Седьмое чувство / The Seventh Sense

Несмотря на все твои попытки остановить меня и мое собственное глубокое нежелание идти, я все же прибываю в участок в начале второго. Затем следует несколько минут приветствий (в течение которых все, кажется, втайне удивлены тем, что ты не убил меня за ночь), затем несколько минут открытых брифингов и еще несколько минут скрытой истерики… после чего мне нужно всего пара минут, чтобы убедиться, что я, вероятно, совершил ужасный недочет, вообще захотев сюда прийти. Не то чтобы «недочет» действительно подходящее слово. «Недочет» подразумевает ошибку в суждении, и с чисто логической точки зрения центр расследования — самое разумное место для меня. Полагаю, оплошность скорее эмоциональная — не в последнюю очередь потому, что мне даже не нужно ждать, пока начнут говорить остальные, чтобы понять, насколько ужасным, ужасным напряжением будет сидеть здесь и слушать, как они планируют поймать тебя, при этом активно притворяясь частью всего этого. И без того все это было бы достаточно тяжело. Но что еще больше все осложняет, так это та часть меня, которая уже начинает испытывать горький стыд за собственное предательство: та часть, которая кивает и вздыхает, притворяясь обеспокоенной, но при этом остро осознает, что совершила поступки, которые намного хуже, чем кто-либо из них мог себе представить. Это чувство менее интенсивное, но оно определенно есть, и, полагаю, это также та часть меня, на метаморфозу которой ты все еще надеешься. Та часть, которая мрачно торжествующе появится из своей куколки — и в этот момент она сможет не только сидеть здесь, не испытывая какого-либо стыда, но и активно наслаждаться обманом: точно так же, как когда-то в прошлом наслаждался ты сам. В конце концов, сколько раз ты присутствовал на подобных совещаниях? Активно играя за обе стороны, приобретая настолько полный контроль над игрой, что мог бы быть судьей, произвольно устанавливающим командам любые правила, какие только пожелаешь, чтобы те соревновались так, как тебе угодно. Но я так не могу. Я не ты. Я не могу получить удовлетворение от происходящего, а это значит, что в некогда знакомой комнате уже чувствуется некая нереальность, и я едва узнаю ту версию себя, что стояла здесь в прошлый раз. Это как если бы кто-то пришел на съемочную площадку фильма, которым он когда-то был страстно увлечен — лишь чтобы увидеть, как занавес отдергивают, и оказывается, что все это время это было всего лишь изобретательной выдумкой. «Это актер, играющий Уилла Грэма», — сказал бы режиссер; и это был бы кто-то, кто немного похож на меня и кому свойственна та же манера поведения, но вблизи зрители бы гадали, как они могли нас перепутать. Усталость начинает сжимать мою голову, словно тиски, и к этому моменту приходится прикладывать огромные усилия, чтобы не закрыть глаза и не отступить в укромное место моего собственного внутреннего пространства. Боже, как это вообще возможно? Я здесь всего 30 минут, а кажется, будто прошли годы. Окно напротив покрыто конденсатом, и я ловлю себя на том, что сосредотачиваюсь на особенно большой капле, которая стекает параллельно другой, как будто они обе участвуют в гонке. Минуты тянутся, а я смотрю на нее, молча подгоняя и смутно задаваясь вопросом, почему, черт возьми, я просто не могу взять себя в руки. Я так отстранен от всего этого, не так ли? Присутствую, но в то же время отсутствую. Это странно, но мне просто… все равно. Пока я наблюдаю, капля конденсата начинает трепетно подрагивать и повержено позволяет себе впитаться в окружающие мелкие капельки. Я снова вздыхаю, затем заставляю себя отвести взгляд и пытаюсь сосредоточиться на окружающих разговорах. — Nessuno uccide come lo Squartatore, — говорит кто-то из другого конца комнаты, и я тут же невольно вздрагиваю. Никто не убивает так, как Потрошитель. В его тоне смешиваются страх и нечто вроде благоговения, однако я его за это не виню. Это правда, не так ли? Это всегда было правдой, потому что никто никогда не убивал так, и никто никогда не убьет. И так часто это делалось ради меня — единственного человека, который действительно мог увидеть… Пока я об этом думаю, Прайс внезапно ставит передо мной кофе, и я слегка подпрыгиваю, прежде чем осознаю, что это он, и киваю. Прайс кивает в ответ, затем молча делает глоток из своей чашки, рассматривая меня с некоторым сочувствием. — Знаешь, назови меня сумасшедшим, но я волновался, когда только увидел тебя, — говорит он. Я поднимаю брови, он морщится в ответ, а затем машет рукой в сторону моего горла. — Боюсь, тебе придется к этому привыкнуть. С этого момента, если ты придешь хоть с малейшей царапиной, все предположат, что это сделал Ганнибал. Несколько мгновений я просто смотрю на него, глупо моргая, пока в моей голове чередой все более бесполезных ударов бьется фраза «да, что ж, он и правда это сделал». Конечно, я знаю, что на самом деле он имеет в виду подходящий по виду монструозный пластырь, который в настоящий момент прикрывает Монструозный Засос — и который был наклеен в последнюю минуту, когда я осознал, насколько оборонительным я себя чувствую при мысли, что его увидит Клариса и предположит, что я изменял «Роберту», пока он еще в Америке. Обычно мне было бы наплевать, что обо мне думают другие, но я знаю, что это чувство виноватого дискомфорта вызвано тем, что даже мысль о предательстве тебя кажется ужасной… и, конечно же, это делает ситуацию еще более нелепой, потому что, если довести ее до логического завершения, это означает, что я чувствую себя скованно из-за того, что она подумает, будто я изменил тебе с тобой. — Ничего страшного, — наконец говорю я. — Я порезался во время бритья. — Но как? — спрашивает Прайс. — Каким образом, если эти заросли пуха на лице явно не встречались с бритвой с 2012 года? Я неопределенно пожимаю плечами. — Ну, что ж, — говорю я. — Вот тебе и ответ. — Честно говоря, на твоем месте я бы сбрил все, — отвечает Прайс. Он прищуривается, затем пристально разглядывает меня с разных сторон, пока я молча сижу, ожидая его вердикта. — Скоси все под корень, — твердо заключает Прайс. — Это сделает тебя моложе. — Да-а-а, — терпеливо отвечаю я. — Но я не хочу выглядеть моложе. — Хм, может быть, и нет, — задумчиво соглашается Прайс. — Ты и так выглядишь немного по-мальчишески, не так ли? Это не является особым преимуществом в нашей работе. Я уже собираюсь напомнить ему, что это не моя работа — или, по крайней мере, не была моей работой долгое время, и скоро снова перестанет быть таковой, — но тут передо мной предстает образ тебя (вдрызг пьяного), декламирующего: «Да, у тебя мальчишеская борода», и мне приходится сопротивляться внезапному желанию улыбнуться. Ты словно всегда где-то на периферии моего разума, даже когда я больше всего отвлечен. Я мысленно сурово прошу тебя уйти, а затем неохотно стараюсь изо всех сил игнорировать тебя и снова притворяюсь, что слушаю. — В любом случае, может быть, тебе лучше этого не делать, — говорит Прайс. — Похоже, ты настолько криворукий, что, вероятно, в итоге обезглавишь себя, — он делает паузу, а затем сверкает жизнерадостной улыбкой поверх чашки. — Но, есть и хорошие новости: если бы ты все же сделал это, то по крайней мере получил бы удовлетворение от того, что лишил Ганнибала возможности сделать это самому. Только представь, как бы он был разочарован. Зеллер, который только что подошел со своей чашкой кофе, слышит последнюю часть и тут же начинает давиться. — Что? — возражает Прайс. — Уилл не против, если я пошучу об этом, правда же, Уилл? Я слегка пожимаю плечами, а затем еще немного откидываюсь на спинку стула. — Нет, — говорю я. — Не особенно. — Видишь? — добавляет Прайс с ноткой триумфа. — Уилл не слишком чувствительный — в отличие от некоторых. — Это все равно было не смешно, — упрямо говорит Зеллер. — Не знаю, почему ты считаешь иначе, — он швыряет на стол огромную стопку файлов, затем задумчиво смотрит на них, после чего снова поворачивается ко мне. — Буду честен с тобой, Уилл, — добавляет он, — у тебя более крепкие яйца, чем у меня. Если бы я был на твоем месте, я бы первым же рейсом улетел обратно в Штаты. — Ты почти улетел первым же рейсом обратно в Штаты, — вмешивается Прайс. — Даже не будучи на его месте. Единственная причина, по которой ты до сих пор здесь, — это то, что Джек организовал для нас спецгруппу охраны. — Ну, это единственная причина, по которой и ты до сих пор здесь. Ты тоже был готов лететь обратно. — Я никогда и не отрицал, что был готов, — самодовольно говорит Прайс. — Я был бы более чем счастлив сбежать без оглядки. И, прошу заметить, как только мы потеряем наших телохранителей, я тут же явлюсь в Перетолу с билетом в один конец в страну свободы и родину храбрых. Но да, повторяя слова Брайана, Уилл, я согласен, что у тебя есть cojones. Гигантские, качающиеся медные яйца. Размером с церковные колокола. — Спасибо, — сухо отвечаю я. — Так что ты собираешься ему сказать, если он появится? — с любопытством добавляет Прайс. — Я знаю, что Джек надеется, что ты его не увидишь, но ты, по крайней мере, должен был думать о такой вероятности. Я снова пожимаю плечами, затем делаю унылый глоток кофе. Кто-то прикрепил твою фотографию к доске, и кажется, будто твои глаза, как у Моны Лизы, начинают следить за моими передвижениями по комнате. С усилием я отвожу взгляд, затем снова смотрю на Прайса. — Я бы ничего не говорил, — отвечаю я. — Я бы подождал и посмотрел, что он скажет. — Моим первым словом было бы «О, черт!», — добавляет Зеллер, обращаясь ни к кому конкретно. — Это два слова, — говорит Прайс. — И это ужасная идея, Уилл. Твоим первым словом должно быть «911» для Siri. Зеллер слегка закатывает глаза. — Да, ведь здесь ему от этого было бы много пользы, правда? Ты имеешь в виду 113? — О да, это правда, Уилл, — говорит Прайс. — Тебе лучше уточнить это заранее. Возможно, стоит провести несколько тестовых запусков, потому что Siri — и смартфоны вообще, добавлю я — это великолепная обуза, на чью ненадежность всегда можно положиться. По крайней мере, мы знаем, что те фильмы про Терминатора поняли все неправильно, — добавляет он, доставая свой телефон из кармана и ободряюще похлопывая его. — Если судить по этому маленькому дураку, я думаю, что нам не о чем беспокоиться в связи с Восстанием Машин. Верно, Парацельс? — Ты назвал свой телефон Парацельсом? — недоверчиво спрашивает Зеллер. — Да, — отвечает Прайс. — Отец токсикологии. И это весьма уместно, потому что, как и Siri, он был блестящим в одних вопросах, но полнейшим идиотом в других. Однажды он пытался вырастить крошечного человечка, используя смесь телесных жидкостей нескольких взрослых особей, — Зеллер открывает рот, а затем снова закрывает его. — Итак, не унывай, Уилл, — оживленно говорит Прайс. — Джек явно уверен в твоей безопасности, иначе ты и твоя печальная маленькая борода уже сидели бы на чемодане в аэропорту. Из этого заявления становится ясно, что они не знают, что я отказался от собственной спецгруппы охраны, и я посылаю Джеку мысленные лучи благодарности за то, что он помог отсрочить неизбежную бурю встревоженных вопросов, когда они наконец узнают об этом. Хотя кто знает, может быть, все было бы не так уж плохо? На самом деле, я бы, пожалуй, даже предпочел это, потому что в каком-то смысле эта натянутая, фальшивая версия нормальности еще хуже. Кажется, что все мы были заняты подготовкой своей эмоциональной брони: страх Джека, замаскированный под гнев, страх Прайса — под юмор, а мой собственный — под эту бесстрастную отстраненность, которая смотрит вдаль и делает вид, что ей все равно. Это одна из причин, почему твое присутствие может быть таким болезненным, но в конечном итоге таким освобождающим, — потому что ты обладаешь уникальной способностью снимать слои самообмана и помогаешь мне принять то, что скрывается под ними. За всю свою жизнь я, кажется, никогда не испытывал такого страха, как при встрече с тобой. Как и все хищники, ты превосходно маскируешься, но что для тебя важнее всего, так это то, что скрывается под поверхностью: истинная правда во всей ее уродливой, неприкрытой реальности. К этому моменту кажется, что засос на моей шее начал пульсировать в ритме этих мыслей, и, сидя здесь, я вдруг испытываю мощное желание схватить скрывающий пластырь и эффектно сорвать его. Словно этот маленький след стал символом всех изменений, которые мы испытали вместе: как внутренних, так и внешних; и хотя с одной стороны я хочу избежать ненужного внимания к ним, с другой я отчаянно хочу, чтобы кто-нибудь увидел, что ты со мной сделал. Словно прочитав мои мысли, Прайс снова поворачивается и смотрит в мою сторону. — Ты потерял еще больше веса? — спрашивает он. — Или твоя девушка снова покупает тебе слишком большие рубашки? — Я же говорил тебе, — отвечаю я сквозь слегка стиснутые зубы. — У меня нет девушки. И, если уж на то пошло, я набрал вес. Трудно не поправиться, живя здесь. Еда такая вкусная, что стоит нескольких лишних фунтов. — Полагаю, это лучше, чем быть в меню, — размышляет Прайс, после чего Зеллер давится кофе еще громче, чем в первый раз. — Ну, это правда, — добавляет Прайс. — В нескольких шутках между товарищами нет ничего плохого. В смысле, если желаешь, мы можем все сидеть здесь и плакать из-за этого, но не то чтобы это улучшило ситуацию. — Но мы не знаем, какова ситуация, — настаивает Зеллер. — Это и является частью проблемы. Никто не знает, что он сделает дальше. — И поможет ли нам разобраться в этом, если мы будем сидеть и плакать? — Нет, но… К этому моменту уже ясно, что вот-вот начнется полноценная перепалка, поэтому я решаю, что это может быть хорошим поводом поддаться искушению просто отключиться от них и продолжить бесцельно разглядывать кабинет. Я опускаю голову на спинку стула, затем медленно поворачиваю ее, стараясь не слишком явно смотреть на твою фотографию, но тут же снова разворачиваюсь, замечая, как двое стоящих неподалеку итальянских офицеров поворачивают свои собственные головы прямо в мою сторону. Мне требуется несколько секунд, чтобы полностью осознать это, однако, как только я это понимаю, мне не требуется много времени, чтобы осмыслить выражения их лиц — за чем быстро следуют первые слабые уколы настоящей тревоги. Со вчерашнего дня взгляды, которые я получал, в основном были смесью жалости и беспокойства, но эти откровенно враждебные. Я смотрю в ответ вызывающе, отказываясь чувствовать себя запуганным, и в итоге это они первыми отводят глаза. Я слегка хмурюсь, затем еще несколько раз окидываю их взглядом, прежде чем снова повернуться и резко указать на Прайса. — Эти двое парней прямо за мной, — говорю я, намеренно понижая голос. — Ты знаешь, кто они? Прайс, который, похоже, был в разгаре настоящей тирады, тут же закрывает рот и украдкой ерзает на своем месте, пока не может взглянуть через мое плечо. — Мне жаль, но я не помню, как их зовут, — отвечает он. — Тебе придется спросить Джека. — Ясно, — говорю я. Неприятная мысль уже приходит мне в голову, и несколько беспокойных мгновений я постукиваю пальцами по столу, прежде чем снова указать на Прайса. — Ты не знаешь они работают в Polizia Scientifica? — Да, работают, — соглашается Прайс. — Команда di Stato находится в другом офисе, — он добродушно улыбается мне, а затем многозначительно поднимает брови. — Если бы ты хоть иногда приходил на работу и тратил меньше времени на то, чтобы пронзать себя бритвами и поглощать итальянскую еду, то, наверное, уже бы это знал. — Значит, они работали с Аронне, — отвечаю я, отчасти самому себе. Прайс согласно хмыкает, и я сижу еще несколько секунд, молча переваривая эту информацию, пока мои руки продолжают беспокойно постукивать по столу. Осознание того, что это может означать, нисколько не помогает моему дурному предчувствию, и теперь я слегка перемещаю взгляд, чтобы снова посмотреть на тебя. Твои глаза смотрят вниз с доски — пронзительные и бесстрашные, странно яркие, несмотря на черно-белое изображение, — и связь, которую они предоставляют, мгновенно возвращает столь необходимое чувство спокойствия. Может, тебя здесь нет, но каким-то образом ты все же есть. Я чувствую тебя — твое присутствие повсюду. Напротив меня Прайс пренебрежительно пожимает плечами и делает еще один неспешный глоток кофе. — Какое глупое название Polizia Scientifica, — говорит он. — Неудивительно, что они выглядят такими раздраженными. CSI звучит намного лучше. — Держу пари, они считают, что CSI звучит глупо, — огрызается Зеллер, который, кажется, все еще затаил остатки раздражения после предыдущей перепалки. — Не говоря уже об ФБР. — Какое предательское заявление, — отвечает Прайс, изображая шок. — Джон Эдгар Гувер перевернулся бы в гробу. — Джон Эдгар Гувер сосет, — раздраженно говорит Зеллер. — Он был ужасен. Надеюсь, он выкатится из могилы — скатится вниз с холма, с утеса и в море. — Честно говоря, Брайан, — говорит Прайс, — я понятия не имею, это искренняя попытка оскорбить нашего выдающегося и, признаться, ужасного основателя, или ты просто пытаешься выдать слабый каламбур, связанный с пылесосами. Гувер. Сосет… понимаешь? — он улыбается нам с Зеллером по очереди, пока мы продолжаем молча смотреть, вежливо приподняв брови. — В общем, кто теперь проявляет бестактность? — добавляет Прайс. — Уилл, ты слушаешь? Скажи Брайану, что тебе не нравится, когда кто-то легкомысленно относится к агентам ФБР, скатывающимся с утеса в море. Я издаю невнятный вздох, затем притворяюсь, что смотрю на часы, и бросаю еще один быстрый взгляд на двух мужчин, чтобы убедиться, что они все еще смотрят на меня (смотрят). По крайней мере, они не делают ничего хуже, хотя нет сомнений, что даже минимальное внимание — это то, без чего я был бы гораздо счастливее. Часть меня хочет подойти и открыто поговорить с ними, но хотя это заманчиво в краткосрочной перспективе, долгосрочная цена кажется слишком высокой. Ненужный конфликт… риск показаться защищающимся. В конце концов, если бы они что-то знали, они бы уже давно предприняли какие-то действия. Логика подсказывает, что это ничего не значит, но инстинкт не уверен — и в любом случае, я испытываю огромное облегчение, когда в третий раз оглядываюсь и вижу, что они наконец-то потеряли интерес и вернулись к своей работе с бумагами. За моей спиной Прайс и Зеллер все еще пререкаются о Джоне Эдгаре Гувере, поэтому я выпрямляюсь на стуле и вежливо откашливаюсь, чтобы они прекратили. Оба тут же поворачивают головы, что напоминает мне сурикатов — и это одновременно трогательно и непреднамеренно уморительно. — Кто-нибудь из вас знает, когда должен прийти Джек? — спрашиваю я. — Я должен был встретиться с ним десять минут назад. — О, он спустится в какой-то момент, — говорит Прайс. — Здесь все занимает гораздо больше времени, чем должно, из-за ожидания переводчиков. Но он будет рад тебя видеть. Он начал волноваться сегодня утром, когда ты не ответил на звонки. — Да, я знаю, — говорю я. — Я мельком увидел его, когда приехал, — вопреки самому себе, я не могу не вспомнить, каким усталым он выглядел, и это печальное, напряженное выражение лица и глаз. — Он хочет, чтобы я еще раз просмотрел фотографии с места преступления. — Что ж, это будет приятно для тебя, — иронично замечает Прайс. — Хотя, вероятно, и для нас всех тоже. В конце концов, ты и Джек — единственные, кто сражался с Ганнибалом и выжил, чтобы рассказать об этом. Собрать вас двоих вместе — это все равно что собрать команду Мстителей. К этому моменту моя терпимость к подобному опасно истощается, и я уже собираюсь открыть рот, чтобы сказать ему сменить тему, когда раздаются тихие шаги, и у нашего стола появляется Клариса. Прайс и Зеллер тут же разбегаются — несомненно, под влиянием постоянного отказа Прайса верить, что мы с ней не будущие жертвы роковой любви, — а она улыбается мне, прежде чем жестом указать на теперь пустой стул в безмолвной просьбе его занять. — Конечно, — говорю я. — Пожалуйста. Клариса благодарно кивает, затем кладет на стол свою стопку файлов и садится напротив меня. У нее такой же напряженный, утомленный вид, как и у всех остальных, хотя я все же вижу в нем и намек на предвкушение. Полагаю, она взволнована — как гончая, учуявшая запах, — и у меня внезапно возникает образ того, каково ей было во время обучения в Америке. Перебирая пыльные старые файлы в архиве, работая над своей статьей о Чесапикском Потрошителе, или сидя на лекциях в Куантико, зная, что это была та же самая комната, где когда-то стояли мы с тобой. Возвращаясь к прежним событиям, посещая места преступления… она, должно быть, хотя бы думала об этом: я знаю, что на ее месте я бы так и поступил. Наверняка все они в той или иной форме думали об этом: каково это — быть агентом, который ловит Легенду. Быть тем, кто навсегда войдет в историю как человек, который покончит с тобой. — Рада тебя видеть, Уилл, — говорит она. Я сразу же чувствую облегчение, поскольку такое начало, по крайней мере, дает понять, что она не собирается тратить мое время на сострадание, натянутый юмор или плохо скрытую панику — а ведь именно этим и занимались все остальные, за исключением, возможно, Джека. Она также не собирается заострять внимание на вопросе о моем самочувствии, когда здравый смысл (и обладание функционирующей парой глаз) и так должны были сделать все довольно очевидным. — Спасибо, — отвечаю я. — Странные времена, — иронично добавляет Клариса. — Поразительно, как все изменилось всего за сутки, — она ждет, захочу ли я что-нибудь ответить — а затем, когда становится очевидно, что нет: — Ты, наверное, можешь представить, как отреагировали стажеры. Я на несколько секунд встречаюсь с ней взглядом, затем слегка пожимаю плечами — не в последнюю очередь потому, что мне совершенно наплевать, что думают об этом стажеры. — Да, — говорю я. — Наверное. Клариса поднимает бровь, что я интерпретирую как условное выражение некоторых из наиболее предсказуемых эмоций: скорее всего, шок и некоторое чувство страха. — Итальянская команда тоже, — продолжает она. — Что я особо отметила, так это то, как много людей говорили, как повезло, что ты оказался здесь, когда это случилось. Что только ты и мистер Кроуфорд способны его поймать, — она делает паузу, чтобы отпить кофе, и у меня тут же возникает образ того, какой была бы твоя реакция на то, что Джека описывают как способного поймать тебя, и мне тоже нужно сделать глоток, чтобы скрыть грозящую прокрасться на мои губы улыбку. В это же время Клариса ставит чашку на стол и задумчиво добавляет: — Хотя, наверное, ты считаешь, что везенье относительно. Я тут же поднимаю на нее глаза. Учитывая то, какое впечатление она уже произвела на нас двоих, я полностью готов к тому, что произойдет дальше, и, конечно же, она бросает на меня сочувственный взгляд и добавляет: — Сказать, что это судьба, ненамного выразительнее, чем сказать, что это удача, но почему-то это кажется более уместным. Я тяжело вздыхаю и снова на мгновение встречаюсь с ней взглядом. — Все в порядке, — говорю я ей. — Можешь говорить, что имеешь в виду — ты меня не обидишь. И, так уж случилось, что я согласен: это никак не может быть совпадением. Ганнибал вернулся не вопреки тому, что мы с Джеком здесь, а благодаря этому. Я намеренно связываю нас с Джеком, хотя знаю, что не стал бы ее винить, если бы она на это не купилась. В конце концов, с ее точки зрения, ты мог триумфально вернуться в любое время, пока Джек был в Америке: тот факт, что ты появился лишь тогда, когда я наконец вышел из отставки, — явный признак того, что на самом деле ты пришел за мной. К счастью, она слишком тактична, чтобы заострять внимание на этом конкретном моменте — что, по крайней мере, избавляет меня от очередного прощупывающего разговора, когда она приближается к правде о наших прежних отношениях немного ближе, чем мне бы хотелось. Если хоть немного повезет, она подумает, что я в стадии отрицания: цепляюсь за Джека, как за какой-то талисман, чтобы оттеснить правду о том, что наша жуткая пляска смерти вот-вот начнется заново — с потоком крови и костей. Следует еще одна пауза, пока Клариса пьет кофе, и в наступившей тишине я не могу перестать думать о тебе и представлять, что бы ты сказал, если бы мог все это услышать. Интересно, что ты делаешь сейчас, когда я сижу здесь и разговариваю о тебе? Вероятно, ты уже достал ингредиенты для сегодняшнего ужина, так что ты почти наверняка вернулся в отель, шныряешь вокруг, поглядывая на часы в ожидании моего возвращения. Ну, ты не будешь шнырять — ты редко проявляешь нетерпение так явно. Скорее всего, ты будешь сидеть в кресле, вытянув перед собой длинные ноги, уткнувшись носом в какую-нибудь малоизвестную книгу или, возможно, рисуя нечто странное и прекрасное своим заточенным скальпелем карандашом. Твоя способность погружаться в себя означает, что ты не испытываешь скуки так, как большинство людей, но мне все равно не нравится думать о тебе таким образом. Все это заточение тебе вредит. На самом деле, это еще одна причина как можно скорее начать все сначала где-нибудь в другом месте, потому что видеть тебя запертым в помещении на длительное время — это словно наблюдать за экзотическим животным в клетке. Это неправильно: ты должен бродить на свободе. Сегодня утром я заметил, что твой загар уже начинает бледнеть… — Уилл? — зовет Клариса. Я несколько раз моргаю, затем снова смотрю на нее. — Извини, — говорю я. — Я был за много миль отсюда, — хотя, полагаю, я и правда нахожусь за много миль от нее, не так ли? За много-много миль. От нее и от всех них: от каждого человека в этой комнате. — Да, я поняла, — буднично говорит Клариса. — Слушай, Уилл, извини, что вмешиваюсь, — ты, должно быть, уже сто раз обсуждал это. Наверное, это последнее, о чем ты хочешь думать. — Я постоянно об этом думаю, — говорю я, прежде чем осознаю, что это переходит в какую-то расплывчатую, жалостливую чушь, от которой мне становится стыдно за ту версию себя, от лица которой я, якобы, говорю. Как будто я должен играть на самой крошечной скрипке в мире. — Все в порядке, — добавляю я более твердым голосом. — Я не против, что ты спрашиваешь. Я знаю, что он всегда тебя интересовал. — Ну, честно говоря, мне, наверное, не следовало бы, — отвечает Клариса. — Так что это еще одна причина сменить тему. Я даже не участвую в расследовании. — О? — говорю я крайне небрежно. — Так ты не вовлечена в… — …поиски доктора Лектера? — договаривает Клариса. — Нет, не вовлечена. По крайней мере, официально, — она медлит, затем снова поправляет стопку файлов, прежде чем с простой гордостью добавить: — Мистер Кроуфорд перевел меня в оперативную группу по расследованию дела о подражателе. Я буду номинальным главным следователем. — Это отлично, — говорю я после крошечной паузы. — Поздравляю. Клариса ловит мой взгляд, затем снова улыбается, мягко, но искренне. — Спасибо, Уилл. Я знаю, что не смогла бы сделать это без тебя. — О, да ладно тебе, — возражаю я. — Это вовсе неправда. — Нет, это правда, — отвечает Клариса с тихой искренностью. — Ты воспринял меня всерьез — это имело большее значение, чем ты можешь себе представить. И ты помог мне развить мои идеи. Если я когда-нибудь добьюсь справедливости для мистера Алессандри, то это будет благодаря тебе. Ужасающая ирония этого заявления настолько сильна, что на несколько отвратительных секунд мне почти хочется рассмеяться. Справедливость для Маттео… Господи. — Дай знать, если тебе что-нибудь понадобится, — это все, что я отвечаю. Как только я это говорю, я чувствую, как морщусь. Я ощущаю себя самым большим ублюдком из живущих из-за того, что так обманываю ее, хотя это не моя вина… не совсем. Что еще я могу сделать? Думаю, в основном я просто чувствую вину за то, что ей поручили задание, обреченное на провал, хотя нет сомнений, что за этим также скрывается затяжное чувство паранойи — отдаленное, но все же реальное — что она может узнать правду о том, что с ним случилось. Конечно, твое решение этой проблемы было бы очевидным (а также жестоким и необратимым), но это та черта, пересечение которой я даже не буду рассматривать — и в ее отсутствие я ничего не могу сделать, чтобы остановить ее. «Я не останусь здесь достаточно надолго, — наконец говорю я себе: твердо и решительно, как будто могу убедить себя, что действительно в это верю. — К тому времени, как это произойдет, мы уже давно исчезнем». — Это большое достижение, — добавляю я, пытаясь звучать немного оживленнее. — Ты, должно быть, одна из самых молодых следователей, когда-либо оказывавшихся в такой должности. Особенно будучи стажером. — Ну, я не настоящий главный следователь, — скромно говорит Клариса. — Мне все еще нужно отчитываться перед мистером Кроуфордом. И вообще, разве ты не был еще моложе, когда раскрыл то дело в округе Вашингтон? — Не знаю, — говорю я, снова невольно переходя в неопределенный режим. — Был? Клариса улыбается. Улыбка ласковая — и несколько позабавленная — и тут же подтверждает, что моя способность превращаться в Отца ФБР не осталась совершенно незамеченной. — Мистер Кроуфорд говорит, что да. Мне хочется сказать ей, что Джек всегда инфантилизировал меня (и считает меня чашкой), но кажется слишком нелояльным начинать брюзжать на него перед одним из его собственных стажеров, поэтому в итоге я этого не делаю. — Я не уверен, — говорю я вместо этого. — Возможно, он ошибся с датами. Но даже если нет, я уже работал в правоохранительных органах, когда перешел в ФБР. То, чего добилась ты, примечательно. Клариса снова улыбается, явно тронутая похвалой, и, наблюдая за ней, я вспоминаю нашу первую встречу и то любопытное сочетание уважения и желания защитить, которое ей удалось во мне вызвать. Какое-то время я хотел защитить ее от тебя, но теперь я осознаю, что на самом деле хочу защитить ее от себя — и от сокрушительного, изнуряющего чувства предательства, которое она наверняка почувствует, когда правда наконец выйдет наружу. Как ты сказал? «Я хочу, чтобы Джек знал. Ты понимаешь? Я хочу, чтобы он знал, чью сторону ты выбрал». Прайс, Джек, Зеллер, Клариса… все они должны знать. Потому что я действительно выбрал: и когда придет момент публично выбрать сторону, я знаю, что выберу тебя. Я даже не уверен, когда именно наконец произошел этот сдвиг. Все, что я знаю, это то, что в какой-то момент это нынешнее чувство спокойного принятия сменило прежний страх и сомнения, и подтвердило, что мир должен знать о нас — просто потому, что так должно быть. Ничто сейчас не имеет такого значения, как ты. Ничто. Краем глаза я вижу, что те детективы снова начали таращиться на меня. Они делают это очень непринужденно — просто смотрят, переводя взгляд медленно и искоса, — но теперь почти невозможно не воспринять это как вызов, и, даже не желая того, я чувствую, как мои энергичные, беспокойные пальцы тянутся вверх, чтобы потянуть за край пластыря, пока он наконец не отклеится. С того ракурса, как я сижу, Клариса прежде и не заметила бы его, но я знаю, что когда я повернусь к ней лицом, она заметит. Почти словно в трансе, я ерзаю на стуле, и, конечно же, ее взгляд сразу же устремляется на засос во всей его синеватой красе. Она слишком вежлива, чтобы комментировать, но по тому, как она быстро отводит взгляд, очевидно, что она поняла, что это такое. Даже сейчас еще не поздно дать заднюю, но я уже перешагнул этот рубеж. Это чувство неизбежности: личный, неопределенно бессмысленный процесс подготовки к тому, что, как я знаю, ждет меня впереди. — Мне скоро нужно будет идти, — говорю я очень тихо, но твердо. — Роберт здесь. Это был неожиданный визит, но короткий, и я не хочу оставлять его одного дольше, чем необходимо. По выражению ее лица я уже понимаю, что у нее миллион вопросов — что он сказал, когда услышал об этом? Беспокоится ли он о моей безопасности? Беспокоюсь ли я о его? — но, к счастью, я не из тех, кто располагает к подобным доверительным разговорам, поэтому она, естественно, не спрашивает. Полагаю, ей это и не нужно. В ее представлении Роберт — приятный, обычный, непритязательный художник: тот, кто приезжает во Флоренцию, слоняется по музеям с путеводителем в руке, а затем сразу же выкладывает в Instagram искренние фотографии, описывая увиденное. Он обычный, ничем не примечательный. Он не ты. Конечно, Роберт в ужасе от случившегося — как может быть иначе? — Надеюсь, вы хорошо проведете вечер вместе, — говорит Клариса. — Запланировано что-нибудь особенное? — Ужин, возможно. Зависит от обстоятельств. Клариса несколько секунд ждет, собираюсь ли я уточнить, от чего именно это зависит — а затем, когда я этого не делаю, говорит: — Я знаю, ситуация не идеальна, но надеюсь, он все же сможет насладиться своим временем здесь. Это такой красивый город. И я рада, что у тебя есть отвлечение, — я несколько неопределенно киваю, и она, кажется, вдумывается в свои слова, прежде чем быстро добавить: — Извини, я не это имела в виду. Очевидно, что он гораздо больше, чем просто отвлечение. — Все в порядке, — отвечаю я. — Я понимаю, что ты имела в виду. И ты права — он действительно отвлекает. Клариса улыбается, явно благодарная за то, что я не собираюсь обижаться. Такая внимательность очень типична для стажеров, и у меня действительно не хватает духу сказать ей, что через год-два она будет без колебаний так же категорично отмахиваться от родителей, супругов и даже детей других агентов. — Пожалуйста, передай ему привет от меня, — говорит она. — Надеюсь, у него все хорошо с его художественной работой. И что, при лучших обстоятельствах, я когда-нибудь смогу с ним познакомиться, — она делает паузу, а затем снова улыбается. — Было бы приятно совместить имя с лицом. — Да, — отвечаю я тем же тихим голосом. — Да… может быть, однажды у тебя это получится. Клариса снова улыбается, затем опускает голову, начиная собирать свои вещи, готовясь уходить. — В любом случае, извини, что побеспокоила, — говорит она. — Я просто хотела узнать, как у тебя дела. И сказать… ну… — я снова смотрю на нее, и она колеблется, а затем откашливается, проявляя необычное для нее смущение. — Я не хочу говорить лишнего, — добавляет она. — Я знаю, это, наверное, звучит самонадеянно, но после того, что ты говорил мне вчера … ну, я просто хотела сказать, что если ты все еще предпочитаешь уйти, то я надеюсь, что ты это сделаешь. И я думаю, тебе следует это сделать. Уилл, ты уже так много отдал. Чего ты достиг: сколько жизней спас. Никто бы тебя не винил, если бы ты почувствовал, что наконец пришло время уйти. Несколько мгновений я просто молча смотрю на нее, глубоко и неожиданно тронутый смыслом ее слов. Есть и определенная растерянность, потому что, хотя эмоция, которую она во мне вызвала, искренна, ее точную природу определить сложнее. Она не заставила меня сожалеть о сделанном выборе: я для этого слишком далеко зашел. Грусть тоже была бы преувеличением, поскольку твое присутствие — слишком большой источник утешения, чтобы позволить настоящему горю взять верх. Возможно, это больше похоже на чувство утраты? Мысль о том, что могло бы быть? Почему-то это кажется ближе к истине: парадокс в том, что, хотя я не могу испытывать настоящую грусть или сожаление по поводу предстоящего разоблачения, я знаю, что не могу найти в нем и истинного облегчения. Я вижу, как с другого конца стола Клариса все еще мягко улыбается мне, все еще проявляет симпатию и одобрение — все еще считает меня хорошим человеком. И я хочу попросить ее оставаться такой, не отпускать меня, хотя знаю, что это невозможно. «Помни меня таким, какой я есть сейчас, — хочу я сказать. — Пожалуйста. Не забывай меня. Что бы ни случилось впоследствии… просто помни это».