Седьмое чувство / The Seventh Sense

За столом напротив Зеллер пристально смотрит в меню, затем наклоняется, чтобы посоветоваться с Прайсом, и снова возвращается к меню. Этот процесс (пристальный взгляд-наклон-обсуждение) повторяется еще несколько раз, а я просто сижу и наблюдаю за ними, лениво переводя взгляд с одного на другого, словно на теннисном матче. Кажется немного символичным, что они сидят рядом, а я один — и между нами целая полоса пространства, хотя я не делал этого умышленно. Больше всего меня поражает то, насколько мало они изменились с тех пор, как я видел их в последний раз. Это удивительно, правда: какая бы зловещая сила старения ни коснулась Джека, она явно не затронула их. На самом деле, мне бы хотелось, чтобы они все же выглядели немного иначе. Это могло бы усилить чувство ментальной отчужденности, учитывая, что физическая не работает так, как должна. В идеале я хотел бы чувствовать себя спокойно отстраненно — присутствующим, но отсутствующим — но вместо этого их удовольствие от встречи со мной в сочетании с их полной неосведомленностью становится серьезным напряжением. Словно я какой-то пришлый загрязнитель, пришедший осквернять атмосферу своей негативной энергией. Нечто, зараженное тобой. Зеллер переворачивает страницу и возобновляет процесс «взгляд-обсуждение» еще более энергично, чем прежде, поэтому я пользуюсь моментом их отвлечения, чтобы быстро проверить телефон. Я регулярно делал это все утро, хотя и знаю, что это совершенно бессмысленно, ведь телефон лежит рядом, и я бы услышал его звонок. Но я все равно это делаю, однако ничего нового не вижу, прежде чем поддаться искушению и отправить короткое сообщение, чтобы сказать тебе, что все хорошо. Затем я начинаю беспокоиться, что это звучит слишком кратко, поэтому добавляю еще одно, уведомляющее, что я тебя люблю и мы скоро увидимся. — Что такое polpette? — спрашивает Зеллер. Прайс делает глоток вина, а затем наклоняется, чтобы самому изучить меню. — Тестикулы, — отрывисто отвечает он. У Зеллера от смятения приоткрывается рот, а я нажимаю «отправить» и небрежно кладу телефон на скамейку. — Нет, это не так, — говорю я. — Это просто обычные фрикадельки. — Ну, что бы это ни было, просто поторопись и сделай заказ, — добавляет Прайс. — Потому что жизнь коротка и драгоценна, и Микеланджело, вероятно, потратил меньше времени на то, чтобы вырезать «Давида», чем ты тратишь на выбор обеда. Уилл, мы вчера видели «Давида». Должен сказать, это было немного разочаровывающе. — Вообще-то… — начинает Зеллер. — И говоря о Микеланджело, — продолжает Прайс, который явно воодушевляется своей темой, — кто-нибудь из вас, бескультурных парней, знал, что он возмутил бесчисленных историков искусства, нарисовав в Сикстинской капелле скрытые гениталии? Нет, конечно же, вы не знаете, — продолжает он, прежде чем я или Зеллер успеваем подтвердить или опровергнуть. — Но я могу вас заверить, что он это сделал, потому что я прочитал все об этом "Galleria dell'Accademia". И когда один из местных кардиналов его достал, Микеланджело нарисовал и его, вместе со змеей, пожирающей его гениталии. Вот так, Брайан — как тебе такая тематическая отсылка? Как будто Вселенная намекает тебе, чтобы мы с Уиллом прекратили наши страдания и заказали твои спагетти с тестикулами, pronto. — Pronto — это испанское слово, — угрюмо говорит Зеллер. — Уилл, ты знаешь, что возьмешь? — Конечно, знает! — почти визгом отвечает Прайс. — Он знает, вероятно, уже несколько часов. — Все в порядке, — говорю я. — Не торопись, — Зеллер бросает на меня благодарный взгляд, а я снова быстро смотрю на экран телефона: все еще ничего. — Итак, я слышал, ты познакомился с чарующей мисс Старлинг, — продолжает Прайс, начиная намазывать масло на толстый ломтик чамбеллы. — Тет-а-тет в местном ресторане, по-видимому? Очень мило. — Где ты это слышал? — осторожно спрашиваю я. Как только я спрашиваю, Прайс откусывает огромный кусок хлеба, а это значит, что мне приходится сидеть и ждать, пока он не прожует и не проглотит все, прежде чем наконец получить ответ. Его брови все время шевелились, хотя не совсем понятно, то ли это помогает пищеварению, то ли это просьба о терпении. — От Джека, — наконец отвечает он. — О, ясно, — говорю я, — ладно, — это звучит логичнее: невозможно представить, чтобы Клариса описывала это в столь интимных формулировках, но история, пропущенная через Джека, объясняет приукрашивание повествования. Несомненно, к тому времени, как Прайс передаст ее еще нескольким людям, произошедшее превратится в полноценное свидание. — Тебе следовало пригласить ее сегодня, — крайне небрежно добавляет Прайс. Я пожимаю плечами и делаю еще один глоток воды. — Приглашал, — говорю я. — Она не захотела. На самом деле, втайне я испытал облегчение — хотя в тот момент позвать ее все же казалось правильным. Мне кажется, что отказ был также и тактическим: она не хотела вызывать враждебную реакцию других стажеров из-за возможных признаков фаворитизма, в то время как единственным вознаграждением был бы несущественный обед. С другой стороны, я убежден, что если бы это была рабочая встреча, она бы пошла. Понимание того, когда нужно выходить за рамки, а когда стоит воздержаться, говорит о хорошем знании офисной политики, что должно помочь ей в долгосрочной карьере. Я никогда не утруждал себя обучению этому навыку, но все же уважаю дисциплину в других. — Жаль, — мягко говорит Прайс. — Но не бери в голову. Уверен, будет много других возможностей. — Других возможностей для чего? Ты говоришь так, будто пытаешься нас свести. — И что в этом плохого? — возражает Прайс. — Я бы предположил, что она тебе как раз подходит. — Едва ли, — резко отвечаю я. — Она совсем не в моем вкусе, — как только я это говорю, меня охватывает легкое чувство вины, словно я намекаю на ее ущербность в том или ином смысле, хотя на самом деле все наоборот. — Для начала, я слишком стар для нее, — добавляю я уже спокойнее. — Это как если бы она встречалась со своим отцом. — Думаю, это преувеличение. Максимум ты мог бы быть ее старшим братом. — Ага, и это гораздо лучше. — Ну, судя по всему, ее отец умер, когда она была еще юной, — размышляет Прайс. — Полагаю, люди в такой ситуации часто тянутся к человеку, заменяющему фигуру отца, так что, может быть, она не будет против? — он делает паузу, а затем бросает на меня пристальный взгляд. — Я заметил, что ты неплохо справился с ее поклонником сегодня утром. Как настоящий сторожевой пес. — Вообще-то, она сама справилась с ним, — сердито говорю я. — А он вел себя с ней совершенно неподобающе, что еще мне оставалось делать? Стоять и подбадривать его? Прайс открывает рот, словно хочет возразить, но, увидев мое выражение лица, слегка хмурится. — Ладно, — говорит он. — Поступай, как считаешь нужным. Но лишь то, что твои интересы не лежат в этом направлении, не значит, что тебе не стоит прилагать усилия. Тебе нужно найти себе милую сеньориту. — Это испанское слово. — Ну, значит, синьора. — Это мужчина. — Ну так заведи себе мужчину, — резко говорит Прайс. — Что угодно, что поможет улыбнуться этому мрачному бородатому личику. Я раздраженно вздыхаю, и Зеллер тут же бросается мне на помощь. — Дай ему передышку, — говорит он Прайсу. — Это не выпускной бал. — Какой ты ужасно сообразительный, Брайан, — с излишним достоинством отвечает Прайс. — Спасибо, что известил меня об этом факте. Но это же город любви… — Нет, это Париж. — …а когда находишься в городе любви, — продолжает Прайс, делая еще один глоток вина, — то нужно веселиться с выбранным партнером. — А откуда ты знаешь, что он этого не делает? — Потому что он выглядит лишь немногим менее трагично, чем когда я видел его в прошлый раз. Зеллер слегка закатывает глаза. — Нет, это не так, он очень хорошо выглядит. Даже Джек так считает. На самом деле, так думают все, кроме тебя. — Просто помолчи, Брайан, — властно говорит Прайс. — И ешь свои тестикулы. — Это не тестикулы, — трагическим голосом отвечает Зеллер. — Конечно, это они, — говорит Прайс. — Нет ничего постыдного в том, чтобы признать это. Я имею в виду — посмотри на них. Все послушно замирают, а затем смотрят на тарелку Зеллера. — Нет, это действительно не они, — говорю я после паузы. — А откуда ты знаешь? — спрашивает Прайс. — Где твой медицинский диплом? — Не хочу тебя расстраивать, но большинству мужчин не нужен медицинский диплом, чтобы узнать тестикулы. К тому же, в меню должно было бы быть написано "frattaglie" или "palle", а это не так. В любом случае, это скорее испанская традиция, в Италии так не делают. — Cojones, — ни с того ни с сего говорит Прайс. Пожалуй, милосерднее было бы позвать официанта и уточнить, но громко спрашивать на своем паршивом итальянском, не имитируют ли фрикадельки тестикулы, — это уже за гранью. Вместо этого я снова проверяю телефон и в очередной раз тихо вздыхаю, видя, что экран все еще упрямо пуст. — Держу пари, ты этого не ожидал, Уилл, — говорит Прайс, который, похоже, окончательно потерял интерес к происхождению пасты Зеллера и вернулся к обсуждению дела. — Но оплаченная поездка в Европу? Едва ли мы бы отказались. Должен сказать, это действительно идеальная работа. Мы даже не несем ответственности за его поимку. Все, что нам нужно сделать, — это появиться, ослепить местных своими знаниями и сразу же вернуться домой. — Ну, дело не только в этом, — говорит Зеллер. — Говори за себя, — отвечает Прайс. — Я превосходен в ослеплении. Если бы мне захотелось, я мог бы указать это в резюме в разделе «Хобби и интересы». — Так что насчет тебя, Уилл? — спрашивает Зеллер. — Насколько вовлеченным ты планируешь быть? — Не особо, — осторожно отвечаю я. — Я здесь скорее в качестве услуги Джеку. И, ну, знаешь… чтобы снова наверстать упущенное с людьми. — Да, уверен, ты ужасно по нам скучал, — жизнерадостно отвечает Прайс. — Особенно в этом городе, из всех возможных мест. Должен сказать, Уилл, я восхищаюсь твоим присутствием духа. Ганнибал пытался убить тебя здесь всего один раз или же два? Следует слегка неловкая пауза. — Как твоя рыба, Уилл? — спрашивает Зеллер. — Выглядит очень аппетитно. — Ага, так и есть, спасибо, — отвечаю я, хотя почти не притронулся к ней. — Как спагетти? Зеллер хмурится и медленно подталкивает вилкой еду с одного края тарелки на другой. — Вообще-то, это вроде как мерзко. — Но ведь, если ты настаиваешь на том, чтобы есть тестикулы, то чего ты ожидал? — как ни в чем не бывало спрашивает Прайс. — В конце концов, мужские гениталии — это не самая привлекательная вещь, независимо от вида. — Полагаю, так и есть, — отвечает Зеллер, который, похоже, уже оставил попытки спорить. — Это не вопрос предположений, — отвечает Прайс. — Они даже близко не привлекательны — и я говорю по опыту, потому что за свою карьеру мне пришлось смотреть на них гораздо больше, чем следовало бы. На самом деле, если вдуматься, они просто ужасны. Похожи на ласку, сжимающую в лапах два набитых мешочка с мусором, — он замолкает, видя, что мы с Зеллером смотрим на него, слегка приоткрыв рты. — Это правда, — говорит Прайс с ноткой торжества. — Не говорите мне, что вам это не приходило в голову. — Мне это никогда не приходило в голову, — возражает Зеллер. — А теперь придет, — самодовольно отвечает Прайс. — Между прочим, не благодари. — Слушайте, хм, я был очень рад вас видеть, — говорю я, — но мне скоро придется идти, у меня встреча. — Ciao, — отвечает Прайс, начиная уничтожать очередной ломтик чамбеллы. — Это «здравствуйте». — Ну, значит arrivederci. — Spero di rivedervi presto, — говорю я не совсем искренне. — Вы потом пойдете в офис? — Да, думаю, мы зайдем еще на несколько часов. Осталось еще много бумажной работы, а Джек завтра вернется. — Хорошо, ну… тогда, может быть, увидимся. — Надеюсь, — отвечает Прайс, откладывая чамбеллу в пользу шумного поедания жареной курицы. — Должен сказать, агент Грэм, ваш вклад в это дело стал неожиданным бонусом. Это как выиграть в убийственную лотерею, даже не подозревая, что мы купили билет. — Прайс прав, — говорит Зеллер. — Здорово, что ты вовлечен. — Прайс всегда прав, — самодовольно отвечает Прайс. — Не во всем, — добавляет Зеллер. — Ты неправ в том, что Уилл измотан, — он поворачивается ко мне и ободряюще улыбается. — Не думаю, что когда-либо видел тебя в настолько хорошем состоянии. Прайс открывает рот, явно собираясь начать спорить, как вдруг все его лицо дергается, а затем застывает от шока. Он шумно сглатывает, проводит языком по губам, затем наконец замечает, как мы с Зеллером смотрим на него, и, по-видимому, приходит в себя с немного смущенным смехом. — Боже мой, — говорит он. — Я знаю, как нелепо это прозвучит, но на секунду мне… мне честно показалось, что я увидел Ганнибала. Зеллер бормочет что-то резкое. — Где? — тут же спрашиваю я, не успев остановить себя. Мой голос в моих же ушах звучит преисполненным напряжения: натянутым и паническим, как у доведенного до грани человека. Полагаю, с точки зрения Прайса и Зеллера, легко предположить, что это от страха — и это действительно так, только не по той причине, о которой они думают. В конце концов, я лучше всех знаю, насколько ты способен пойти на риск быть пойманным, лишь чтобы доказать свою точку зрения. Им кажется, что я боюсь за свою собственную безопасность, но правда в том, что на самом деле меня волнует только твоя. — Уилл, все хорошо, — непривычно мягко говорит Прайс. — Это был не он, — он указывает на окно, явно предлагая мне самому осмотреть улицу. — Наверное, мои глаза обманывают меня. Призраки прошлого, как говорится. Джек говорил о нем вчера, и, должно быть, это посеяло свое семя. — Уилл, ты в порядке? — спрашивает Зеллер. — Ты выглядишь немного… — он делает небольшую паузу, явно пытаясь быть тактичным. — Немного напуганным. — Все нормально, — я замолкаю и слегка пожимаю плечами. — Просто мысль о том, что он здесь… Понимаете? — Его здесь нет, — твердо говорит Зеллер. — Прайс просто с ума сошел, вот и все. Любой, кто хоть что-то знает, считает, что Ганнибал уже мертв. — Ну, официально нет, — задумчиво отвечает Прайс. Зеллер бросает на него раздраженный взгляд. — Ну и что? Даже если это не так, он, может быть, и безумный, но не глупый. Что может быть настолько важным, чтобы он пошел на такой риск? Приехать в город, в котором сейчас половина отдела бихевиористики — для этого он должен быть совсем не в своем уме. Я слабо улыбаюсь, бросаю на стол несколько купюр, чтобы оплатить счет, и встаю. — Ага, — вот и все, что я говорю. — Наверное, должен быть.

***

Я ловлю себя на том, что когда наконец добираюсь домой, открываю дверь очень осторожно и настороженно — не так, будто я там живу, а скорее как посетитель, прокравшийся без разрешения. Это виноватое и скрытное действие — и, если говорить прямо, это совсем не то, как должны вести себя люди, поступившие правильно. Вместо этого мне следовало бы расхаживать по дому, расправив плечи и подняв голову, до краев наполненным добродетельным удовлетворением. Только это не так (далеко не так), потому что трудно найти настоящее удовлетворение в том, что я сделал, когда это правильно для меня, правильно для нашей безопасности, но совершенно неправильно для тебя. Нигде нет ни единого признака тебя, и, осмотрев все твои обычные места, я уже почти сдался, прежде чем появился порыв проверить другое, маловероятное — а именно, мою комнату на верхнем этаже. Признаться, это скорее последняя надежда, чем я действительно предполагаю, что ты там будешь, но, как только я толкаю дверь — вот он ты. Ты смотришь в окно, совершенно неподвижный и настороженный, что в последнее время тебе очень свойственно. Будь это кто-то другой, я бы сказал, что ты угнетен, но ты не переживаешь подавленное настроение так, как другие. Скорее похоже, что ты… смирился. Проблема в том, что я знаю, что в основе всего этого не столько грусть, сколько гнев, но когда я спрашиваю, ты отказываешься развивать эту тему, и я никак не могу заставить тебя довериться мне, если ты сам этого не хочешь. Сколь невысказанный, столь и очевидный факт, что если бы ты сдержал слово и согласился уехать, когда я просил, ничего этого не случилось бы, но, само собой разумеется, ты ни за что не захочешь это признать. В обычной ситуации ты бы не вошел сюда без разрешения, но прямо сейчас я не могу заставить себя высказать тебе это, поэтому просто подхожу к тебе сзади, приблизившись достаточно, чтобы обнять за плечо и прижаться лбом к твоему. — Привет, — мягко говорю я. — Как дела? — ты не отвечаешь, и тишина ощущается как огромный упрек, несмотря на то, каким обманчиво спокойным и умиротворенным кажется выражение твоего лица. Я жду еще немного, а затем снова бодаю тебя лбом. — Хочешь услышать, как все прошло? На несколько мучительных мгновений мне кажется, что ты собираешься меня игнорировать, и я пытаюсь придумать, как продолжить, чтобы не вызвать спор, когда ты слегка наклоняешь голову, давая понять, что слушаешь. — Если ты хочешь рассказать, — отвечаешь ты, — то я не возражаю против того, чтобы выслушать. — Да, — осторожно говорю я, — но хочешь ли ты знать? Нет смысла тебя утомлять, если ты незаинтересован. — Ты меня не утомишь. — Это возможно, — говорю я. — Я даже не видел Джека — он весь день был на совещании с местным начальником полиции. Я провел большую часть времени с его оперативной группой, а потом пообедал с Прайсом и Зеллером. — И как это было? — Обед или встреча? — И то, и другое. — Встреча была продуктивной — я уверен, что смогу убедить их принять Маттео в качестве жертвы Il Macellaio. А обед был напряженным. — Почему? — Мне было неуютно видеть их после столь долгого перерыва. Как будто я играл какую-то роль. — Но так и было, — отвечаешь ты. Обычно именно такие вещи гарантированно вызывают твой интерес: двуличие и уловки, особенно когда речь идет обо мне. Однако на этот раз твой голос звучит вяло и монотонно. — Вся цель твоего пребывания там — играть роль. — Знаю, — говорю я устало. — Я знаю, что это так. Просто мне не понравилось. Теоретически этот ответ должен тебя порадовать, учитывая твою одержимость моей потенциальной сменой стороны, но все, что ты делаешь, — это слегка пожимаешь плечами, как бы спрашивая: «А чего ты ожидал?» Мне приходит в голову, что ты, возможно, гадаешь, не играю ли я какую-то роль прямо сейчас: что на самом деле для меня было будоражаще снова оказаться в «Хорошей команде», и я просто притворяюсь, что мне это не понравилось, потому что, как мне кажется, ты хочешь услышать именно это. Сложно придумать, что еще сказать, чтобы убедить тебя — такое ощущение, будто у меня закончились слова. С моей точки зрения, это решение чисто практическое, и есть лишь ограниченное количество способов сказать: «Я хочу предотвратить нашу поимку», прежде чем это начнет звучать неискренне просто из-за повторения. Полагаю, я мог бы попробовать извиниться еще раз, но и этого мне не хочется. Отчасти потому, что я уже извинился — много раз — но в основном потому, что я не считаю, что сделал что-то неправильно, и проявления вынужденного раскаяния начинают меня утомлять. — Это ненадолго, — наконец добавляю я. — Я уже достиг большего, чем ожидал. Как только я буду уверен насчет Маттео, я брошу все это. Скажу Джеку, что заболел. Ты в ответ снова опускаешь голову, но все же не отвечаешь. Полагаю, тебе и не нужно — я уже дважды рассказывал тебе свою версию плана, и ты и тогда не выглядел особенно убежденным. Я вздыхаю и снова легко бодаю тебя лбом. — И еще одно, — добавляю я. Я изо всех сил стараюсь говорить небрежно, но не уверен, насколько это убедительно. — Ты сегодня не выходил… правда? Ты резко оборачиваешься, не сводя с меня глаз, медленно моргая, словно кот. Ты так долго оставался в одном положении, что я не до конца был готов к твоему движению, и в том, как ты это делаешь, есть что-то отчетливо нервирующее. Сам того не желая, я чувствую, как слегка отстраняюсь от тебя. — И куда же я должен был пойти? — спрашиваешь ты. Я шумно сглатываю. — Прайс подумал, что видел тебя на улице, — отвечаю я. — Потом он сказал, что ему показалось. Вот только… — Только что? — Только я задавался вопросом. — Ты имеешь в виду, что я за тобой шпионю? — спрашиваешь ты. — Ты об этом спрашиваешь? Совершенно очевидно, что ты предпочитаешь не отвечать на вопрос, но это твоя обычная стратегия, и она не подразумевает ничего конкретного. Может быть, ты шпионил, а может быть, и нет — невозможно узнать наверняка, и если ты не захочешь мне рассказать, вытянуть из тебя все равно ничего не получится. В конце концов, я решаю выбрать такой же уклончивый ответ. — Ты можешь делать все, что пожелаешь, — говорю я. — Только береги себя. Пожалуйста, Ганнибал… Не делай ничего… — я готов сказать «безрассудного», но намеренно сдерживаюсь, потому что это слово никогда тебе не подходило. — Не делай ничего, что подвергало бы тебя риску. — Почему? — с ноткой раздражения спрашиваешь ты. — Потому что Джек представляет для меня такую значительную угрозу? Часть меня хочет огрызнуться, что Джек — один из немногих, кто когда-либо сражался с тобой и выжил (и сделал это дважды), но я знаю, что тебя бы это очень обидело, и нет смысла провоцировать тебя больше, чем нужно. — Да, — просто отвечаю я. — Ты же знаешь, что это так. Когда за ним стоит половина полиции города — да, он представляет угрозу. Некоторое время ты молчишь, и я всерьез беспокоюсь, что ты вот-вот потеряешь самообладание, как вдруг ты отвечаешь нечто настолько несвязное, что мне кажется, будто ты специально это делаешь, чтобы застигнуть меня врасплох. — Полагаю, мне следует извиниться, — говоришь ты. — Я нахожусь в твоей комнате без разрешения. Я резко и немного нетерпеливо выдыхаю сквозь зубы. — Все в порядке, — отвечаю я. — Ты же знаешь, я не против. — Нет? Но, возможно, тебе стоит. Я вторгаюсь в твое личное пространство. — Если бы меня это так волновало, я бы запер ее. — Неужели? — говоришь ты. — И как ты оцениваешь свой успех — как думаешь, будет ли столь же легко держать меня подальше от тебя? Я снова хмурюсь, не желая быть втянутым в разговор, который явно идет на двух уровнях, и ты наконец обхватываешь мое лицо обеими руками, проводя большими пальцами под глазами, словно пытаясь разогнать тени. — Полагаю, само собой разумеется, что я сегодня думал о тебе, — продолжаешь ты. — Я провел много времени представляя, что они подумали, увидев тебя. Такого одинокого. Такого доступного… такого готового снова присоединиться к ним. В том, как ты говоришь «доступного», есть нечто многозначительное, и мне кажется, что это намек на то, что все они поверят, будто я одинок, — следовательно, это скрывает твои отношения со мной, но в то же время умудряясь подчеркнуть намек на предложение пожениться, которое я все еще не принял. Но я знаю, что, что бы я ни сказал, ты умышленно неверно это истолкуешь, поэтому в итоге просто молчу. Когда ты в таком настроении, молчание — это безоговорочно лучшая стратегия: оно лишает тебя повода для спора и почти всегда является самым быстрым способом завершить конфликт. В то же время обратная сторона в том, что это требует огромного самообладания, потому что желание возразить тебе порой может быть непреодолимым. Следует очередная пауза, и ты продолжаешь смотреть на меня. Ты должен понимать, что мое молчание намеренное, а это значит, что ты скоро положишь этому конец (чем бы это ни было на самом деле). — Странное дело, Уилл, — наконец добавляешь ты. — Твоя способность мучить меня не имеет себе равных — и так было всегда — но я не могу заставить себя негодовать на тебя за это. — Хорошо, — тихо говорю я. — Потому что я не пытаюсь тебя мучить. Это последнее, чего я хочу. Ты не отвечаешь, и в наступившей тишине я слушаю твое дыхание и не в первый раз задаюсь вопросом, сколько еще пройдет времени, прежде чем это случится — момент, когда твое терпение наконец лопнет. Потому что это непременно произойдет? В конце концов, ничего еще не решено. Не совсем. Ты принял мою настойчивость в следовании моему плану, но лишь потому, что у тебя не было выбора, и хотя я знаю, что ты уважаешь мою ярость и независимость, ты не будешь даже притворяться, что тебе это нравится. Сейчас как будто затишье перед бурей: мне кажется, что ты постоянно сдерживаешься. Думаю, в каком-то смысле ты обеспокоен тем, что может случиться, если мы поссоримся по-настоящему серьезно, поэтому изо всех сил стараешься сдержаться. Как будто мое присутствие заставляет тебя подавлять тот слой ярости, что таится прямо под поверхностью. — Знаешь, Уилл, впервые я обнаружил для себя то, о чем мог искренне тосковать, был день, когда я обнаружил тебя, — наконец добавляешь ты. — И все же моя потребность обладать тобой обременена противоречиями. В разное время и по-разному она шла вопреки осмыслению, суждению, душевному спокойствию или свободе выбора, надежде, счастью или удовлетворенности… даже моему собственному восприятию себя. В твоем голосе есть что-то, что заставляет меня вздрогнуть, на мгновение пробуждая воспоминание о разговоре многолетней давности: другая версия тебя разговаривает с другой версией меня. «Мое сострадание к тебе неудобно…» Я смотрю на тебя, не говоря ни слова, а ты усиливаешь хватку, а затем наклоняешься еще ближе до тех пор, пока твои глаза не смотрят прямо в мои — пылкие и гипнотические, как раскаленные кремни. — Меня никогда и ни к кому не тянуло столь неистово, как к тебе, — тихо продолжаешь ты. — Но хотя какая-то часть меня сопротивляется этому и пытается сохранить независимость, утрата тебя, без сомнения, невообразима, и я бы предпочел быть преследованным твоим образом и сходить с ума от воспоминаний о тебе, чем не иметь тебя вовсе. Я одновременно убийца и мученик своей собственной преданности. Ты… любовь всей моей жизни, на всю жизнь и на все, что последует после, — следует еще одна пауза, во время которой мы словно вдыхаем друг друга, прежде чем ты наконец наклоняешься еще ближе и добавляешь голосом невероятной интенсивности: — Никогда не пытайся покинуть меня, Уилл. В твоей интонации есть нечто, что кажется мне глубоко зловещим, однако трудно сказать, почему именно. Это не похоже на угрозу. Скорее, дело в ее серьезности. Суровости — как будто на кону что-то смертное — и на мгновение мне вспоминается проповедник из моего детства в родном городе, который нараспев читал отрывки из Ветхого Завета, пока я ерзал рядом с отцом на церковной скамье: «Ибо господь, бог твой, который среди тебя, есть бог ревнитель; чтобы не воспламенился гнев господа против тебя…» — Зачем бы мне это делать? — вот все, что я наконец спрашиваю. — Действительно, зачем? — сухо говоришь ты. — И все же ты можешь решить, что у тебя есть на то свои причины. — Нет, — отвечаю я как можно тверже. Ты не реагируешь, но я почти вижу, как твои слова повисают в воздухе, словно маленькие призраки: «Точно так же, как в прошлый раз. Помнишь, Уилл? Тогда ты предал меня и разбил мне сердце. Я дал тебе редкий дар, но ты его не захотел…». — Я бы не стал, — добавляю я столь же твердо. — Не смог бы. Ничто не заставило бы меня. Очередная пауза, а затем: — Ничто, — повторяешь ты тем же ритмичным голосом. — Ничто — это просто отсутствие чего-то. Это не отменяет того, что нечто все еще существует. Мы увидим, не так ли? Возможно, это принятие желаемого за действительное, но даже сейчас я не могу поверить, что ты говоришь серьезно. В конце концов, я простил тебе столько предательств — кажется невозможным, что ты все еще так зациклен на моем единственном. Все, что случилось, все, что мы сделали… как это проявление сомнения может быть по-настоящему искренним? Ты не можешь действительно считать так. Не можешь ведь? В этот момент я как будто забываю, насколько искренен мой конфликт по поводу нашего будущего — и что тебе это также известно — или что становление следующей версией себя не означало полной утраты того человека, которым я когда-то был. На самом деле, это, возможно, и является самым значимым. Я провел так много времени, застряв между тобой и Джеком, но так и не узнал, как обязательство и страстная любовь могут сливаться воедино, или даже как можно попытаться выбрать между ними. Эта идея выбора кажется мне уместной, и теперь я хмурюсь, обдумывая эту концепцию. Казалось, что той ночью на краю утеса я сделал окончательный выбор, но ты всегда лучше меня осознавал, как меня преследует призрак моего прежнего «я» — такого далекого, но в то же время всегда такого близкого. С другой стороны, твой выбор был еще яснее: взять мои способности и склонности и переделать их в ту версию меня, которая будет готова разделить с тобой свою жизнь. Ты также хорошо справился с этой задачей — не могу не признать. Мое «я» всегда было таким изменчивым и нестабильным, неспособным устоять перед твоим желанием навязать мне новую идентичность, которая лучше соответствовала бы твоим прихотям и предпочтениям. Ты словно препарировал меня со всей своей привычной капризностью и точностью, и это означало, что ты изо всех сил старался разрушить так много того, что я привык о себе думать: мою пассивность, мою отстраненность, мою нежность ко всем, кто не является тобой… даже мою сексуальность. Но ты никогда не признавал одного — моей потребности вырвать мое собственное Становление у тебя, и взять его под контроль — просто потому, что я знаю, что если я этого не сделаю, то любое изменение, которое я когда-либо совершал, перестанет быть преображением и станет насильственным уничтожением. На самом деле, это будет не изменением, а захватом — чем-то, полностью принадлежащим и скоординированным тобой. Это также одна из нескольких ироний нашей нынешней ситуации, потому что если бы это когда-либо произошло, было бы действительно невозможно не покинуть тебя. Ты так зол на меня за то, что я сопротивляюсь твоим желаниям относительно Джека, но одна из главных причин, по которой я это делаю, заключается в том, что единственный способ остаться с тобой — это оставаться верным себе. При этой мысли я чувствую, как хмурюсь еще сильнее, внезапно осознавая, откуда берется твое негодование. Но невозможно объяснить тебе то, чего ты не хочешь слышать — и только тогда, когда ты уже ушел, я осознаю, что когда ты упомянул Джека как угрозу, ты не имел в виду по отношению к тебе. Как сказал Зеллер? «Что может быть настолько важным, чтобы он пошел на такой риск?» Ты позволил мне думать, что остаешься здесь из-за своей гордыни и неудовлетворенной вендетты, но теперь я знаю, что это не так. Полагаю, я подозревал это, но твоя реакция на смерть Маттео неопровержимо это доказывает. Твоя вражда с Джеком почти случайна — важно то, что представляет собой Джек. Потому что ты хочешь уничтожить не угрозу твоей свободе, а угрозу твоему счастью. Или, что еще важнее, значение имеет угроза, которую Джек представляет для меня — и то, что он единственный оставшийся человек, который может быть способен заставить меня изменить свое мнение о самом себе и покинуть тебя.