Седьмое чувство / The Seventh Sense

В конце концов мы остаемся на кухне. Кажется, что это происходит по обоюдному согласию, хотя все же ощущается противоречием в том смысле, что это невероятно разочаровывающее место для выяснения отношений, но при этом умудряющееся быть самым подходящим из всех возможных. По крайней мере, оно подходящее для нас. Для тебя оно определенно подходящее. Готовка. Убийство. С твоей точки зрения, и то, и другое — способ превратить необходимость в искусство. И то, и другое заслуживает равной самоотдачи, творческой изобретательности и страсти, и ты будешь работать с любым из них так же, как художник работает с масляными красками и палитрой: трудясь на благо красоты, чтобы взять прискорбно скучное и преобразить его в нечто обновленное или провокационное — в конечном счете придать смысл банальному и обыденному. А меня ты бы тоже включил в этот список? Полагаю, возможно, да. Еще один страстный проект — еще один объект, который нужно преобразить. На самом деле, если сформулировать это так, то едва ли удивительно, что ты так разгневан. Ты не привык к тому, чтобы твои творения восставали против тебя. Уже совсем поздно, и поскольку никто из нас не включил освещение, единственным источником света является мерцающий ряд свечей. Насыщенность тьмы дезориентирует, и всякий раз, когда луч лунного света падает на пол, мне кажется, будто вокруг меня роятся искривленные силуэты. Прошло лишь несколько минут, но мое воображение уже работает на пределе возможностей, рисуя из них череду полусформировавшихся человеческих фигур: призраков или привидений, которые исчезнут, как только на них попадет свет. Они обладают жутким, удушающим свойством: угольные пятна там, где раньше был цвет, и за ними нет ничего, кроме полосы полумрака и тени — там, где комната исчезает, и мои глаза больше не воспринимают реальность. Единственная константа — это ты, плоть и кровь среди всех этих видений. Ты так близко, что до тебя можно дотронуться, но мне почему-то не хочется — и поэтому я этого не делаю. Даже сейчас ты все еще молчишь, однако я знаю, что скоро заговоришь. Более того, ты к тому же собираешься двигаться — и именно этого я опасаюсь гораздо больше. Это также парадокс (еще один), потому что, хотя я все еще не верю, что ты бы причинил мне боль, вся вера мира не отменяет того факта, что ты способен на это. В конце концов, чего же это на самом деле стоит: моей веры против твоей способности к жестокости? Ты можешь прямо сейчас взорваться яростью, и я этого не замечу заблаговременно, как никогда не замечал в прошлом. Ты можешь броситься на меня, как кобра, твои движения будут ужасно властными, но всегда такими тщательно выверенными. Это были бы те же характерные грация и самообладание, которые ты проявляешь во всем — от одежды до званых ужинов. Готовка… Убийство… Именно в этот момент я осознаю, что круг моих мыслей замкнулся, и что за все это время (как давно мы здесь?) никто из нас не сделал ничего, чтобы нарушить эту натянутую, отвратительную, нервирующую тишину. Возможно, ты думаешь о том же, потому что наконец двигаешь рукой и начинаешь поднимать ее ко мне. По тому, как ты это делаешь, я чувствую, что намерение этого жеста нежное, но я так напряжен и зол, что все же ловлю себя на том, что отдергиваю лицо, прежде чем выйти из зоны доступа. Я даже не собирался этого делать. Это как будто автоматически срабатывает инстинкт самосохранения — словно мышечная память берет верх — но, хотя этот жест и не был преднамеренным, я уже понимаю, что это худшее, что я мог сделать. Потому что совершенно ясно, что ты воспринял это как очередной знак отторжения, и в тебе происходят видимые перемены: выражение твоего лица слегка мерцает, прежде чем полностью закрыться. Поистине тревожно наблюдать за этим: все черты лица сменяются одна за другой, словно маска, пока твое выражение наконец не становится непроницаемо пустым. Несколько мгновений ты не делаешь ничего, лишь откидываешься назад на пятках, очень пристально меня рассматривая и не говоря ни слова. А затем наконец это происходит — ты начинаешь двигаться вперед. У меня тут же перехватывает дыхание — этот звук резкий и панический в полнейшей тишине комнаты. Я не собирался так явно показывать свою настороженность, но теперь, когда настал этот момент, я ничего не могу с собой поделать: в том, как ты идешь ко мне с этим холодным, безжизненным выражением лица, есть нечто глубоко устрашающее. Воспоминание, которое оно пробуждает, настолько мощное, что я даже ловлю себя на том, что опускаю взгляд, чтобы посмотреть, не держишь ли ты нож — вот только уже слишком поздно, и ты так далеко вторгся в мое личное пространство, что я в итоге оказался прижат к стене. В какой-то момент твоя рука обхватила мое лицо, но, как бы тревожно все это ни было, я все еще не могу заставить себя отбиваться. Конечно, я знаю, что мог бы. Ты не обездвижил мои руки — ничто не помешало бы мне ударить тебя, если бы я захотел. Это глупо и самоубийственно, и я почти ненавижу себя за собственную слабость. Но, несмотря на все это, я знаю, что даже сейчас, когда я пригвожден к стене, как одна из твоих жертв, мысль о том, чтобы причинить тебе вред, все еще кажется мне шагом за грань моих возможностей. В конце концов, я выбираю противоположное направление, позволяя своему телу обмякнуть и стать пассивным, а затем жалобно смотрю на тебя из-под волос. — Пожалуйста, — говорю я. Я намеренно добавляю в голос дрожь, преувеличивая существующее беспокойство до тех пор, пока он не звучит так, будто я искренне напуган. — Ганнибал, пожалуйста… ты делаешь мне больно. Когда ты слышишь это, выражение твоего лица идет легкой рябью. Как будто реальность настолько дала о себе знать, что ты осознаешь, что делаешь, и ты тут же отпускаешь меня, прежде чем сделать несколько шагов назад. Я быстро уворачиваюсь в другую сторону, мое выражение лица становится жестче, и я вижу, как ты бросаешь на меня взгляд и осознаешь, что прежняя боязливость была всего лишь игрой. Совершенно ясно, насколько ты зол — ты всегда ненавидел саму мысль о том, что я тобой манипулирую, — но когда ты снова начинаешь двигаться ко мне, я поднимаю руку, чтобы остановить тебя. — Не надо, — говорю я. — Пожалуйста. Не заставляй меня отбиваться, — я все еще держу руки перед собой, словно щит, и теперь медленно заставляю себя опустить их, пытаясь казаться менее враждебным. Ты все так же смотришь на меня, поэтому я колеблюсь еще несколько секунд, а затем пытаюсь поймать твой взгляд. — Пожалуйста, — повторяю я. Невысказанный посыл заключается в том, что я не могу вынести мысли о нападении на тебя, и когда наши взгляды встречаются во второй раз, я вижу, что ты это понимаешь. Надо признать, ты не отстраняешься, но и не выказываешь каких-либо признаков приближения, и я делаю еще один глубокий вдох и провожу рукой по волосам. Я знаю, что с логической точки зрения должен увидеть в твоем поведении нечто ничтожное. Такой злопамятный, такой мстительный… я должен презирать тебя за это. Но я этого не делаю. Даже злоба и мелочность обладают необъяснимой глубиной и достоинством, когда исходят от тебя. — Нам нужно попытаться это исправить, — говорю я, когда кажется, что ты планируешь просто бесконечно молча смотреть на меня. — Я хочу, чтобы ты поговорил со мной, — я собираюсь добавить: «Накричи на меня, если хочешь», но представить, как ты кричишь, настолько невозможно, что даже в качестве риторического выражения это предложение кажется бессмысленным. — Скажи мне, что ты думаешь. Когда я говорю это, твоя голова слегка наклоняется набок. Это такой незначительный жест, но все равно почему-то глубоко тревожный: почти хищный — словно ты оцениваешь меня, прежде чем решить, как лучше наброситься. — Мне сказать тебе, что я думаю? — говоришь ты. — Нет, Уилл, боюсь, правила этой игры иные. Ты и так знаешь, что я думаю. — Нет, — тихо говорю я. — Сейчас мне кажется, что я вообще ничего не знаю. — Нет, — отвечаешь ты с непривычной резкостью. — Напротив — ты знаешь это уже много лет. Ты снимаешь с меня слои с самого первого дня нашей встречи. Если бы во мне все еще оставалась какая-то часть, до сих пор тебе неизвестная, я бы вырезал ее и положил в твои руки. Я открываю рот и тут же закрываю его, потому что это настолько поразительное признание, что я искренне не знаю, как его воспринимать. Я даже не уверен, согласен ли я с ним… кажется таким неправдоподобным, что меня будут считать скрытным, непостижимым, в то время как ты окажешься открытой книгой. Но я знаю, что ты ждешь, что я расшифрую твои слова, поэтому заставляю себя изучать их — разбирая с молчаливой самоотдачей до тех пор, пока наконец не сформирую более ясное представление о том, что ты пытаешься сказать. С кем-то другим это было бы просто, но я никогда не мог интерпретировать тебя так же, как других людей. Никогда. Насколько иной была бы моя жизнь, если бы я оказался способным на это? И все же ради тебя я полон решимости попытаться, и, прокрутив эту мысль еще несколько раз, прихожу к выводу, что проблема, о которой ты говоришь, не столько в том, что ты не можешь меня прочитать, сколько в том, что я не позволяю себе быть прочитанным. На самом деле, я уверен, что дело в этом — это определяющий контраст между нами с тех пор, как мы знаем друг друга. Ты всегда чувствовал себя спокойнее и увереннее в выражении своих эмоций, чем я — от драматичных до тривиальных, и всех, что между ними. По сравнению с тобой я был таким холодным и сдержанным, всегда находил убежище в отрицании или уклонении, и, конечно же, мне потребовалось больше лет, чем тебе, чтобы признать, как сильно я в тебе нуждаюсь. Что еще важнее, ты также никогда не мог полностью предсказать меня и даже сам это признал. Полагаю, это так же верно сейчас, как и тогда: ты можешь кормить гусеницу и шептать в куколку, но то, что вылупится, следует своей собственной природе и находится за пределами твоего влияния. Поэтому, хотя я знаю, что когда много месяцев назад ты говорил мне, что видишь во мне равного, ты говорил правду — точно так же, как я знаю, что ты действительно имел это в виду, когда сказал, что хочешь меня таким, какой я есть, а не как очередную версию себя. Но чего ты не мог учесть, так это повторного появления Джека — как и последовавшее за этим испытание на прочность, которое заставит нас столкнуться с тем, как равенство и независимость формируют совершенно новый тип Становления. Ты все это время молча наблюдал за мной, и, судя по всему, можешь определить по моему выражению лица, когда именно я все понял, потому что ты опускаешь голову в быстром утвердительном кивке. — Таким образом, нет, — добавляешь ты. — Я не скажу тебе, что думаю, потому что хочу услышать это от тебя. Я делаю еще один вдох. — Ладно. Хорошо. Скажи мне, что ты хочешь узнать. — Несколько вопросов, — отрывисто говоришь ты. Следует очередная пауза, твои глаза прикованы к моему лицу, и взгляд настолько бездонный и настойчивый, какого я уже очень давно не видел. Насколько спокойно-смертоносным ты кажешься: умиротворенным и собранным на линии огня, ожидающим моих действий. — Для начала, я хочу услышать, что побудило тебя упомянуть Эбигейл. По крайней мере, к этому я лучше подготовлен, потому что было очевидно, что ты захочешь объяснений. — Потому что иногда я словно чувствую удушение, — говорю я. — И одиночество. Мне кажется, что ты не хочешь, чтобы в моей жизни было что-то еще, помимо тебя. На самом деле, я не просто чувствую это, а знаю, что это правда — точно так же, как знаю твой ответ, потому что это версия того, что ты говорил раньше, когда я бросал тебе подобный вызов. И действительно, ты просто смотришь на меня несколько секунд, а затем отвечаешь: — Единственное, чего я хочу, — это лучшего для тебя. Часть меня жаждет огрызнуться: «И ты считаешь, что ты — единственное, что является для меня лучшим?», — но я не уверен, что смогу сделать это так, чтобы не показаться излишне враждебным. К тому же, едва ли этот вопрос требует ответа, ведь, конечно же, именно так ты и думаешь. Ты считаешь себя лучшим чертовым событием, что со мной случалось, и вся твоя стратегия сводилась к тому, чтобы просто сидеть и ждать, пока я сам это осознаю. — Ну ладно, — отвечаю я, заставляя себя говорить как можно спокойнее. — Уверен, ты действительно имеешь это в виду. И, конечно же, я сам так считаю, иначе зачем бы я здесь был? Но тогда почему ты не можешь принять, что я не собираюсь уходить? Почему ты продолжаешь негодовать из-за того, что я хочу делать свой собственный выбор? Когда это сформулировано подобным образом, я не могу не чувствовать, что это звучит довольно плаксиво и с жалостью к самому себе, но я всегда был более скуп на слова, чем ты. Мне не хватает терпения на замысловатые метафоры и аналогии, которые так искусно сформулированы, но при этом прекрасно вводят в заблуждение. Мой язык, как и многое другое во мне, тяготеет к простоте и точности — и в данном контексте я не могу не чувствовать, что это хорошо, ведь, несомненно, один из нас должен прямо говорить то, что имеет в виду? Хотя, возможно, это также еще одна часть проблемы. Я, лаконичный, но столь многое скрывающий — и ты, разъясняющий, но в основе своей раскрывающий. Некоторое время ты продолжаешь смотреть на меня, а затем наконец делаешь еще один шаг назад. Ты сделал так, чтобы обе твои руки были на виду — как делал и я — и я не могу отделаться от ощущения, что ты делаешь это нарочно, чтобы убедить меня, что у тебя нет оружия. — Я чувствовал себя таким преданным тобой, — наконец говоришь ты. — Какое-то время предательство было единственным, что казалось мне реальным. — Я знаю, — устало говорю я. — Знаю, что чувствовал. — Уилл, мне она также не была безразлична. Не так сильно, как тебе, хотя, возможно, со временем такая привязанность могла бы прийти. Но quid pro quo… ты ведь уже понимаешь это? Я вздыхаю и снова провожу рукой по лицу, потому что знаю, что на самом деле ты хочешь сказать, что причинив тебе боль, я позволил причинить мне ответную боль. Ты хотел, чтобы я вынес ту же нестерпимую муку, что и ты, и чтобы мы были равны… «В расчете», — как я сам тебе однажды сказал. Но все это кажется настолько очевидным, что едва ли стоит об этом упоминать, и я уверен, что это окажется не более чем подготовкой для того замечания, которое ты хочешь сделать на самом деле. И действительно, ты бросаешь на меня один из своих самых пронзительных взглядов, а затем добавляешь: — Я также знал, что ты не простил меня за то, что я с ней сделал. Более того, я не хотел, чтобы ты это делал. Это разоблачение заставляет меня заметно вздрогнуть, потому что я сразу понимаю, что ты имеешь в виду. Ты говоришь, что моя ненависть к тебе пошла тебе на пользу: что, подогревая и подпитывая ее таким образом, ты просто служил своей долгосрочной цели — искусить меня полнее отдаться своей тяге к насилию. Не то чтобы я не знал этого, но почему-то слышать, как ты признаешь это настолько откровенно, все же неприятно. Как далеко бы ты зашел, если бы пришлось — если бы я действительно поверил тебе на слово? Невозможно не гадать. Ты бы действительно согласился пожертвовать собой? Стал бы добровольным мучеником ради моей мести, просто ради удовольствия превратить меня в хладнокровного убийцу, каким ты всегда жаждал меня видеть? — Так что нет, твое прощение было не совсем необходимым, — говоришь ты. Ты все еще смотришь на меня, скользя взглядом вверх и вниз по моему лицу, подмечая каждое изменение выражения. — По крайней мере, не поначалу. Важно было лишь то, что ты начал принимать свою истинную природу. Предательство и прощение, Уилл. Их лучше всего рассматривать как нечто сродни влюбленности… когда время повернется вспять, и чашки соберутся воедино, — ты делаешь паузу, а затем довольно красноречиво пожимаешь плечами. — Возможно, я недооценил тебя. В конце концов, покарать противника с целью исправления — это самая праведная форма мести. Ты больше ничего не добавляешь, и, глядя на тебя, я вдруг ловлю себя на том, что вспоминаю твои слова, сказанные во время болезни: какими бы ужасными ни были обстоятельства, ты не думаешь, что когда-либо снова сможешь причинить мне боль. Было очевидно, насколько сильно ты тогда в это верил, и эти слова теперь кажутся мне чем-то вроде Розеттского камня, помогающего мне перевести все твои нынешние злость и негодование, тянущиеся с тех пор, как я начал работать с Джеком. Потому что теперь становится все яснее, что ты считаешь, что я выжидал удобного момента, чтобы отомстить — ждал, чтобы ударить, когда твоя привязанность ко мне возьмет верх и, по сути, оставит тебя без клыков, неспособным ответить тем же. С одной стороны, мне трудно понять, как ты мог всерьез в это верить, но, подозреваю, дело в том, что твое неотъемлемое отсутствие эмпатии ослепляет тебя. Мой отказ сбежать вместе был таким незначительным по сравнению с тем, что ты со мной сделал, но ты воспринял это как предательство настолько эпических масштабов, что был близок к смертному приговору. Тогда ты не смог простить меня — возможно, ты так и не смог этого сделать — и теперь ты не способен поставить себя на мое место и представить, как я мог бы проявить к тебе хоть какую-либо снисходительность в ответ: я, который каждый день носит на себе душевные и физические шрамы от твоих многочисленных издевательств. Неудивительно, что упоминание об Эбигейл так глубоко затронуло тебя. Когда сила не сработала, ты попытался переманить меня на свою сторону, и теперь, подозреваю, при мысли, что твоя стратегия могла провалиться, ты начинаешь ставать в оборонительную позицию. Другими словами, ты чувствуешь, что находишься во власти моей милости и что я буду обращаться с тобой так же, как ты обращался бы со мной, если бы ситуация была обратной. Некоторое время я молча смотрю в пол, и наконец поднимаю голову, чтобы заглянуть тебе прямо в глаза. — Я тебя не понимаю, — говорю я, и в моем голосе звенят напряжение и недоверие. — Как ты можешь думать, что я брошу тебя? Как ты можешь? После всего, от чего я отказался ради тебя?.. — Всего, от чего отказался ты? — твой собственный голос бьет из тьмы, словно кнут, и удар его настолько силен, что я вздрагиваю, а затем замираю. — Да, твои жертвы были значительными, не так ли, Уилл? Возможно, ты прав, что не обращаешь внимания на мои. «Как я мог когда-то считать, что у тебя нет настоящих эмоций?», — оцепенело думаю я. Сейчас ты кажешься переливающимся от них: как нечто горючее, готовое вспыхнуть, как будто твоя кожа раскалена добела от яростного, пылающего чувства. Тебе нет нужды повышать голос или делать замысловатые жесты — те демонстративные приемы, к которым прибегают нормальные люди; те, к которым мог бы обратиться я сам, — но они все равно есть. Они видны в интенсивности выражения твоего лица и напряжении мышц вокруг челюсти и плеч, но больше всего — в твоих глазах. Они полны силы даже в самые обычные моменты, но сейчас они словно сверкают: словно за ними бушует ад, разжигаемый темной тоской и мстительными страстями, словно огненный ангел возмездия с какой-нибудь картины эпохи Возрождения — с мечом в руке и зловещим пылающим лицом. — Нет, — еле слышно бормочу я, — я не имел в виду… — Как я десятилетиями строил свою жизнь и карьеру, — говоришь ты почти рычащим голосом, — и был готов отдать все это ради тебя. Позже я пожертвовал всей своей свободой. Я даже был готов сказать тебе, что ты победил. Я никогда не уступал так никому — ни до, ни после. Но даже этого было недостаточно, чтобы удовлетворить тебя. На этот раз я просто качаю головой. Я даже не знаю, о чем ты говоришь в последней части, однако эти слова все же затронули что-то во мне, и когда я заставляю себя сосредоточиться, наконец начинает всплывать смутное воспоминание. Я помню тебя, сидящего в кресле, строчащего уравнения, чтобы повернуть время вспять, и наблюдающего за мной, пока я сплю. Затем я вспоминаю себя и то, как я был зол, когда проснулся. Я испытывал такую горечь и истощение, и я сказал тебе, что больше никогда не хочу тебя видеть — моя самая серьезная попытка отвергнуть тебя, хотя и не последняя. А затем я вспоминаю выражение искренней грусти на твоем лице, которое появилось сразу после этих слов. Она была едва заметной и мимолетной, но она определенно была. «Твой дворец памяти строится, — сказал ты. — Он полон нового — он делит некоторые комнаты с моим. Я нашел тебя там. Победоносного». Это была твоя версия признания поражения? Что я был победителем, а ты в отчаянии от поражения? Полагаю, так и было — хотя тогда мне так не казалось. «Чтобы ты всегда знал, где найти меня…», — сказал ты позже, хотя это тоже казалось не столько капитуляцией, сколько просто еще одним способом удержать контроль. В конце концов, в тот момент было бы гораздо проще, если бы ты все же признал проигрыш, а затем исчез. Но ты оставался доступным, и я просто не мог забыть тебя, словно ты предпочел ограничения плена милости отпустить меня. Когда я осознаю, о чем думаю, моя готовность предполагать в тебе худшее мгновенно заставляет меня устыдиться, но я столько лет приписывал самые темные мотивы всему, что ты делал, что даже сейчас от этой привычки все еще трудно избавиться. — Но да, непременно, давай сосредоточимся на том, от чего отказался ты, — говоришь ты. Ты делаешь шаг вперед, и твои руки снова исчезают. Они за спиной? Боже, я не знаю — понятия не имею, что ты собираешься сделать. — На чем именно? — добавляешь ты. — На жизни, которую ты ненавидел? Системе, которая провалилась и задушила тебя? Или, может быть, речь о твоей готовой семье? — при упоминании об этом твой голос приобретает дополнительный слой яда — с тем же успехом ты мог бы на каждом слове обрызгивать меня кислотой. — Уилл, напомни мне еще раз, почему ты их выбрал? Уверен, ты мог бы рассказать глубоко сентиментальную историю. Она была бы посвящена исключительно любви и преданности — и не имела бы ничего общего с тем, что ты знал, что тебе лучше не размножаться и не передавать все эти ужасные черты биологическому ребенку. Какая невероятная цена: отказаться от того, чего ты никогда по-настоящему не хотел. От того, что ты принял лишь потому, что альтернатива тебя отталкивала. Даже для тебя это невероятно жестоко, и на несколько мгновений я буквально парализован, не осознавая ничего, кроме колотящегося в ушах сердца и жгучей смеси горя и гнева, от которой перехватывает дыхание. Затем почти так же быстро я возвращаюсь к жизни, когда мой контроль наконец-то рушится, и я прыгаю вперед, чтобы броситься на тебя. Даже сейчас я не собираюсь причинять тебе вред, но мне нужно что-то сделать — что угодно — чтобы найти способ помешать тебе говорить то, что я не могу выдержать, и разжигать воспоминания, которые я не могу вынести. Я приземляюсь на тебя с такой силой, что ты отшатываешься назад, и слышно, как у тебя перехватывает дыхание, когда я врезаюсь тебе в грудь. — Ты разрушил мою жизнь, — слышу я свой голос. — Ты отнял у меня все. Зачем ты это сделал? Зачем? Это принадлежало мне. Оно было моим. К этому моменту я уже всерьез сцепился с тобой, и ты сжимаешь руку на моем затылке, пытаясь удержать неподвижно. У тебя не особо получается, но, хотя я вижу, что ты сдерживаешься намеренно, чтобы не причинить мне боли, я слишком разозлился и впал в неистовство, чтобы меня это волновало. Вместо этого я просто набрасываюсь на тебя во второй раз — и в этот момент ты наконец теряешь терпение и разворачиваешь меня, используя предплечье, чтобы обхватить мою шею, а другой рукой с силой сжимаешь мою грудь. Хватка достаточно крепкая, чтобы заставить меня задохнуться от боли, но хотя ты немного ослабляешь ее, ты отказываешься отпускать. В какой-то момент я действительно слышу, как ты рычишь на меня — я рычу в ответ, мое дыхание перехватывает в гневном вздохе, и я выжидаю достаточно долго, чтобы заставить тебя подумать, что я вот-вот подчинюсь, прежде чем собрать все свои силы, чтобы толкнуться назад. Это заставляет твою хватку ослабнуть достаточно, чтобы позволить мне вырваться, и мой успех удивляет меня, потому что я не ожидал, что наши силы будут настолько равны. В конце концов, у тебя больше техники и подготовки, чем у меня, а также большая физическая сила, в то время как все, что есть у меня, — это неуклюжая, задиристая воинственность, отточенная десятилетиями уличных потасовок и драк в барах. Но у меня также есть одно преимущество, которого нет у тебя: ты сражаешься только из злости, в то время как я чувствую, что борюсь за свою жизнь. Логически я понимаю, что это не так, но меня словно охватила первобытная реакция страха, почти животная по своей интенсивности. Прошло меньше полутора лет с тех пор, как мы заключили перемирие — этого времени явно недостаточно, чтобы полностью развеять мою укоренившуюся настороженность по отношению к тому, на что ты способен. Мое тело перешло в режим одновременно нападения и обороны, и это означает, что все происходящее имеет ужасное, безнадежное свойство, из-за которого все кажется гораздо более агрессивным, чем есть на самом деле. Мы ненадолго отстраняемся друг от друга, и, стоя там, задыхаясь, я понимаю, что по моему лицу стекает кровь. Это случилось, когда мой висок задел одну из твоих запонок, но, несмотря на крошечную ранку, заметив струйку крови, ты все равно вздрагиваешь. Ты всегда ненавидишь видеть меня травмированным, и в эти мгновения я словно наблюдаю за твоим внутренним конфликтом, мерцающим на твоем лице. Это словно Боги и Монстры, человечность против бесчеловечности. Та часть тебя, которая разорвала бы меня в клочья — буквально поглотила бы, если бы могла — сталкивается с той частью, которая любит меня простой, чистой, неусложненной любовью, и хочет видеть меня счастливым, защищенным, в безопасности и здравомыслии. Я пользуюсь паузой, чтобы подготовиться к новому натиску, но на этот раз ты просто обнимаешь меня за плечи, удерживая на месте, а затем запутываешься пальцами в моих волосах, притягивая мою голову вперед, пока мое лицо не оказывается достаточно близко, чтобы прижаться к твоему. Теперь я слышу себя и звуки, которые издаю: череду тихих, сдавленных стонов, которые звучат словно от страдания, но скорее исходят от силы невыносимых эмоций, когда твой язык вонзается в мой рот. Тем не менее, я перестал пытаться сопротивляться тебе, и мои движения постепенно становятся все более сдержанными, пока наконец я уже вообще едва борюсь. Вместо этого весь фокус моего внимания сужается до тех пор, пока я могу думать только о твоем рте, терзающем мой: о тех потрясающих сценах насилия, которые, как я знаю, он сотворил, и о том, что я видел, как это было сделано. Этот образ должен был бы ужаснуть меня, но вместо этого я ловлю себя на том, что вспоминаю тот момент на утесе, когда я наконец-то, наконец-то признал, что люблю тебя — твои губы в лунном свете, блеск зубов, брызги горячей черной крови — и вдруг начинаю отвечать на поцелуй. Это первый признак того, что я реагирую на твои действия, и ты издаешь рычащий звук, прежде чем грубо дернуть меня вперед, не прерывая поцелуя. Несколько мгновений мы с трудом снимаем с себя одежду, мое дыхание становится хриплым и учащенным, каждый нерв словно искрится от коктейля желания, страха и адреналина. Твоя рука обнимает меня так крепко, что кажется, будто я в клетке, хватка достаточно твердая, чтобы костяшки твоих пальцев белели в полумраке, и, хотя ты отказываешься и на мгновение отпустить меня, другая твоя рука метнулась, чтобы смахнуть на пол весь набор тарелок и блюд. Они приземляются с серией раскалывающихся ударов, которые звучат гораздо громче, чем следовало бы в тишине комнаты, когда ты снова разворачиваешься, увлекая меня за собой, подхватывая за талию, чтобы поднять на стол. Я уже слышу, как задыхаюсь — я пытаюсь восстановить дыхание, но у меня это никак не получается, а губы все еще покалывает от интенсивности поцелуя. Несколько секунд ты смотришь на меня сверху вниз, твои глаза очень темные и напористые, а затем обхватываешь рукой мое горло, удерживая меня на месте, прежде чем наклониться и зарыться лицом в мои волосы. — Почему ты такой? — спрашиваешь ты, и твой голос звучит таким потерянным и печальным. — Ты продолжаешь бороться со мной. С тех пор, как мы встретились, ты постоянно борешься. Почему ты просто не можешь позволить мне обладать тобой? Почему ты этого не делаешь? На этот раз я не отвечаю. Не могу. Как я могу? Я не знаю, что сказать: причин так много, и даже мне самому они кажутся непоследовательными. Поэтому в итоге я просто обхватываю ногами твою талию, притягивая тебя к себе в безмолвном подбадривании: «Да, я хочу этого, я хочу тебя», пока мои пальцы тщетно шарят по скользкому блестящему столу, пытаясь и не находя за что ухватиться. Я слышу твое дыхание в темноте: какое оно хриплое и тяжелое, отягощенное грузом невысказанных эмоций, которые, должно быть, копились несколько недель. Думаю, ты все еще ждешь, буду ли я действительно содействовать, но в тот момент, когда я шепчу твое имя, твое самообладание наконец лопается, и ты издаешь звук, который звучит как нечто среднее между вздохом и рычанием, и наклоняешься, царапая зубами мне в горло, а затем одной рукой срываешь с меня джинсы и грубо раздвигаешь мои ноги. Я делаю прерывистый хриплый вдох и на мгновение зажмуриваю глаза. Я уже готовлюсь к резкой боли от того, что меня возьмут насухо, поэтому с облегчением понимаю, что ты взял стоящую неподалеку бутылку оливкового масла и собираешься смазать нас обоих. Тем не менее, без подготовки растяжение все еще слишком велико, и когда набухшая головка твоего члена начинает толкаться внутрь меня, я шиплю от дискомфорта и кусаю губу. О боже, ты кажешься охуенно огромным — меня словно пронзают насквозь. Я поднимаю бедра, пытаясь заставить себя расслабиться, но даже тогда кажется, что я слишком узкий для тебя. Ты издаешь разочарованный звук, затем двигаешься вперед, чтобы попробовать еще раз, уверенно вводя свой член в мое тело, по одному растянутому, непреклонному дюйму за раз. Другой рукой ты держишь мое бедро, и прикосновение на удивление нежное, когда ты массируешь маленький изгиб кости большим пальцем. Я вижу, что ты пытаешься не навредить мне, но это тоже неправильно, потому что это не то, чего я хочу в данный момент. Я не хочу нежности или заботы. Я хочу нечто дикое, мучительное и безудержное. Боже, помоги мне, мне это нужно. Я крепче обнимаю тебя за талию, делаю судорожный вдох, а затем в порыве дергаю тебя вперед — так, что твои бедра врезаются в меня с такой силой, что толчок швыряет меня через стол. Это значит, что я в итоге принимаю весь твой член одним махом, но, хотя боль заставляет меня вспотеть, я просто стискиваю зубы и принимаю его. Блядь, меня словно посадили на кол — я чувствую, как твой член становится все толще и тяжелее внутри меня. Я задыхаюсь, моя рука обхватывает твою шею, чтобы притянуть твое лицо к моему, в то время как другая неистово царапает твою спину. — Мне это нужно, Ганнибал, — бормочу я тебе в кожу. — Ты мне нужен. Не смей останавливаться. Не смей… Каждое движение твоих бедер вызывает легкие импульсы боли, но я все равно нетерпеливо подаюсь к тебе, мои прежние всхлипы постепенно смягчаются до вздохов, по мере того как первоначальное жжение начинает утихать. Я вижу, как ты наблюдаешь за моими движениями — твои глаза слегка блестят в темноте. Это чрезвычайно эротично, и почему-то осведомленность о твоем взгляде заводит меня еще больше: образ того, как бесстыдно и распутно я, должно быть, выгляжу — смазанный маслом, распластанный перед тобой обнаженным, трахающий себя твоим членом. И, видимо, ты чувствуешь то же самое, потому что теперь ты делаешь последний сильный толчок, а затем резко подхватываешь меня на руки, отрывая от стола, становясь ровно, и я отчаянно вцепляюсь в тебя всеми четырьмя конечностями. Неожиданность пугает меня и заставляет задыхаться, но хотя быть подвешенным в воздухе таким образом тревожно, я инстинктивно чувствую, что ты меня не уронишь. Вместо этого твои руки сжимают мои бедра, ногти впиваются в кожу, пока ты крепко держишь меня и помогаешь мне найти нужную опору, чтобы двигаться вверх и вниз по твоему члену. Он такой горячий и толстый внутри меня, и эта поза делает все это невероятно интенсивным: заставляет меня принимать его глубже с каждым разом, когда твои бедра толкаются вверх, и ты прижимаешь нас так плотно друг к другу, что мне кажется, что я чувствую, как твое сердце бьется рядом с моим. Это не похоже ни на что, что я когда-либо испытывал — не только по ощущениям, но и потому, что часть меня даже не может осмыслить, как у тебя это физически получается. — Ох, блядь, — слабо говорю я. Твои губы такие теплые и влажные на моей шее — я обхватываю тебя крепче, а затем наклоняюсь вперед до тех пор, пока мое лицо не оказывается на твоем плече. — Блядь, Ганнибал. Ты такой сильный. Это первые положительные слова, что я тебе сказал, и хотя это не так много, ты все равно отвечаешь экстатично: обхватываешь рукой мою голову, чтобы защитить от удара, а затем резко разворачиваешься и швыряешь меня в стену, терзая мой рот новой серией болезненных поцелуев. Эта поверхность обеспечивает гораздо лучший рычаг для движения твоих бедер, поэтому, хотя мы едва начали, я уже чувствую, насколько мы оба близки. Я инстинктивно подтягиваю ноги вверх, а затем сцепляю их вместе — отчасти для того, чтобы получить более крепкую хватку, но также и потому, что это положение наклоняет мои бедра вниз и помогает каждому тугому толчку твоего члена проникать так жестко и глубоко, как только возможно. Затем я провожу языком по твоей челюсти, задевая ее зубами, пока мои пальцы запутываются в твоих волосах и тянут. Ты начал издавать такие звуки, которые я не помню, чтобы слышал от тебя прежде — они почти звериные, настолько дикие и властные, и степень, до которой ты утратил контроль над собой, пугает, даже несмотря на то, как это волнующе. Когда ты зарываешься лицом в мои волосы, я снова стону, а затем поворачиваюсь, чтобы получить дополнительное трение — мой член зажат у твердых как камень мышц твоего живота, двигаясь вверх и вниз в скользкой дорожке предэякулята. К этому моменту мне удается найти нечто близкое к ритму, беспомощно осознавая, как моя задница напрягается и сжимается вокруг твоего члена, когда я все ближе и ближе к оргазму. По тому, как благоговейно ты шепчешь мое имя, я знаю, что ты тоже это чувствуешь. То, что ты доводишь меня до оргазма, всегда сводит тебя с ума, и ты показываешь, как ты счастлив, неистово целуя мои волосы, мое лицо, мою шею: любую часть меня, до которой можешь дотянуться. — Сделай это, — слышу я твой голос. — Прямо сейчас — я хочу это увидеть. Когда твой большой палец гладит скользкую, маслянистую кожу, так туго обтягивающую твой член, я издаю резкий вскрик, покачиваясь в твоих объятиях, чтобы создать необходимое давление, пока ты снова и снова врезаешься в меня. Первые острые уколы удовольствия уже нарастают в моем животе, пронзая его наружу и вверх, пока мой член не сжимается в сильных спазмах и не обдает тебя потоком предэякулята. Я снова кричу, а затем запрокидываю голову назад, смутно ощущая горячее прикосновение твоего языка, скользящего по моему горлу. — О боже, — слышу я свой голос. — Ох, блядь. Ганнибал, я сейчас… я… Остальное теряется в отчаянном вопле, когда я внезапно кончаю тебе на грудь импульсами настолько ослепительно интенсивными, что они почти болезненны. Ты все это время держишь меня, твои пальцы вплетаются в мои влажные волосы, а бедра продолжают толкаться в такт каждому моему содроганию и дрожи. Я уже совсем потерял контроль. Я продолжаю выкрикивать твое имя, словно напев, вжимаясь губами в твои до тех пор, пока ты не начинаешь задыхаться мне в рот, и я чувствую, как в меня извергается знакомый жаркий поток. Твои бедра продолжают двигаться, словно ты пытаешься протолкнуть сперму глубже, и ее так много, что часть начинает вытекать и стекать по моему бедру. Кажется, будто каждый импульс длиться целую вечность, и по тому, как твои ногти царапают мою кожу, я понимаю, что это ощущение для тебя так же жестоко, как и для меня. Когда все наконец заканчивается, мы вместе обрушиваемся вниз, прижимаясь спинами к стене, молчаливые и слегка потрясенные среди осколков стекла и фарфора. По крайней мере, я чувствую потрясение. С тобой всегда сложно сказать наверняка: твои предыдущие эмоции были такой взрывной смесью гнева, грусти и негодования, и невозможно сказать, какая из них была выносливее. Или, может быть, ни одна из них — возможно, их заменило нечто совершенно иное? Трудно сказать… моя эмпатия так часто подводила меня рядом с тобой, когда я в ней больше всего нуждался. В конце концов, я просто протягиваю руку, затем неуверенно зависаю, прежде чем положить ее тебе на колено. Полагаю, разумнее всего было бы пойти спать, вот только я не уверен, что у кого-то из нас хватит сил пошевелиться, поэтому я трачу еще несколько мгновений, пытаясь справиться с учащенным дыханием и ожидая, пока нахлынувшие ощущения утихнут, прежде чем, пошатываясь, пойти за скатертью и предпринять неуклюжую попытку укутать нас обоих. Затем я возвращаю руку на твое колено, медленно проводя большим пальцем по твоей коже в безмолвном жесте единения. — Я даже не знаю, что тебе сказать, — наконец объявляю я в тишине. — Мне жаль, я просто… я просто не знаю, что сказать. Следует очередная долгая пауза — очевидно, я не единственный, кто предпочитает найти убежище в молчании. — Нет, — наконец отвечаешь ты. — Похоже, нам обоим нечего сказать — и при этом по совершенно разным причинам. Мне — потому что я ничего от тебя не скрывал и мне больше нечего разоблачать. Тебе — потому что ты ни в чем мне не доверился, и нет более ничего, чем ты был бы готов поделиться. — Нет, — возражаю я, — это несправедливо. Я пытался… я… Ответ обрывается, как будто даже мои собственные слова мне противоречат, и ты ждешь несколько мгновений, прежде чем обернуться и бросить на меня один из своих самых непроницаемых взглядов. — Разве? — вот и все, что ты говоришь. Я тяжело вздыхаю и провожу свободной рукой по волосам. — Я сказал, что пытался. Я не утверждал, что добился успеха. Снова пауза, и на этот раз я просто сижу, прислушиваясь к твоему дыханию, гадая, неужели это оно — неужели это тот самый момент, когда ты просто встанешь и уйдешь от меня. — Ты никогда не спрашиваешь меня о Беделии, — внезапно говоришь ты. Учитывая, что это последнее, что я ожидал услышать, я оборачиваюсь взглянуть на тебя, но ты не отвечаешь на мой взгляд и продолжаешь смотреть прямо перед собой, бесцельно устремив взгляд в никуда. — Я часто задавался вопросом, почему, — продолжаешь ты. — Я был здесь с ней до тебя, но ты всегда отказываешься упоминать об этом. — Полагаю, так и есть, — медленно говорю я. — Вероятно, потому что не хочу знать. — Почему ты не хочешь? Теперь моя очередь сделать паузу. Конечно, ответ очевиден, но почему-то момент кажется слишком мрачным и серьезным, чтобы упоминать такой мелочный повод, как ревность. — Потому что она не имеет значения, — отвечаю я. — Кроме того, тогда это была другая версия тебя — и другая версия меня. Похоже, ты удовлетворен этим ответом. Я надеюсь — по крайней мере, полагаю, он был достаточно загадочным, чтобы заинтересовать тебя. — Однажды она сделала очень интересное наблюдение, — говоришь ты после очередной паузы. — Она сказала мне, что меня поймают — тогда этот процесс уже начался. Но она также сказала мне кое-что еще. Она сказала: «Ты притягиваешь их к себе, не так ли? Всех их». Как ты думаешь, Уилл, о ком она говорила? Не думаю, что с твоей находчивостью будет трудно догадаться. Тот факт, что это я, слишком очевиден, чтобы нуждаться в подтверждении, поэтому я просто снова вздыхаю и усиливаю нажим большим пальцем на твое колено. — Я знаю, — говорю я. — И я рад, что так и было. — Беделия чувствовала, что я стал безрассудным, — добавляешь ты. — Она считала, что я саботирую сам себя. И в этом, как и во многом другом, она была не так уж и неправа. В этом смысле она могла быть очень проницательной. Уилл, я знаю, что она тебе не нравилась, но ты должен признать, насколько она была прозорливой. Это одна из причин, по которой я так сблизился с ней: она была одной из немногих, способных понять события с моей точки зрения. Она могла испытывать ту же боль, что и я, так же, как и ты. Именно поэтому она могла оценить двойную потребность цепляться и отпускать — и то, что когда дело касалось тебя, я никогда не мог смириться с тем, чтобы выбрать одну из них. У меня уже есть множество вопросов, которые я хотел бы задать по этому поводу, но я инстинктивно чувствую, что лучшим ответом будет молчание. Ты действительно не раскрываешь никакой новой информации, но такая откровенность в высказываниях прежде не была тебе свойственна, и я не хочу прерывать ее. Вместо этого я просто продолжаю гладить твою ногу, безмолвно поощряя тебя продолжать. — Временами я начинал это ненавидеть, — наконец говоришь ты. — Ту часть меня, которая так и не смогла перестать скучать по тебе, потому что у нее не было сил перестать хотеть тебя. Ту часть, которая говорила: «Он нужен мне. Он должен быть здесь. Я более не понимаю, какова моя жизнь без него», — ты замолкаешь, а затем снова вздыхаешь: лишь легчайший шорох дыхания в безмолвном воздухе. — Иногда ты мне даже снился. Мне снилось, что ты рядом и говоришь со мной, что твой взгляд встречается с моим… вплоть до того момента, как я просыпался и был вынужден смириться с тем, чтобы снова потерять и отпустить тебя. В эти мгновения мне казалось, что мне суждено наблюдать, как ты уходишь от меня каждое утро каждого дня до конца моей жизни. Потеря и тоска, Уилл… никогда не бывает одного без второго. Разлука с тобой означала, что мне пришлось признать, что ты был не просто музой, не просто осознанием, не просто мимолетной мыслью. Ты был всем… и что никто никогда не сможет занять твое место. Я тоже делаю глубокий вдох и сильнее надавливаю на твое колено. — Я знаю, — тихо говорю я. — Я чувствовал то же самое. Мой голос тих, но искренность сильна, потому что это правда, и так и было. Возможно, не тогда же, когда и у тебя — и не так же — но, бесспорно, в те долгие, тянущиеся месяцы после прыжка с утеса, когда я думал, что ты мог исчезнуть навсегда. В тот период мне казалось, что ты преследуешь меня, и я никак не мог избавиться от ощущения, что стал не тем человеком и живу не той жизнью. Джек, Алана, даже соседи по дому… все эти милые, нормальные люди, которые чувствовали мое отчаяние и пытались меня утешить, но никто из них более не имел для меня значения, потому что мы с тобой всегда должны были быть важнее. Мы возвышаемся над другими, и так и должно быть. Мы против всего мира. Потеря тебя заставила меня осознать, как долго я был окружен людьми, которые поощряли меня за то, что я притворялся тем, кем не являлся, и как слепо я всегда делал то, о чем они меня просили. Всю свою жизнь я был чужой собственностью: я всегда был чьим-то ожиданием, проблемой или проектом. Я никогда не был просто собой, и единственное время, когда я думал, что это действительно возможно, было с тобой. Потому что миры, в которых мы жили, были разными, но каким-то образом никогда не были так уж далеки друг от друга. В конце концов, мы видели одно и то же небо. Не так ли? Некоторые из наших звезд были одинаковыми. В иные моменты я вспоминал лишь мелкие глупости, например, как я иногда огрызался тебе: как говорил тебе, каким ты можешь быть раздражающим. В тот момент я говорил всерьез. Твой голос, твои безжалостные выводы… они были словно изящные орудия пыток. Только после твоего исчезновения я наконец осознал, что ничто никогда не звучало так убедительно, как то, как ты говорил со мной, — и что ничто не было так опустошительно, как звук тишины, которую ты оставил после себя, когда тебя больше не было рядом. Было так больно скучать по тебе. Казалось нелепым говорить, что мое сердце разбито, потому что мы тогда не были любовниками и официально не были влюблены. И все же у меня действительно было такое ощущение, будто мое сердце разбито вдребезги — безнадежное, беспомощное чувство тоски, из-за того, что у меня отняли нечто незаменимое. Я на мгновение усиливаю нажим на твою ногу. Мы по-прежнему не смотрим друг на друга — просто безучастно глядим прямо перед собой, прижавшись спиной к стене. — Хочешь узнать кое-что? — вдруг спрашиваю я. Мой голос все еще такой тихий. Почти словно я боюсь, что меня подслушают. — Когда ты был в тюрьме, я представлял, что бы ты сказал, если бы я поведал, что мое сердце разбито. — Неужели? — так же тихо отвечаешь ты. — Интересное гипотетическое рассуждение. — Да. Полагаю, так и есть. — И что в твоем представлении я бы сказал? Я снова замолкаю на несколько мгновений, пытаясь восстановить воспоминания — человека, которым я был тогда и каким, как мне казалось, был ты. — Я представлял, как ты спрашиваешь меня, разбилось ли оно на кусочки, — наконец говорю я. — И я бы ответил тебе, что да. Я думал, что ты был бы заинтригован, если бы я так сказал: чужая боль всегда интересует тебя. — Да, — просто отвечаешь ты. — Так и есть. — А затем я представлял, как ты отвечаешь чем-то абстрактным: «В таком случае, Уилл, создавай из этого искусство. Сотвори мозаику или картину — вылепи из фрагментов нечто поразительное», — я издаю фыркающий звук, который задумывался как смешок, но больше похож на вздох. — А может, ты бы этого не сказал? Может, ты бы вообще ничего не сказал. — Может, и нет. Такое признание от тебя — несомненно, его было бы достаточно, чтобы я шокировано замолчал. Я повторяю тот же самый гибрид смеха и вздоха, а затем тру лицо рукой. — Знаешь, сперва я был рад. Я был рад, когда тебя приговорили. Я хотел, чтобы ты оказался в клетке: я хотел, чтобы что-то сломало тебя. А затем я наконец увидел тебя снова и обрадовался, когда осознал, что это не так. — Таково было твое впечатление? — Да. Казалось, что тебя это почти не затронуло. — Неужели, Уилл? Ты думаешь, что это никак на меня не повлияло? — Незначительно, — говорю я. Знаю, этот ответ звучит бестактно, но мне кажется, что сейчас самое лучшее — это правда. — По крайней мере, не так, как на большинство людей. На тебя практически ничто не действует так же. — Кое-что действует, — отвечаешь ты тем же тихим голосом. — Возможно, я и вправду казался равнодушным к обстановке, но гораздо менее безразличным я был к твоему присутствию — уверяю тебя. Или, может быть, не столько к твоему присутствию, сколько к его отсутствию после того, как ты снова ушел. Уилл, пойми. Ты словно повернулся ко мне спиной и ушел, держа в ладонях всю мою сущность. Разум, сердце, дух и душу — все истекающее и запятнанное кровью: и все же меня это не беспокоило, и я не хотел их возвращать. Ты мог бы содрать с меня кожу, если бы пожелал. Ты мог бы изрезать меня и исчезнуть, сжимая в руках куски моей кожи, и меня бы это все равно не волновало. Ты говоришь так грустно, и это настолько нетипично, что кажется чем-то почти сокрушительным. Я не могу видеть тебя в таком состоянии. Я шумно сглатываю, а затем наконец просто беру тебя за руку. — Я знаю, — говорю я. — Но теперь я здесь. — Да… ты здесь, — отвечаешь ты. Я уже вижу, что ты очень осторожно подбираешь слова, хотя невозможно сказать, с целью защиты себя самого или меня. Возможно, это для нас обоих? Возможно, как всегда, нам придется либо тонуть, либо плыть вместе. — По крайней мере, какая-то версия тебя. Ты ранее упоминал о разных версиях нас самих, не так ли? И все же я не уверен, что версия меня изменилась так сильно, как ты, похоже, думаешь. И, что важнее, твоя также. Потому что, Уилл, я все еще считаю тебя своей прерогативой — как и было всегда, в то время как ты по-прежнему твердо намерен оставить меня лишь в качестве альтернативы. Когда ты это говоришь, у меня перехватывает дыхание. Это так просто, но так больно — мне почти кажется, будто ты дал мне пощечину. Ты действительно можешь считать, что я вижу тебя именно так — как что-то одноразовое, что я могу беззаботно выбросить в любой момент, как только почувствую, что твоя полезность исчерпала себя. Сам факт того, что мы докатились до этого, может быть почти душераздирающим, каким бы тихим и обыденным ни казался этот момент. Дело не в драматических жестах в темных комнатах или звоне разбитых чашек, а скорее в тихом чувстве отчаяния от того, насколько глубоко мы умудрились неверно понять друг друга. — Нет, — говорю я. Я качаю головой, пытаясь заставить тебя осознать это. — Может быть, я чувствовал это прежде, но не сейчас. Как ты вообще можешь так думать? Ты же знаешь, что это неправда. — Это правда, — просто говоришь ты. — А почему бы иначе ты так легко поддался привычкам прежней жизни? — Потому что мне пришлось. Потому что я хотел защитить нас. Ты несколько мгновений смотришь на меня, а затем снова отводишь взгляд, словно я вообще не заговаривал. — Возможно, это правда, что часть вины — моя, — вот и все, что ты говоришь. — Возможно, дело в том, что мои желания нереалистичны и могут быть удовлетворены лишь большей частью тебя, чем ты в состоянии мне дать. Но, в любом случае, ты раз за разом показывал, что все, что ты готов предложить взамен, — это лишь один фрагмент из нескольких, составляющих гораздо большее целое, — ты снова тихо вздыхаешь, а затем наконец поворачиваешься и обхватываешь рукой мое лицо. — Дражайший Уилл, ты был таким прекрасным кусочком хаоса… Я никогда не смогу заставить себя пожалеть о тебе. Я снова качаю головой. — Я не понимаю, что это значит, — говорю я оцепенело. — Что ты пытаешься сказать? На этот раз пауза еще длиннее, пока твой взгляд скользит по моему лицу. — Я имею в виду, что само твое существование напоминает мне, каково это — чувствовать утрату, — наконец отвечаешь ты. — Утрату и боль, которую она приносит. Чувства, которых я не испытывал с детства… чувства, которые, как я думал, никогда более не испытаю. И все же я не жалею ни об одной из ран, которые ты нанес, и если бы у меня было то же самое время снова, я знаю, что все равно хотел бы тебя: тебя и всю боль, которую ты причиняешь. Всегда. Неважно, сколько жизней, или разных версий нас самих. Неважно, как сильно мой здравый смысл предостерегал меня или сколько раз я говорил себе «нет». Это все равно не имело бы значения. Потому что в конце всего — в конце вообще всего — я все равно всегда найду тебя, и я все равно всегда буду хотеть тебя. Мы смотрим друг на друга. Мои глаза слегка влажные — думаю, твои тоже. И в этот момент я могу думать лишь о том, что ты, возможно, Нарцисс, смотрящий в зеркало, но у меня тоже есть свое зеркало, в которое я смотрю так же пристально. Как и ты, я увядал от одиночества, пока не нашел то самое отражение — ту самую идеальную родственную душу и ее далекую, но знакомую любовь. И теперь я смотрю на свое подобие, беспомощно и безнадежно им одержимый, а затем уговариваю его поступить правильно, потому что все остальное разбило бы стекло и раскололо все то, кем, по-моему мнению, я являюсь. Я хочу, чтобы мое отражение не навредило Джеку и позволило расследованию увенчаться успехом; я хочу, чтобы оно поставило безопасность выше зрелищности, а затем быстро и чисто скрылось с минимальным риском. А ты в свою очередь смотришь на свое отражение, обиженный и злой, потому что оно не подчиняется твоим предпочтениям, но в равной степени преисполненный уверенности, что оставить Джека в живых, а затем сбежать — значит предать самую твою суть. Два образа. Два разных представления о двух разных идеалах, и каждый из нас отступает в свой угол, чтобы найти убежище в своих убеждениях о себе, в то же время не в силах терпеть возражения по ту сторону зеркала. Я знал, что это твоя стратегия, потому что так было всегда, но почему-то мне никогда не хотелось признать, что я делаю то же самое. Что случилось с Нарциссом в той истории? Кажется, он умер — он не мог оторвать взгляд от своего отражения, и со временем очарование его уничтожило. Не так давно я хотел, чтобы мы оба тоже умерли. Но теперь нам приходится жить, и испытывать боль в попытках разобраться, как это делать. Моя рука продолжает цепляться за твою, ты отвечаешь на пожатие, и наше дыхание мягко слилось в тишине: вдох и выдох. — Ганнибал, это так трудно, — тихо говорю я. — Я самому себе не хотел признаваться, насколько это будет трудно. Ты тихо вздыхаешь, и в темноте я чувствую, как на мгновение усиливается твоя хватка на моей руке. — Я знаю, — отвечаешь ты. — Я не хотел признаваться самому себе, насколько трудным это будет для тебя. Мои ресницы теперь определенно мокрые, и я машинально поднимаю руку, чтобы стереть влагу. — Прости, что причинил тебе боль, — продолжаю я. Следует очередная пауза, и когда я снова говорю, мой голос настолько тихий, что тебе приходится наклониться, чтобы услышать меня. — Но ты тоже причинил мне боль. На этот раз ответа нет, но я его и не ждал. Впрочем, это неважно, потому что, пока я продолжаю сидеть так, разделенной тишины более чем достаточно. Я просто сижу, прислонившись спиной к стене, и моя рука зажата в твоей — теплой, надежной и, как и всегда с тобой, единственной, что кажется мне реальным среди моря тьмы.