделал бы все сам. Признаться, тот факт, что я позволил бы себе пострадать, если бы это означало остаться вместе, уже не кажется чем-то чрезмерным или несуразным, а просто констатацией факта. Или, что еще важнее, становится все более очевидным, насколько комфортно я себя чувствую, причиняя боль кому-то другому.
***
В итоге проходит несколько дней, прежде чем появляются первые реальные признаки выздоровления, и осознание, что это наконец происходит, становится невыразимым облегчением. Все начинается с того, что температура начинает падать, продолжается, когда ты уже сидишь в постели, и наконец закрепляется, когда ты избавляешься от задумчивости и сонливости лихорадки и возвращаешься к своему более оживленно внушительному «я». Особый прорыв случается, когда ты называешь меня «упрямым мальчиком» с той нежной, слегка саркастической интонацией, какую ты так часто используешь, и это сразу же заставляет меня улыбнуться. Иногда, когда ты называешь меня «мальчиком», это чертовски раздражает, в то время как в иные моменты заводит (и, честно говоря, я до сих пор не могу точно предсказать, какой именно будет реакция). Но прямо сейчас — вероятно, вообще впервые — это просто радует меня каким-то приятно-простым способом, потому что это такой явный признак того, что ты снова начинаешь чувствовать себя самим собой. Следующее положительное развитие событий происходит, когда ты начинаешь брюзжать из-за того, что приходится пить растворимый кофе вместо молотого, но самое лучшее — когда ты окончательно вылезаешь из постели и проводишь день внизу (где ты, разваливаясь на разных предметах мебели, больше напоминаешь натурщика, чем человека, восстанавливающегося после тяжелой болезни). Конечно, это также означает, что пришло время рассказать тебе о Маттео, но теперь, когда это стало возможным, я осознал, что на самом деле не хочу этого делать. Признаться, это немного противоречиво, хотя не потому, что я беспокоюсь из-за твоей реакции, а скорее из-за нежелания сталкиваться с последствиями сделанного. Закутаться с тобой в пузырь недееспособности в течение последних нескольких дней было похоже на отдых от обязанностей, в которые реальная жизнь так и не успела вторгнуться. Но я знаю, что это не может длиться бесконечно, поэтому наконец-то собираюсь с духом и сочиняю мысленный сценарий событий, прежде чем отправиться в гостиную (где ты развалился на диване, словно огромный камышовый кот), чтобы продекламировать тебе его как можно быстрее и лаконичнее. Недавно ты наткнулся на статью о себе в "American Journal of Psychiatry" и теперь, похоже, с ликованием просматриваешь ее, время от времени останавливаясь, чтобы зачитать вслух некоторые наиболее цветистые отрывки. — «Его профиль необычен, — говоришь ты, когда я сажусь, — тем, что он отклоняется от классических характеристик прототипичного психопата в нескольких важных аспектах. В этот список входят — но не ограничиваются, — высокий уровень вербальных навыков, социальное обаяние и компетентность, а также выраженная эмоциональная устойчивость», — ты смотришь на меня, изогнув бровь, и я фыркаю от смеха. — По-видимому, во мне чрезвычайно сильны антагонистические черты, уравновешенные чрезмерной добросовестностью, — и в этом секрет моего успеха. На самом деле, это крайне дилетантский анализ. Примечательно, что в наши дни умудряется проскочить через рецензирование. Втайне я считаю, что это звучит довольно точно, хотя не хочу показаться самодовольным умником, говоря тебе об этом. В любом случае, я бы, без сомнения, занял настолько же оборонительную позицию, прочитав подобный профиль о себе. Почти словно прочитав мои мысли, ты добавляешь: — В заключении упоминают тебя. — Да, уверен, так и есть, — иронично говорю я. — И не зачитывай, пожалуйста. Я не хочу знать. — Напротив: комментарии авторов весьма лестные. С их точки зрения, ты настоящий народный герой. На самом деле, чего-то подобного я и ожидал, и это меня ничуть не утешает. Признаться, я не желаю читать целые полчища поглаживающих бороду статей, объясняющих, почему я почти такой же мудак, как ты, но в каком-то смысле эти дифирамбы кажутся столь же неприятными. Они слишком близко подталкивают меня к моей постоянной войне совести, когда я пытаюсь убедить себя, что у меня есть моральные побудительные причины, чтобы подпитывать крайне безнравственные инстинкты, — и я почти уверен, что ты тоже так считаешь. В конце концов, изображение меня героем твоего злодея подчеркивает пропасть между нами, подогревая твое неистребимое беспокойство, что однажды я могу проснуться и сам решить именно так. Ты наконец откладываешь журнал и бросаешь на меня задумчивый взгляд, который, кажется, все длится и длится. — Что? — наконец спрашиваю я. — На что ты так смотришь? — Ты сегодня куда-нибудь идешь? — Не планировал. Но могу — если тебе что-нибудь нужно? — Не нужно. Я спросил лишь потому, что ты выглядишь довольно нарядно — более, чем нужно для дня, проведенного дома. — О, — неопределенно отвечаю я. — Разве? — Да, — ты ждешь несколько мгновений, а затем с надеждой в голосе добавляешь: — Тебе идет. Тебе стоит чаще так одеваться. Это замечание заставляет меня улыбнуться, потому что я прекрасно осведомлен, что под словом «нарядный» на самом деле ты подразумеваешь «сшитый на заказ» — а под «сшитый на заказ» на самом деле ты подразумеваешь то, что выгодно подчеркивает мою фигуру. Узкие рубашки, обтягивающие грудь, или джинсы, сшитые достаточно хорошо, чтобы подчеркнуть бедра и плотно облегать ягодицы — по сути все приталенное, точно подогнанное и сохраняющее элегантность, но при этом совсем слегка провокационное для любого, кто смотрит слишком пристально (то есть для тебя). Ты всегда счастлив, когда я откладываю потертые джинсы и бесформенные свитера, чтобы надеть нечто подобное, и иногда я так делаю, а иногда нет. Однако сегодня это скорее для себя, чем для тебя. Элегантная одежда помогает обрести чувство контроля, а я ощущаю, что мне понадобится весь контроль, на который я только способен, чтобы благополучно пережить неизбежную бурю следующих нескольких дней. Именно в этот момент я осознаю, что, должно быть, впал в одно из своих погруженных в мысли молчаний — и оно длилось так долго, что ты, по сути, махнул на меня рукой и снова вернулся к статье. Я тихо вздыхаю. Все кажется таким мирным, и я вот-вот все разрушу — это как будто мы в кристально чистом озере, и я готовлюсь бросить в него огромный грязный камень. Но деваться некуда. Что мне еще делать? — Ганнибал? — осторожно говорю я. — Можешь на минутку отложить это? Мне нужно тебе кое-что сказать…***
Несмотря на твой давний роман со звучанием собственного голоса, ты всегда был искусным слушателем, поэтому, в то время как большинство людей перебивали бы мой рассказ потоком вопросов, ты умудряешься хранить полное молчание от начала и до конца. Вместо этого ты общаешься невербально: приподнятая бровь на моменте, когда выясняется, что он тебя узнал, сфинксоподобная улыбка на его стремления к шантажу, тут же сменяющаяся полным жестокой ярости взглядом — мимолетным, но все же тревожащим — когда ты слышишь, какой оплаты он ожидал. Когда я описываю противостояние в его машине, ты слегка наклоняешься вперед, слушая очень внимательно, а затем удовлетворенно киваешь, когда оно достигает неизбежной смертоносной кульминации. У тебя то же выражение лица, что и в прежние дни, когда я описывал тебе свои мыслительные процессы: восторженное увлечение, смягченное вспышкой нежности, когда я неизбежно начинаю слишком много думать о том, что говорю. Единственное, чего ты не демонстрируешь, — это встревоженности из-за последствий, но это примерно то, чего я и ожидал. На самом деле, главное впечатление, которое у меня остается, это то, что ты совершенно, охуенно доволен тем, что я убил кого-то ради тебя, в сочетании с закипающим чувством возмущения из-за того, что я рассказываю тебе об этом только сейчас. — Прости, — заканчиваю я, наконец завершив рассказ. — Я знаю, что не стоило откладывать это так надолго. — Нет, — решительно отвечаешь ты, — не стоило. Секретность губительна, любовь моя, и скоординированность в подобных вопросах в наших общих интересах. Когда ты скрываешь что-то от меня, под угрозу ставится наша безопасность. — Я не… — ты нетерпеливо вздыхаешь, явно подразумевая, что да, конечно, именно это я и делал. — Я не скрывал от тебя, — повторяю я более твердым голосом. — Ты представляешь это как попытку скрыть правду. Но ты был так болен… — я снова слышу вздох и бросаю на тебя раздраженный взгляд. — Так и было. Отказ признать это ничего не меняет. Кроме того, к тому моменту ты уже ничего не мог сделать. Вместо ответа ты просто молча смотришь на меня, пока очевидный порыв настаивать на своей непогрешимости борется с нежеланием усложнять мне жизнь сверх необходимого. После видимой борьбы последнее, похоже, наконец побеждает. — Я понимаю, — говоришь ты. — Mano meilė… — следует очередная пауза, и на твое лицо на мгновение возвращается выражение блаженного обожания — любой посторонний наблюдатель мог бы подумать, что я только что разгадал код «Энигмы» или нашел лекарство от рака. — Ты само совершенство. Надеюсь, ты это знаешь? И, по крайней мере, я рад, что ты рассказал мне сейчас. — Ага, — я закрываю глаза и откидываю голову на спинку стула. — Итак… мы ждем. — Не буду тратить наше время на выяснение, замел ли ты следы. Полагаю, что-либо подобное полностью учтено? — Конечно. — А что было в файлах, которые ты забрал из его кабинета? — На самом деле, гораздо меньше, чем я ожидал, — я слегка хмурюсь, мимолетно заново проживая кропотливый процесс вскрытия замка — как первая скрепка сломалась на полпути; упрямое нежелание язычка двигаться — и последующую вспышку паники, когда я подумал, что запомнил неверную комбинацию от сейфа. — Помимо нас, у него были материалы для шантажа еще четырех человек. Конечно, я забрал все. — Уничтожил? — я тоже издаю нетерпеливый звук, и ты тут же начинаешь улыбаться. — Не смотри так яростно, любимый: я не ставлю под сомнение твою компетентность. Мне просто было бы любопытно взглянуть. — Нет, не было бы. Там почти ничего не было. Просто изложение его подозрений насчет тебя и этого адреса. — Подозрений? Я бросаю на тебя любящий взгляд — ты такой сообразительный, что никакого выбора слов недостаточно, чтобы сбить тебя с толку. — Ага, — отвечаю я. — Иронично, но, похоже, он все-таки не был до конца уверен. Моя паранойя, возможно, взяла надо мной верх — думаю, если бы я раскусил его блеф, у меня был бы неплохой шанс убедить его в неправоте. — Что было бы пустой тратой времени, — отрывисто отвечаешь ты. — Твой отказ попробовать следовать такому плану лишь ускорил события до неизбежного завершения. — Знаю. И не то чтобы я об этом жалею. Это вызывает еще одну медленную улыбку. — Да, понимаю. Хотел бы я быть там, чтобы засвидетельствовать тебя в действии, Уилл — я всегда буду разочарован, что меня там не было. Ты, должно быть, был великолепен. Ты кажешься (если называть вещи своими именами) невероятно заведенным этой мыслью, хотя я все еще слишком озабочен, чтобы уделить этому внимание. — Полиция пока не появлялась, — добавляю я, отчасти обращаясь к самому себе. — Я предполагал, что они проведут стандартные допросы всех его арендаторов, но, возможно, и нет. — Возможно. У polizia di stato нет репутации столь же основательного подхода, как у ФБР. — В любом случае, думаю, нам стоит подождать еще несколько недель. Внезапное бегство будет выглядеть подозрительно. — Согласен. — А после… — я делаю многозначительную паузу, но на этот раз нет никаких признаков того, что ты собираешься снова согласиться: невысказанный, но очевидный намек заключается в том, что ты не собираешься покидать Флоренцию, пока Джек здесь. — Ну, думаю, мы можем решить это позже, — добавляю я. Так искушающе было бы попытаться надавить на тебя, но я понимаю, что сейчас у меня нет сил спорить на эту тему. — Безусловно, можем, — отвечаешь ты. — А тем временем я чувствую, что должен извиниться. Мне следовало отнестись к твоим опасениям насчет него серьезнее. — Все в порядке. В любом случае, ты не не воспринял их всерьез. Полагаю, в заблуждение ввело то, что ты услышал все это из вторых рук — если бы ты сам был там, ты бы сразу все уловил. — Да, но ты же сразу все уловил. И мне следовало прислушаться к тебе. — «Неизвестная переменная», — добавляю я с усмешкой. — Иронично, что это оказались мы оба. — Возможно. Хотя все же не совсем неожиданно — в конце концов, нас с тобой не в первый раз насильно соединяют. Я снова улыбаюсь и протягиваю руку, чтобы ткнуть тебя в ногу. — Спасибо, — говорю я. — За что? — За, не знаю… за то, что ты не психанул, наверное, — ты слегка передергиваешься от того, что тебя считают способным на нечто столь плебейское, как «психануть», и мне приходится сдержать внезапный порыв рассмеяться вслух. — Ты понимаешь, о чем я, — добавляю я. — То, что я сделал, было невероятно рискованно. Я нарушил одно из своих же главных правил. — Не то чтобы у тебя был выбор, Уилл. Любой другой вариант был исключен. — О да, несомненно. Даже подозрение, что он знал, кто ты… — Вообще-то, я не это имел в виду. Я имел в виду, что и речи быть не могло о том, чтобы ты подчинился ему… — на несколько секунд ты замолкаешь — как будто не можешь заставить себя даже просто произнести это вслух. — Ты уверен, что с тобой все в порядке? — наконец добавляешь ты. — Вся эта ситуация, должно быть, была глубоко тревожной. — Была. Но да, со мной все в порядке. Ты несколько мгновений смотришь на меня, а затем протягиваешь руку в безмолвной просьбе подойти ближе. К этому времени ты снова лежишь, так что места почти нет, и я несколько неловко переминаюсь у твоих ног, а затем наконец умудряюсь согнуться вдоль края дивана, пока не оказываюсь достаточно близко, чтобы ты мог запустить пальцы в мои волосы. — Mano meilė, — нежно говоришь ты. — Мне претит сама мысль о том, что ты оказался в такой ситуации — невозможно описать, как это злит меня. Если воспоминания об этом начнут тебя беспокоить, я хочу, чтобы ты немедленно рассказал мне об этом. — Не начнут. — У-и-л-л, — отвечаешь ты с ноткой твердости. — Я серьезно: я хочу, чтобы ты мне рассказал. Подобные события часто могут иметь неожиданное долгосрочное воздействие, и ты не непоколебим, что бы ты сам не думал. К тому же, это не первый раз, когда кто-то пытается принудить тебя таким образом. Поэтому, если тебе все же понадобится утешение — когда бы это ни случилось — я намерен быть тем, кто предоставит его тебе. Ты снова замолкаешь, а затем прищуриваешься, явно борясь со злостью на отсутствующего здесь Маттео, наравне с беспокойством о моем предполагаемом психическом напряжении. Тот факт, что ты так редко не способен подобрать слов, в сочетании с твоим инстинктом защищать меня, а не себя, вызывает у меня абсурдные эмоции, и на несколько мгновений я сам замолкаю, просто сидя и глядя на тебя. В целом ты, кажется, почти вернулся к нормальному состоянию. Возможно, немного худее и чуть более вялый, но все равно все ближе к прежнему «я». — Я рад, что тебе лучше, — тихо говорю я. — Я так переживал за тебя. Я ожидаю, что ты начнешь напоминать мне о всех тех случаях, когда ты настаивал, что будешь в порядке, но ты этого не делаешь. — Да, любовь моя, — вот и все, что ты говоришь. — Я знаю. Mylimasis. Я знаю, что ты переживал. Я улыбаюсь, затем нежно убираю твои волосы со лба, прежде чем провести рукой вниз — поглаживая твою скулу, переносицу, нижнюю губу — пока наконец не опускаю голову, чтобы поцеловать тебя. Поцелуй начинается нежно и медленно, почти лениво в том, насколько он расслаблен, но постепенно становится все более жарким, когда я начинаю теряться в ощущениях — как это часто бывает рядом с тобой. Как будто эмоции, которые я годами скрывал, начинают прорываться наружу единым, мощным потоком, и когда это происходит я всегда чувствую себя невероятно беззащитным. Это восторженно — мучительно — и я рад, что ты единственный человек, который когда-либо заставлял меня чувствовать так сильно, так интенсивно, потому что, честно говоря, не думаю, что смог бы вынести эту уязвимость перед кем-то другим, кроме тебя. В ответ ты запутываешься пальцами в моих волосах, а другая твоя рука обхватывает мою шею, и это так приятно — так заземляюще. Ты, кажется, инстинктивно знаешь, когда я начинаю чувствовать ошеломление, и понимаешь, как помочь мне снова почувствовать себя спокойно и уравновешенно — так, как я не всегда могу добиться сам. Другие люди, если бы я вел себя так, вероятно, начали бы раздражаться или нервничать, за чем последовало бы неизбежное хмурое выражение: «Что, черт возьми, с тобой не так?», которое я за все эти годы так хорошо научился распознавать. Но не от тебя. Никогда с тобой. Я трачу несколько мгновений, пытаясь успокоиться, прежде чем наконец отстраниться и посмотреть на тебя. Ты улыбаешься мне, легко и ласково, и я снова глажу твои волосы, а моя свободная рука начинает двигаться вниз, медленно исследуя и лаская, пока не добирается до твоего паха и не проверяет, тверд ли ты. Ох… да, блядь, ты определенно возбужден. Учитывая, каким измученным ты выглядишь, я не совсем ожидал этого. Я медленно провожу ладонью по всей длине твоего члена сквозь шелк халата, дожидаясь, пока не услышу, как сбивается твое дыхание, прежде чем протянуть руку и начать медленно развязывать пояс. — Ты уверен, что хочешь этого? — спрашиваю я. Мой голос необычайно нежен — тот мягко успокаивающий тон, используя который с тобой в обычной ситуации, я бы чувствовал себя нелепо. — Ты не слишком устал? Это, конечно, бессмысленный вопрос, потому что даже если бы ты устал, ты бы ни за что в этом не признался. Соответственно, твой единственный ответ — снова улыбнуться, закрыть глаза и выгнуть спину к моей руке. — Боюсь, я не смогу приложить достаточно усилий, — отвечаешь ты. — Тебе придется сделать большую часть работы. — Конечно, — теперь я глажу твою грудь другой рукой: в ощущении твоих мышц под шелком есть что-то неожиданно чувственное. — Только подожди минутку. Я целую тебя в лоб на прощание (а затем еще раз, чтобы извиниться за то, что бросаю тебя), затем мчусь в спальню за смазкой, прежде чем снова спуститься вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, одновременно сбрасывая с себя одежду. Этот энтузиазм смущает, но я никак не могу успокоиться, хотя и знаю, что почти наверняка потом пожалею об этом. В конце концов, кажется, будто прошла целая вечность с тех пор, как мы занимались сексом — такими темпами я, вероятно, не продержусь и пяти секунд. Когда я возвращаюсь, ты все еще лежишь на диване, где я тебя и оставил, поэтому я позволяю себе несколько секунд полюбоваться, какой ты чувственный и обольстительный, прежде чем сбросить оставшуюся одежду и медленно забраться на тебя. Это умышленная осторожность, потому что я беспокоюсь, что могу тебя раздавить — и это, признаться, довольно нелепо, ведь я бы ни за что не смог, даже если бы захотел. Но как бы это ни было бессмысленно, дело в том, что мое желание защитить тебя не угасло настолько, чтобы быть беспечным, и я в итоге все равно упираюсь локтями, стараясь устроиться так, чтобы тебе не пришлось принимать на себя весь мой вес. Наши тела лишь слегка прижаты друг к другу, но ощущение моей обнаженной кожи на твоей почти электризует. Не думаю, что я этого ожидал. Мы не были вместе лишь несколько дней, но эта вспышка ощущений заставляет меня осознать, как сильно я по этому соскучился. Когда ты тоже тихо вздыхаешь, я издаю успокаивающий звук и прижимаюсь губами к твоему лбу. — Вот так, — тихо говорю я. — Ti amo, Ганнибал. Позволь мне позаботиться о тебе. Угол, определенно, не идеальный, но мне все же удается маневрировать смазкой одной рукой, не отстраняясь (и не падая с дивана), пока я наконец не погружаюсь глубоко в тебя и не могу толкнуться бедрами навстречу твоим. Ты тут же раздвигаешь ноги для равновесия, колени плотно прижимаются к моей талии, а затем слегка вздрагиваешь, когда я провожу языком по твоей шее. К этому моменту желание снова погрузиться в твой рот становится непреодолимым, и я так и делаю, представляя, что пробую на вкус звуки, которые ты издаешь, словно они на кончике моего языка: резкие и насыщенные, слегка кисловатые, как цитрус. Поцелуй, кажется, длится часами, но когда мы наконец отрываемся друг от друга, чтобы вдохнуть, я встречаюсь с тобой глазами и совершенно не могу отвести взгляд. Странно вспоминать, как раньше было наоборот. В самом начале я иногда просил тебя вообще не смотреть на меня во время секса — это было слишком интенсивно, близость была слишком подавляющей. Но теперь уже невозможно насытиться, и мы продолжаем смотреть друг на друга, мои пальцы ласкают твое лицо, а другая рука скользит вниз, обхватывая твой член. Он болезненно твердый, уже покрасневший и влажный вокруг головки, и я тихо стону, чувствуя, как он становится толще в моей руке. Боже, в таком виде ты всегда выглядишь невероятно. Запрокинутая голова, приоткрытые губы, чувственный изгиб твоей спины… ты никогда добровольно не покажешь признаков боли, но твое выражение удовольствия, возможно, одно из самых красивых зрелищ, что я видел в своей жизни. Я чувствую, как ты сжимаешься вокруг меня, как твое тело идеально подстраивается под каждое мое погружение и поворот, когда я покачиваю бедрами тебе навстречу. Ты ощущаешься таким тугим и горячим, движения такие плавные и непрерывные, и ты принимаешь каждый толчок моего члена так, что мне кажется, будто я просто должен быть внутри тебя — будто я создан быть там. На несколько секунд я просовываю другую руку туда, где наши тела прижимаются друг к другу — наслаждаясь медленным скольжением по твоему животу; тем, насколько тверды твои мышцы по сравнению с мягкостью твоей кожи, — затем закидываю руку тебе за спину, чтобы вцепиться в твое плечо и притянуть тебя как можно ближе. «Я хочу сделать тебе приятно, — говорю я тебе каждым поцелуем и лаской. — Чего бы ты ни захотел. Нет ничего, чего бы я не сделал для тебя». На моих ресницах начинает собираться влага, но не от грусти. Я чувствую облегчение, изнеможение и немалую долю ошеломления, но в первую очередь я счастлив, и этот намек на слезы — мой способ показать тебе, что я люблю тебя и как я рад, что с тобой все в порядке. Но ты понимаешь, я знаю, что понимаешь. Мне не нужно это объяснять. К этому моменту, кажется, мы оба довольно близки к тому, чтобы потерять контроль над собой: одна твоя рука запутывается в моих волосах, в то время как другая скользит по моей спине, и ты побуждаешь меня двигаться соблазнительной в своей чувственности чередой вздохов. Я все еще изо всех сил стараюсь быть нежным, медленно поглаживая свои бедра — просто мягко скользя в тебя и из тебя — но, блядь, это требует усилий, потому что к этому моменту мое желание становится отчаянным. Ты потрясающий, и ты мой, и ты этим так наслаждаешься… все, что я осознаю, это как сильно я хочу прижать тебя к дивану, а затем наблюдать, как ты задыхаешься подо мной, пока я наполняю твое тело своей спермой. По крайней мере, мне не придется ждать долго, потому что очевидно, что ты тоже близко. Я знаю тебя так хорошо, что всегда могу сказать, когда ты приближаешься к грани — есть что-то в том, как напрягаются твои мышцы, как сбивается дыхание, и одного этого вида и звука всегда достаточно, чтобы подтолкнуть меня к краю. Как и предполагалось, я не выдерживаю долго — хотя, справедливости ради, ты тоже — и когда все заканчивается, я беру с дивана покрывало, чтобы защитно укутать тебя в него. Полагаю, к настоящему времени разумнее было бы перебраться в спальню, однако мне действительно лень двигаться. К тому же, мне нужно еще кое-что тебе сказать, и кажется, что это будет проще, когда моя голова утыкается тебе под подбородок, и нет возможности установить зрительный контакт. За этим осознанием быстро следует укол вины, потому что ты такой мягкий и сонный, что жаль беспокоить тебя. На самом деле, мне хочется использовать это как повод уклониться от разговора, но я знаю, что чем дольше я тяну, тем хуже будет. Я уже слишком долго тянул — дальнейшая отсрочка ни к чему не приведет, разве что сделает объяснения еще более неловкими. И, кроме того, я знаю, что ты сам скоро все выяснишь. Если бы ты проверял новости как обычно, то уже знал бы. — Ганнибал? — осторожно спрашиваю я. — Taip, mano meilė, — отвечаешь ты. «Да, любовь моя»… всегда очаровательно, когда ты так устал и/или в таком блаженстве, что забываешь английский. Но, пожалуй, стоит этим воспользоваться, поскольку я не могу отделаться от ощущения, что как только я расскажу тебе, что у меня на уме, это хорошее настроение может довольно быстро испариться. — Ты слушаешь? — добавляю я. Пауза, твой большой палец касается моей скулы. — Слушаю. Что случилось? — Это насчет Маттео… — отвечаю я и тут же осекаюсь. Объяснение, которым я собираюсь поделиться, в моей собственной голове звучит в высшей степени обоснованным и разумным, но все же есть вероятность, что ты поймешь его неправильно, и теперь, когда настал этот момент, я чувствую, что решительность меня подводит. — Есть кое-что, о чем я тебе не рассказал, — наконец говорю я. — О том, когда я его убил, — ты терпеливо ждешь, я делаю глубокий вдох и тут же выдыхаю: — Я рассказал тебе об оружии. Но-я-не-рассказал-тебе-о-вдохновении. До этого момента твоя рука скользила вверх и вниз по моему плечу, но как только я это говорю, она замирает на месте. Ты невероятно проницателен: почти наверняка ты уже вычислил, что я собираюсь сказать — и, что еще важнее, каковы будут возможные последствия, — но ты все равно не позволишь мне так просто соскочить благодаря тому, что сам заполнишь пробелы. Ты собираешься заставить меня объяснить все самостоятельно. — В моей голове так много убийц, — продолжаю я, почти словно обращаясь больше к себе, чем к тебе. — Я мог бы использовать так много различных разумов. — Так много, — повторяешь ты. Твой голос звучит совершенно холодно и безжизненно. Господи — ты действительно взбешен. — Но ты был очень конкретен в своем выборе, не так ли? Поистине местное влияние. Следует напряженная пауза: очевидно, ты ждешь, что я это озвучу. — Да, — наконец отвечаю я. — Это был Il Macellaio. — Il Macellaio, — ты вдыхаешь воздух так тихо, что это почти шипение. — Можно было бы спросить: почему, при таком крайне обширном выборе муз ты выбрал ту, против которой, как ты знал, у меня будут самые сильные возражения? — Потому что дело не только в тебе, — беспокойство делает меня раздражительным — я изо всех сил стараюсь это скрыть, хотя и не уверен, насколько хорошо получается. — Дело в нас обоих. — Дело, безусловно, в тебе, — резко говоришь ты. — Поздравляю, Уилл. По-видимому, ты умудрился добиться именно того, чего хотел. — Все не так, — я хватаю тебя за руку и чувствую первый настоящий укол тревоги, когда ты отказываешься ответно сжать мою. — Ты же знаешь, что это не так. Ну же, Ганнибал, ты ведешь себя совершенно неразумно. С моей точки зрения, это правда, и ты действительно ведешь себя неразумно, но как только я это сказал, я понял, что совершил серьезную ошибку. Я сразу чувствую, как напрягаются твои мышцы подо мной, и понимаю, что вот оно — то мгновение, когда твой самоконтроль наконец-то дал сбой. Как по команде, ты выпрямляешься, заставляя меня скатиться с тебя и отползти к краю дивана, в то время как ты перемещаешься на другую сторону, словно хочешь, чтобы я был от тебя как можно дальше. Ты позволяешь мне оставить покрывало, но снова натягиваешь халат с той же стальной решимостью, с какой надевают доспехи, и кратчайший взгляд на выражение твоего лица подтверждает, насколько сильно я недооценил твою реакцию. — Ладно, давай оба успокоимся, — говорю я, хотя я сам уже спокоен, и это ты, кажется, готов вспыхнуть. — Слушай, я понимаю, почему ты злишься: ты думаешь, что я сделал это специально, чтобы найти повод работать с Джеком. И ты прав, так и было — но не по той причине, о которой ты думаешь. Я на несколько секунд замолкаю, ожидая, что ты перебьешь меня. Но ты этого не делаешь, и по какой-то причине твоя неподвижность умудряется быть гораздо более угрожающей, чем твой обычный поток слов. — Я знаю, что он будет на связи, — наконец добавляю я в тишине. — Но внедриться в расследование — идеальный способ сбить его с курса. Маттео будет включен в серию Macellaio, и мы никогда не окажемся в центре внимания. Я дал им готового, шаблонного подозреваемого — им не придется искать кого-то еще. А если они решат, что его убили случайно, они не станут тратить много времени на изучение его прошлого, а это значит, возможность обнаружения связи с тобой станет еще более маловероятной, — я снова жду; все еще ничего. Это невероятно обескураживающе, и к этому моменту становится все труднее сдерживать просачивающееся в мой голос раздражение. — Неужели ты не понимаешь? — добавляю я, хотя знаю, что ты можешь понять, просто предпочитаешь не делать этого. — Джек не играет особой роли. Даже если бы он не приехал в Италию, я бы все равно сделал то же самое. Я наблюдаю, как твои глаза начинают прищуриваться, а затем ты слегка наклоняешься вперед. Я давно тебя таким не видел — такое холодно яростное презрение. Я и забыл, насколько тревожащим это может быть. — Позволь мне немного скептицизма, — говоришь ты. — Вот только мне трудно в это поверить. Потому что Джек все же приехал в Италию — и ты мог бы обставить эту сцену как угодно, все равно избежав подозрений. — Нет, не мог бы. Как я мог? Среди ночи: никаких инструментов, никакого снаряжения? Без времени на планирование? Ты тут же поднимаешь руку, призывая к тишине: еще один забытый жест, от которого я невольно вздрагиваю. — Кажется, ты забыл, с кем разговариваешь, — резко говоришь ты, — поэтому, пожалуйста, не трать более нашего времени. Потому что я знаю тебя, Уилл. Я знаю, какой ты находчивый — и, следовательно, мне известно, что если бы ты действительно захотел, то смог бы это сделать, — ты ждешь еще несколько мгновений, а затем бросаешь на меня настолько прожигающий взгляд, что я чувствую, как раскаленный добела жар твоего гнева и негодования разливается по моей коже, словно кислота. — Точно так же, как я знаю, что ты хотел найти повод снова бежать со стаей Джека Кроуфорда, и теперь Маттео предоставил идеальную возможность. — Ты ошибаешься, — тихо говорю я. Потому что, несомненно, так и есть? Твоя уверенность кажется такой мощной по сравнению с моим собственным замешательством, но я все же не могу принять, что все это время стремился к подобному исходу, даже не осознавая этого. Это заставляет меня вспомнить похожее противоречие, которое я испытывал в прежние времена в Америке: бесконечное, грызущее чувство, что более нет четкой границы между тем, где заканчивается ложь, которую я плел для Джека, и той, которую я пытался навязать тебе. Моральность и долг против желания и тьмы. Разум против сердца. Но мне нравится, как звучит это утверждение, поэтому я все равно говорю это еще раз: — Ты ошибаешься, — повторяю я теперь гораздо тверже, чем прежде. — Ничто не имеет для меня такого значения, как ты. Ничто. И это было лучшее, что я смог придумать, чтобы обеспечить нашу безопасность. Слушай, мне жаль — ладно? Ты это хочешь услышать? Я понимаю, что ты разочарован. Но единственная причина, по которой я хочу участвовать в расследовании, — это чтобы направить его по неверному курсу. Вот и все. Это все. Говоря это, я снова тянусь к твоей руке. Я делаю это очень осторожно, в основном потому, что не уверен, как справлюсь с той глубиной отвержения, которую почувствую, если ты меня оттолкнешь. В конечном счете ты этого не делаешь, хотя и не отвечаешь пожатием. Вместо этого ты просто продолжаешь смотреть на меня с совершенно холодным и безжизненным выражением лица, каким, как я помню, ты иногда смотрел на меня в прошлом — до того, как мы научились полностью понимать друг друга. Однако, может быть, это неуместное сравнение — может быть, мы до сих пор не понимаем? Или, по крайней мере, я, по-видимому, не понимаю тебя. Как я могу это сделать, если твоя реакция — доказательство того, насколько глубоко неверно я оценил ситуацию? — Поговори со мной, — наконец говорю я. — Скажи мне, насколько ты зол, если желаешь. Но, пожалуйста, не сиди молча. Ты не подаешь никаких признаков ответа, и я уже почти готов сдаться и сам сказать что-то еще, как вдруг ты одним из своих нервирующе быстрых движений бросаешься вперед, хватаешь меня за подбородок и медленно поворачиваешь мое лицо до тех пор, пока я не вынужден посмотреть тебе прямо в глаза. Хватка не настолько сильная, чтобы причинить боль, но мощь жеста безошибочна, и от неожиданности мое дыхание сбивается. Но даже тогда ты не говоришь, так что я просто сижу, слушая, как колотится мое сердце в ушах, и осознаю, что впервые за бог знает сколько времени я вдруг чувствую страх перед тобой. — Не надо, — резко говорю я. Мой голос звучит натянуто от напряжения, и мне приходится прилагать неимоверные усилия, чтобы сохранять спокойствие и не дать ситуации обостриться еще сильнее. Нет вообще никакой реакции — как будто ты меня даже не услышал. — Отпусти меня, — добавляю я. Твоя единственная реакция — усилившаяся хватка, что служит огромным красным флагом, свидетельствующим о том, насколько сильно ты в действительности зол. — Хочешь знать, что я думаю? — спрашиваешь ты. Я не отвечаю. Часть меня хочет сказать «нет», но я инстинктивно чувствую, что любая чрезмерная грубость или вызывающее поведение только усугубит ситуацию. Не то чтобы это имело значение, потому что ты все равно скажешь. Тебя не волнует, хочу я знать или нет. К этому моменту мне кажется, что твой взгляд практически сверлит меня. Твои глаза очень выразительны. Такие глубокие и непостижимые: яркие кремни цвета темного янтаря. — Я думаю, что ты ждал именно такой возможности, — говоришь ты. — Я почти вижу, как ты собираешь обрывки своего морального возмущения. Всей своей добродетели. Наша близость уже стала неудобной для тебя, не так ли, Уилл? Работа с Джеком предоставляет тебе определенную степень отделения от меня, потому что ты никогда не был готов смириться с тем, насколько мы на самом деле совместимы. Что мы обладаем такой весьма… — ты делаешь почти насмешливую паузу, и когда ты снова заговариваешь, напряжение в твоем голосе заставляет его звучать так, будто он тлеет. — Такой весьма соразмерной порочностью. Ты можешь возвысить себя и наказать меня, и все одним простым действием. Твое решение элегантно, по крайней мере, это я не могу не признать. — Наказать тебя? Что? Нет, это… — Ты хочешь всерьез сказать, что это никогда не приходило тебе в голову? — огрызаешься ты. — Потому что я думаю, что ты уже давно хотел меня наказать. Я думаю, потребность в возмездии сидит в тебе очень глубоко. — Нет, — говорю я. — Дело было не в этом, — я едва осознаю, что отрицаю лишь конкретное обвинение, а не общее, однако нет никаких сомнений в том, что это заметишь. — Я не планировал работать с Джеком, чтобы отомстить тебе. Как… как ты вообще мог такое подумать? — Нет? Но как ты вообще мог подумать, что я буду этим доволен? — Потому что тебя не так-то легко предсказать, — говорю я. Затем я издаю полусмешок, совершенно сухой и безрадостный, потому что все именно так, верно? Никогда не было легко. Даже мне… человеку, известному своей эмпатией и так называемой проницательностью. — Я знал, что тебе это не понравится, но не ожидал такой реакции, — следует пауза, и я повторяю тот же смешок — если это возможно, он звучит еще более неуравновешенно, чем в первый раз. — Я думал, ты оценишь прагматичность этого действия. — Понимаю. Значит, я должен наблюдать, как ты отправляешься к Джеку, а затем утешать себя тем, насколько прагматично твое предательство? — в твоем голосе слышится нечто близкое к презрению, и его интенсивность заставляет меня вздрогнуть, потому что я слышал, как ты говорил так со многими людьми в прошлом, но никогда со мной. Ни разу со мной. — Не обязательно, — говорю я. Теперь в моем голосе больше нет злости. Вместо этого он звучит устало… почти побежденно. — Но за что мне наказывать тебя сейчас? Учитывая, что ты сделал столько непростительного, а я все равно все еще здесь? Господи, все, что ты сделал… — я на несколько секунд замолкаю, борясь с внезапной, сокрушительной волной эмоций, которая, как я знаю, полностью захлестнула бы меня, если бы я позволил. — Не существует наказания, которое могло бы искупить все это, так какой в этом смысл? Не оставалось ничего, кроме как простить тебя. Мои глаза на мгновение закрываются, когда я вспоминаю это: задыхаясь от тьмы в недрах земли, я слышу собственный голос, кричащий в тени: «Я прощаю тебя, Ганнибал». В тот момент отпущение грехов казалось высшей формой мести. Ничего, в чем требовались бы кулаки, ноги или резкие слова, только лишение удовлетворения от содеянного — ведь какое удовольствие от порочности и разрушения, если в конце тебя просто прощают? Это напомнило мне о твоей насмешливой состязательной позиции по отношению к богу в некоторых из наших ранних разговоров, и о том, насколько логичным вдруг стало твое желание верить в мстительного Всемогущего. В конце концов, бросание вызова и противостояние богу — вот высшее развлечение дьявола. И дьявол аналогичным образом чувствовал бы себя обманутым прощением. Я делаю успокаивающий вдох, а затем наконец открываю глаза, чтобы посмотреть тебе прямо в глаза. — Итак, оно у тебя есть, — говорю я очень тихо и напряженно. — С чего бы мне сейчас утруждаться? Я не совсем могу интерпретировать твое выражение лица (грусть, гнев — это может быть что угодно), и я снова поражаюсь, насколько радикальной стала эта смена ролей. Я, борющийся за то, чтобы быть успокаивающим голосом разума, в то время как ты — тот, кем овладели эмоции. — Даже если бы я это принял, — наконец отвечаешь ты, — это не изменило бы твоей непременной невероятной готовности истязать себя ради Джека Кроуфорда каждый раз, когда он тебя об этом просит. Это твоя страсть, не так ли, Уилл? Но знаешь ли ты, что изначально означало слово «страсть»? Оно означало страдание. Вот почему ученые говорят о Страстях Христовых и святых: трансцендентность и откровение через силу собственных страданий, — ты снова замолкаешь, затем на мгновение усиливаешь хватку на моем лице, в то же время глубоко вдыхая, словно пытаясь вдохнуть меня. — Хочешь услышать, в чем моя страсть? Сказать тебе? Я не отвечаю — в этом нет нужды. Я уже знаю, что ты скажешь. — В тебе, — продолжаешь ты. Твой тон немного пугает своей интенсивностью, и это не столько похоже на признание в любви, сколько на обвинение. — И теперь мне приходится страдать из-за этого. До того дня, как наши пути пересеклись, у меня не было причин для страха. Представь себе, Уилл — всю мою взрослую жизнь, всецело свободную от страха. Но теперь он есть. Это наследие, которое ты мне оставил, потому что я боюсь потерять тебя. Ты утверждаешь, что для меня нет достаточно сурового наказания, но, думаю, ты не хуже меня понимаешь, что это не совсем правда. — Ты меня не потеряешь, — тихо говорю я. — Но и контролировать меня ты не можешь — и ты должен это понять, — затем я делаю еще один, более глубокий вдох, смотрю тебе прямо в глаза, и мой голос становится жестче. — Поэтому. Отпусти. Меня. Прямо сейчас. Я не буду повторять. Подтекст подразумевает, что я готов сражаться с тобой, если понадобится, но ты все же не убираешь руку — а я не предпринимаю попыток заставить тебя. «Неудержимая сила сталкивается с неподвижным объектом», — дико думаю я. Понятия не имею, что произойдет. Каждый мой рефлекс кричит мне о необходимости отплатить тем же, даже если я обречен на поражение — просто потому, что мысль о пассивной капитуляции противоречит всем моим убеждениям о себе. Однако, возможно, в этом и заключается часть проблемы. Сражаться с тобой — это, по сути, сражаться с собой, и даже после всех этих лет подбрасывания монеты я все еще не до конца уверен, какой стороной она приземлится. Краем глаза я вижу, как твои пальцы на твоем колене начали нетерпеливо подрагивать. Это тот беспокойный, суетливый жест, который крайне необычен для тебя, и у меня есть мощное ощущение, что ты, возможно, хочешь потянуться и обнять меня, но сдерживаешься. Хотел бы я, чтобы ты это сделал — хотел бы я, чтобы ты покончил с этим. Сам я не знаю, как это сделать. Вот только в итоге это не имеет значения, потому что я вдруг слышу глухой вой своего телефона: выпавший из кармана брошенных на пол джинсов, и лежащий всего в нескольких футах от изножья дивана. Ни одному из нас даже не нужно поворачивать головы, чтобы увидеть, что звонит Джек — достаточно лишь мимолетного взгляда — и я сразу же слышу собственный громкий вздох. В том факте, что это именно он, есть какая-то особенно извращенная ирония, но на самом деле именно символизм имеет большее значение, чем что-либо еще. Обычно ты любишь символы. Иронию, метафоры… в иных обстоятельствах это была бы та ситуация, которой ты бы активно наслаждался. Конечно, я знаю, что мне имеет смысл ответить. Это было бы правильным поступком — мощным знаком независимости и доказательством того, что когда я сказал, что не отдам тебе свою свободу, я имел в виду именно это. Однако это также означало бы отвергнуть тебя, а я не знаю, как сделать и это. Всегда так было, я никогда не знал, как… я даже не знал, как попытаться. Даже смертельное падение в Атлантику не могло избавить от ощущения, что нам придется вместе либо подниматься, либо тонуть, потому что к тому моменту я уже не мог представить себе версию своей жизни без тебя. Когда настал момент, я не мог даже уничтожить тебя, если только это не означало бы уничтожить и себя. Так что, в конечном счете, это еще один вариант того же мучительного изнуряющего выбора, который был всегда — и который, даже после всего, что я сделал, так и не казался полностью определенным: пора выбирать сторону.
