Седьмое чувство / The Seventh Sense

К тому времени, как я добираюсь до отеля, уже стемнело, и первое, что я слышу, еще даже не открыв дверь, — это доносящаяся из лобби мелодия фортепиано. Это не так уж удивительно: когда мы заселялись, я заметил сверкающий рояль среднего размера (черный и блестящий, как маслина, и, как и все остальное в этом месте, идеально ухоженный), хотя, признаться, это кажется странным выбором места для приглашения музыканта, когда есть бар и ресторан. Моя следующая мысль о том, как бы тебе это понравилось, потому что даже моему неопытному слуху пианист кажется чрезвычайно умелым — и играет одну из твоих любимых прелюдий Баха — что заставляет меня задуматься, нет ли какого-нибудь скрытного способа провести тебя вниз, чтобы ты тоже послушал. Я даже начинаю осматривать лобби в поисках подходящего незаметного кресла, в которое тебя можно посадить, но, наконец, бросаю взгляд на рояль и тут же не верю своим глазам, осознавая, что ты не только уже здесь… на самом деле играешь именно ты. — Ох, ебучий боже, — бормочу я себе под нос. Затем я повторяю это еще раз (и еще раз для верности), прежде чем осознаю, что исчерпал все свои идеи о том, как реагировать, и поэтому просто стою у одной из колонн, пытаясь (безуспешно) понять, что, черт возьми, заставило тебя сделать что-то настолько безумно рискованное. Часть меня хочет схватить тебя за плечи и утащить куда-нибудь в укромное и безопасное место, но я знаю, что это лишь ухудшит ситуацию, привлекая ненужное внимание (не говоря уже о том, что это совершенно бессмысленно, потому что не то чтобы ты согласился уйти). Полагаю, ты предположил, что к этому моменту я вернусь и увижу тебя, но я даже не думаю, что ты делаешь это, чтобы вывести меня из себя. Я не думаю, что вообще имею к этому какое-либо отношение: ты бы вел себя так, независимо от того, есть я здесь или нет. Причина твоего присутствия в лобби в том, что ты не можешь не быть провокационным — и тот факт, что любой другой человек в подобной ситуации искал бы самый маленький темный уголок, чтобы спрятаться, означает, что тебе, напротив, нужно сделать себя как можно более зрелищным и эффектным. В конце концов, кто еще стал бы выдавать себя за куратора всемирно известной библиотеки, одновременно являясь одним из самых преследуемых людей на свете? Кто еще, кроме тебя? Это способ принизить влияние Джека, одновременно демонстрируя, насколько уникально неумолимо твое собственное — и, как ты делал это и прежде, ты почти наверняка сделаешь это снова. Как раз в тот момент, когда я об этом думаю, ты поднимаешь голову, замечаешь меня, и тут же начинаешь исполнять «Турецкий марш» Моцарта (намеренно переходя к заключительной части, потому что знаешь, как мне нравится, когда все становится безумным, и твоим рукам приходится практически слетать с клавиш, чтобы охватить все ноты во время крещендо). Я вижу твою улыбку. Она очень сдержанная — вероятно, слишком слабая, чтобы большинство людей ее заметили, — но, несомненно, она все же есть. Подойдя немного ближе, я также вижу, что ты не брился и надел очки без диоптрий, которые я купил тебе в Америке, а также рубашку, которую я никогда раньше не видел — не такая приталенная, как твои обычные, и благодаря которой ты выглядишь менее мускулистым, чем есть на самом деле. Думаю, ты, возможно, еще и нанес некоторый грим, потому что твои скулы так выражены, что создают иллюзию истощенности, как у человека, выздоравливающего после недавней болезни. Помимо этого ты не предпринял никаких попыток замаскироваться, но общий эффект все равно удивительно хорош для чего-то настолько едва уловимого. Я неохотно вынужден признать, что ты хорошо поработал: ты внешне прибавил себе, вероятно, лет десять, приложив при этом чрезвычайно малые усилия. Также нельзя отрицать, что ты очень похож на меня — то есть бледный и с впалыми глазами от слишком большого количества секса и недостатка сна, — но, конечно же, будучи собой, ты настолько отстранен и обаятелен, что каким-то образом умудряешься заставить всех вокруг выглядеть полнейшими крестьянами в сравнении с тобой. Когда произведение Моцарта подходит к концу, ты наконец убираешь руки с клавиатуры и вытягиваешь пальцы перед собой — очень гибко и грациозно, словно кот, разминающий лапы. Небольшая толпа, собравшаяся вокруг рояля, тут же разражается аплодисментами, и ты благосклонно киваешь, прежде чем медленно повернуться и посмотреть прямо на меня. Это явное приглашение подойти и присоединиться к остальным твоим поклонникам, говоря тебе, какой ты изумительный, но я все еще слишком раздражен для этого, поэтому просто скрещиваю руки на груди и делаю свое лучшее выражение лица «на этот раз ты так переборщил». При виде этого твоя улыбка становится немного шире, и я уже собираюсь снова сердито нахмуриться, когда один из почитателей наклоняется и кладет руку тебе на плечо — а это значит, что теперь у меня нет абсолютно никакого выбора, кроме как схватить свою метафорическую пещерную дубинку и пересечь лобби, чтобы вырубить его ею. В обычной ситуации ты приходишь в ярость, когда тебя трогают без разрешения, но на этот раз ты абсолютно ничего не делаешь, чтобы воспрепятствовать этому — почти наверняка потому, что хочешь спровоцировать именно такую реакцию (которую я теперь глупо усиливаю, прыгая по мраморным плиткам, как чертов неандерталец на убийственных стероидах, чтобы отбиться от конкурентов, прежде чем затащить тебя обратно в свою пещеру). Сам мужчина, вероятно, примерно твоего возраста — твоего настоящего возраста, в отличие от фальшивой версии в очках и с консилером на коже — и теперь он поворачивается ко мне, подняв брови, как будто провозглашая: «Ради всего святого, что это за вздорный маленький засранец?» У него такой одеколон, что пахнет долларовыми купюрами, такой костюм, который явно сшит для него на заказ, и такое высокомерное, самодовольное выражение, которое я бы с радостью сбил с его лица, если бы думал, что это сойдет мне с рук. Однако, поскольку мне это явно не сойдет с рук, я вынужден довольствоваться тем, что просто проталкиваюсь перед ним, пока он не будет вынужден убрать руку и сделать шаг назад. Я издаю тихий неандертальский удовлетворенный хмык, а затем полностью игнорирую его, поворачиваясь лицом к тебе. Я уже вижу, как тебе это нравится: к этому моменту твоя улыбка стала настолько широкой, что режет глаза — словно ты смакуешь какую-то тайную шутку. Конечно, что касается твоих проступков, публичная игра на рояле — это невероятно безвредно (почти до смешного). Но ведь твои возможности пренебрегать правилами также гораздо более ограничены, чем раньше, что неизбежно заставляет тебя искать источники удовольствия от нарушения правил везде, где только можно. Я наблюдаю, как ты пробегаешь взглядом по моему лицу, очень ясно давая понять, что мое выражение «какого хера?» обладает ровно нулевым воздействием на тебя (и твой совет — перестать тратить свое время на Стервозное Выражение Лица и вернуться к своему обычному). — Je suis heureux de vous voir, — жизнерадостно говоришь ты. — Tu es là tôt. Несколько секунд я просто стою, глупо моргая, вынужденный признать, что мой паршивый школьный французский и близко недостаточно хорош, чтобы ответить на это хоть сколько-нибудь осмысленно. — D’accord, — наконец отвечаю я. Следует долгая и мучительно неловкая пауза: ты вежливо поднимаешь брови, словно ожидая уточнения. — J’aime ton piano. Теперь, слишком поздно, до меня доходит, что все, чего я добился, это сообщил тебе, что «мне нравится ваше пианино» (и что твоя реакция на это подобна моей — судя по тому, что ты выглядишь так, будто изо всех сил пытаешься сдержать смех). — Pardon, — говоришь ты, прежде чем с сильным акцентом добавить на английском: — Я не ожидал вас так скоро. У меня есть документы, которые вы просили, но я должен вернуться за ними в свой номер. — Bon, — говорю я с плохо скрываемым сарказмом. Тем не менее, я все же рад, что ты это сделал. Твой обычный голос настолько узнаваем, что любые попытки изменить его всегда являются источником облегчения, и я знаю, что ты делаешь это только ради меня. Дополнительный слой маскировки может быть разумным, но с твоей точки зрения это также делает процесс утомительным, поэтому трудно представить, чтобы ты когда-либо стал этим утруждаться, если бы был один. Мужчина позади меня, который, похоже, более не может этого терпеть, делает беспокойное шаркающее движение, а затем вытягивает шею через мое плечо, что является до жалкого очевидной уловкой, чтобы привлечь твое внимание. На самом деле, это настолько жалко, что мне немного стыдно за него (а это о многом говорит, потому что, как у человека, который однажды стоял на крыше в нижнем белье, мой порог публичного унижения ужасающе высок). — Monsieur! — начинает он, и в этот момент я тут же перестаю его жалеть и снова начинаю ненавидеть. — Tu es un merveilleux musician. Его собственный акцент достаточно силен, чтобы указать на то, что он не носитель языка, однако мое негодование все равно удваивается на том основании, что этот самодовольный ублюдок может флиртовать с тобой на французском гораздо эффективнее, чем я. Затем мне почти хочется спросить тебя или его (в принципе, подойдет любой вариант), как по-французски сказать «любезно отъебись», прежде чем решить, что желание избежать сцены гораздо сильнее, и просто кладу руку на твое предплечье. — Боюсь, у меня мало времени, — резко говорю я. — Вы можете принести их сейчас? Это так похоже на Джека, что я почти ожидаю, что ты меня проигнорируешь, но, к моему удивлению, ты просто согласно склоняешь голову и идешь через лобби без каких-либо признаков недовольства (и благодаря этому я осознаю, что командовать тобой на самом деле чрезвычайно забавно, и что мне, вероятно, следует делать это чаще). Позади нас другой гость быстро воспользовался твоим отсутствием, устраиваясь за роялем и после небольшой паузы начиная яростно играть «К Элизе». Практически все в исполнении ужасно, и ты слегка напрягаешься, затем поворачиваешь голову к нему, и твои глаза сужаются в маленькие блестящие щели неодобрения. — Господи, — шиплю я. — Не смей, — мой палец зацеплен за твой пояс: это немного похоже на то, как если бы ты был на поводке (или, возможно, на детских вожжах). — Ты уже не в Балтиморе, — добавляю я сквозь стиснутые зубы. — Просто позволь ему спокойно истязать музыку. Ты в ответ немного закатываешь глаза, однако в редком проявлении покорности все же позволяешь вести себя к лифту (морщась на каждой фальшивой ноте). — Бедный Бетховен, — легкомысленно говоришь ты. — Надеюсь, на небесах ему не вернули слух. — Боже, ты невероятный, — огрызаюсь я. — Ты как будто хочешь еще один удар по лицу, — на этот раз ты просто начинаешь ухмыляться, поэтому я снова вздыхаю, а затем слегка толкаю твою руку своей. — Только не говори мне, — добавляю я. — Прятаться на виду у всех? — Но я даже не прячусь, — отвечаешь ты своим обычным спокойным тоном. — На данный момент никто здесь не ищет меня. — Будут, — мрачно говорю я. — Это не может занять много времени. Через несколько дней ты будешь во всех новостях. — Д-а-а, — соглашаешься ты тем же спокойным голосом. — И никто не свяжет того человека с тем, кого видели играющим на рояле в дорогом отеле. Люди воспринимают лишь то, что хотят: я убедился в этом, когда был здесь в прошлый раз. Их предвзятость и ложное представление всегда крайне удобны. Я только открываю рот, чтобы сказать тебе, что эта концепция подразумевает принятие на веру чертовски многого, но, прежде чем я успеваю это сделать, к ожиданию лифта присоединяется группа других гостей, и я вынужден сдержать желаемый ответ. Вместо этого я просто хмурюсь, затем снова скрещиваю руки, пытаясь решить, чего мне больше хочется: обнять тебя или ударить (или, возможно, странное сочетание того и другого). — У этого произведения Бетховена довольно печальная история, — говоришь ты, быстро возвращаясь к тому же французскому акценту, что и прежде. — Оно было написано для Терезы Мальфатти, но переписчик неверно прочитал его почерк, и с тех пор имя написано с ошибкой как «Элиза». Она была его ученицей, в которую он влюбился. Она была не самым одаренным исполнителем, поэтому оно начинается в очень простой манере, которую мог бы сыграть любой, — ты делаешь паузу, а затем бросаешь на рояль еще один злобный взгляд. — Почти любой. Однако она не лишь отвергла его знаки внимания, но к тому же вскоре вышла замуж за другого мужчину. Говорят, что с разбитым сердцем Бетховен сделал оставшуюся часть произведения настолько сложной, что она никогда не смогла бы его освоить. — Черт, вот это эпическая мелочность, — говорю я. — Я фанатею. — Прошу прощения? — Это значит «я одобряю», — говорю я. — Что я и делаю. Я восхищаюсь мелочной местью во всех ее проявлениях. Ты улыбаешься, а затем, когда лифт приезжает, намеренно располагаешься за мной, чтобы незаметно скользнуть кончиками пальцев под мою рубашку. — Бетховен — переходная фигура между классическим и романтическим периодами, — добавляешь ты. — Но он также был романтиком в самом истинном смысле этого слова. Он писал очень красивые письма своей возлюбленной: "Mein engel, mein alles, mein eigenes selbst…mein Unsterbliche Geliebte". Твой тон очень бодрый и деловой — как у ученого, жаждущего поделиться причудливой исторической диковинкой, — но под моей рубашкой давление твоих пальцев уже усилилось. Я тихо вздыхаю, а затем с удовольствием подаюсь к твоему прикосновению. — Что это значит? — спрашиваю я. — Мой ангел, — тихо говоришь ты. — Мое все, мое собственное «я»… моя Бессмертная Возлюбленная. — Мило, — отвечаю я (и это тоже невероятно несоответствующе, однако, учитывая обстановку, я не совсем уверен, что еще могу сказать). — У тебя отличное произношение, — добавляю я. — Я не знал, что ты говоришь по-немецки. — Не говорю. Я все еще в процессе обучения, — ты снова кратко поглаживаешь мою талию, затем так понижаешь голос, что мне приходится наклониться ближе, чтобы расслышать. — Чем, по-твоему, я занимался весь день, пока ты выполнял поручения своего дяди Джека? — Признаться, об этом я не думал, — сухо отвечаю я. — Кажется, я постоянно открываю для себя нечто новое, чем ты занимаешься, когда меня нет рядом. — Что ж, в основном это ничем не примечательные занятия, — отвечаешь ты, однако в твоем голосе явно слышится улыбка. — Возможно, лучше позволить тебе представить их за меня. Ты, вероятно, привнесешь в них определенную изюминку и интригу, которых, к сожалению, не хватает самой реальности. — Нет, — говорю я. — Я и так делаю достаточно, чтобы потешить твое эго. — То есть ты имеешь в виду, что мне следует просто рассказать тебе? — спрашиваешь ты с явным весельем. — Ну что ж, хорошо: сегодня я закончил новый эскиз Дуомо, просмотрел некоторые свои финансовые документы, а затем сходил в Сан-Амброзио, чтобы приобрести ингредиенты для сегодняшнего ужина. Видишь? Все очень просто и скучно. — И играл на рояле, — многозначительно говорю я. — Ах да, — отвечаешь ты. — И это тоже. Я пытаюсь (безуспешно) не улыбнуться, а затем пинаю твою ступню своей. — Между прочим, ты был невероятен, — добавляю я. — Кажется, ты с каждым днем становишься все лучше. Ты мог бы аккомпанировать оркестру, исполняя это произведение Баха. Позади меня я чувствую легкий шелест твоего лица о мои волосы. — Я очень рад, что ты так считаешь. Но боюсь, я далеко не достаточно хорош для концертного уровня. — А для меня — да, — просто говорю я. Ты издаешь довольный звук, а затем снова проводишь рукой под моей рубашкой. — Когда я жил во Франции, моя тетя заставляла меня заниматься постоянно, — отвечаешь ты. — Мое юное «я» негодовало, но сейчас, оглядываясь назад, я благодарен. Когда я до изнурения работал над техникой плоской постановки пальцев и супинацией, я и представить не мог, что это окажется так полезно для того, чтобы радовать тебя. На этот раз я просто закидываю руку за спину, прикасаясь пальцами твоей, и мы стоим так в дружеском молчании, пока не звенит звонок нашего этажа, и нам наконец приходится отпустить друг друга и снова выпрямиться. Вернувшись в номер, я беру тебя за плечи обеими руками и заставляю встать передо мной, чтобы я мог рассмотреть тебя с разных ракурсов и полюбоваться контурированием твоих скул (прежде чем представить, как ты смотришь видеоуроки на YouTube, чтобы научиться этому, и с трудом подавить внезапное желание начать хихикать). Наконец я протягиваю руку и ласково дергаю тебя за воротник рубашки. — Посмотри на себя, — говорю я. — Ты мог бы быть профессором математики. — Именно этого я и хотел, — отвечаешь ты с типичным самодовольством. — Цель заключалась в том, чтобы выглядеть как можно менее примечательно. — Что, и все? Ты не собираешься извиняться? — единственный ответ — одна из твоих фирменных ухмылок, поэтому я вздыхаю и легко поправляю твои очки кончиком пальца. — Что я говорю? Конечно же, нет. Я наблюдаю, как черты твоего лица начинают принимать одно из твоих самых непостижимых, сфинксоподобных выражений. Очевидно, что тебя это совершенно не волнует, и, думаю, это одна из немногих твоих особенностей, от которых меня все еще коробит: твоя полная неспособность испытывать стыд. Я также знаю, что если бы здесь был Джек, он бы назвал это признаком психопатии или патологии, но я, честно говоря, так не считаю. На самом деле, думаю, я скорее завидую этому. Это просто еще один признак того, что так особенно и уникально является тобой. — Я прошу прощения за любое причиненное беспокойство, — отвечаешь ты более серьезным голосом. — Но я не могу извиниться за само действие, потому что оно не повлекло за собой никаких последствий — таким образом, извиняться не за что. — Да, это правда, — терпеливо говорю я. — Но я все же предпочел бы, чтобы ты этого не делал. Это такой ненужный риск. На этот раз ты просто улыбаешься мне. Это одна из твоих искренних улыбок, которая достигает глаз и лишена каких-либо слоев обычного веселья или цинизма. — Принято к сведению, — это все, что ты говоришь. Твой голос звучит очень искренне, и так заманчиво истолковать это как знак того, что ты больше не будешь выкидывать подобные выходки — но в глубине души я знаю, что это не так. Завтра ты с таким же успехом можешь снова оказаться в лобби, на улице или даже в полицейском участке. Черт возьми, ты можешь даже появиться в кабинете Джека… все что угодно ради игры. Если честно, мне кажется, что нет никаких реальных ограничений того, что ты можешь сделать. Но в то же время я понял это когда связался с тобой, а это значит, что попытки заставить тебя отказаться от этого — это еще один пример того, что я обещал себе прекратить делать. Это действительно иронично. Я так негодую на твои постоянные попытки контролировать меня, но подобные моменты всегда заставляют меня признать, что я в равной степени часто чувствую себя вправе пытаться изменить твое поведение. — Я умираю от голода, — наконец говорю я. — Мы можем поесть? Это очевидная попытка сменить тему, но также и своего рода прощение: я недоволен тем, что ты сделал, но все равно готов это принять. Это, в свою очередь, потому что я становлюсь более чем когда-либо готовым принять тебя — от твоих самых острых углов до самых кричащих оттенков — и я думаю, что ты можешь истолковать это именно так, потому что все выражение твоего лица тут же начинает смягчаться. — Конечно, — отвечаешь ты. — Ты хочешь сделать это со мной или слишком устал? — Нет, я помогу, — говорю я. — Я бы хотел. Твоя улыбка, если это вообще возможно, становится еще шире, и в итоге мы оказываемся за стойкой бок о бок в комфортной тишине: я измельчаю чеснок и укроп для баклажанного пюре, в то время как ты искусно нарезаешь отбивные тонкими ломтиками, смазывая их маслом и солью. Ты не уточняешь, что именно это за мясо, и, как обычно, я не пытаюсь спрашивать — вместо этого просто ем его без комментариев, а затем сразу же беру тебя за руку, чтобы сказать, насколько оно невероятно вкусное. Это так легко (почти пугающе), и это заставляет меня осознать, что в каком-то смысле я почти скучаю по нему — по той части меня, которая еще была способна переживать из-за этого. По той части, которая знала, что безликая белая бумага, обернутая вокруг мяса, может означать абсолютно что угодно, и которая была готова предположить худшее. По той части, которая была моральной. По той части, которая была хорошей. Тревожно, как легко стало пренебрегать всем этим, но я знаю, что ее больше нет: той части меня, которая когда-то была. Я отбросил ее от себя. Я сбросил ее с утеса. Сейчас она на дне океана, и не существует ничего достаточно мощного, чтобы поднять его обратно. Раньше подобные мысли меня бы тревожили, но теперь становится все безболезненнее просто заметить их, несколько мгновений изучать, а затем вернуть в их темное убежище и спокойно двигаться дальше. В конце концов, ты здесь, и гораздо более успокаивающе сосредоточиться на тебе: источнике болезни и ее лекарстве. Ты выглядишь так поразительно в приглушенном свете лампы — пристально смотришь вдаль, тени смягчают костную структуру твоего лица и заставляют глаза блестеть, — однако, когда ты замечаешь мой взгляд, твое выражение тут же расслабляется, и ты тянешься, чтобы заправить прядь волос за мое ухо. — Кажется, будто ты отсутствовал несколько недель, — говоришь ты. — Без тебя это был самый скучный день, какой только можно представить. И очень раздражающий, учитывая причину, — ты замолкаешь на несколько секунд, а затем намеренно ловишь мой взгляд. — Мне очень не хочется видеть, как ты проводишь время наедине с Джеком Кроуфордом. — Поверь мне, — говорю я с легкой улыбкой. — Ты это весьма очевидно показал, — на самом деле, ты все еще это демонстрируешь, учитывая, что единственное, что сильнее моего настойчивого желания принять душ после моего возвращения, — это твой полный отказ позволить мне это сделать. «Мне нравится, когда на тебе мой запах», — сказал ты, в третий раз утащив меня на диван, так что, похоже, мне просто придется смириться с этим, пока мы наконец не отправимся спать и не сможем принять его вместе. Честно говоря, мне довольно противно, но я не могу заставить себя сильно переживать из-за этого — не в последнюю очередь потому, что тебе явно все равно. Я никогда не стану для тебя объектом отвращения, правда? К этому моменту кажется, что я практически ничего не могу сделать, чтобы оттолкнуть тебя. — Ну, к счастью, ты снова вернулся, — отвечаешь ты с очередной улыбкой. — Итак, как прошел твой день? Полагаю, ты целенаправленно об этом не упоминаешь, но ты знаешь, что можешь рассказать мне, если хочешь. Еще совсем недавно ты требовал подробностей, как только я переступал порог, а теперь невозможно не заметить и не оценить это новообретенное проявление сдержанности. Как будто мы оба стали больше заботиться друг о друге, не так ли? Больше работаем, активно делая меньше. Ты меньше меня контролируешь, я меньше тебя осуждаю… это хорошо. Надеюсь, мы сможем продолжать в таком духе. Затем я слегка пожимаю плечами и делаю еще один глоток вина. Оно немного резче, чем то, которое ты обычно покупаешь, но все равно восхитительно: насыщенное, землистое, с легкой пряной ноткой. — Было тяжело, — наконец отвечаю я. — Очень тяжело. — В каком смысле? — В неожиданном. Следует еще одна пауза, и я снова замолкаю, перебирая в уме различные сцены дня, пытаясь решить, что сказать дальше. Честно говоря, я испытываю сильное искушение описать реакцию детективов, хотя, помимо нескольких взглядов, рассказывать особо нечего. К тому же, существует реальный риск, что ты захочешь преследовать их, а это значит, что мне придется потратить следующий час на попытки отговорить тебя, одновременно размышляя обо всех ненужных осложнениях, которые появятся, если ты все же сделаешь это. Избежав одной потенциальной ловушки, я, как ни парадоксально, решаю выбрать ответ, который будет более эмоционально честным — и, следовательно, гораздо, гораздо более сложным для обсуждения. В качестве подготовки я отставляю бокал, а затем рефлексивно тянусь назад, чтобы потереть напряженное и болезненное место на плече, которое, кажется, весь день кричало от боли. Ты тут же наклоняешься вперед. — У тебя болит спина? — Немного. — Покажи, — говоришь ты. — Нет, все в порядке. Она не травмирована. Просто ноет, — ты продолжаешь молча смотреть, явно ожидая, а я слегка улыбаюсь, затем послушно начинаю расстегивать рубашку. Из уважения к тому, что она твоя, я не сминаю ее, как обычно, а аккуратно складываю, прежде чем позволить тебе переставлять меня до тех пор, пока ты не сядешь прямо за мной и не сможешь провести ладонью по моим лопаткам. — Так что, да… — добавляю я, когда ты начинаешь поглаживать. — Было тяжело. — Почему? — Потому что я все время испытывал противоречивые чувства. Пока я говорю, твой большой палец впивается в особенно тугой узел мышцы — я морщусь и прикусываю губу. Ты в ответ издаешь успокаивающий звук, твои ладони перемещаются вниз, и ты осторожно уменьшаешь давление. — Расскажи, почему, — просишь ты. — Потому что я впервые действительно осознал, что они все выяснят, — я тихо вздыхаю, затем тянусь через плечо, поглаживая твое запястье. — Я имел в виду то, что сказал сегодня утром: я понимаю, почему для тебя так важно, чтобы они знали. Но это трудно, Ганнибал. Во мне многое изменилось, но не все. Я не могу отпустить все так легко, как тебе бы хотелось. На несколько мгновений твои руки становятся совершенно неподвижны, прежде чем ты наклоняешься вперед и целуешь меня в затылок. Признаться, я не ожидал, что ты рассердишься, но почему-то эта готовность принять мои внутренние противоречия все же удивляет меня — хотя я знаю, что, наверное, не должна. На самом деле, если говорить честно, мне даже немного стыдно за себя: еще один пример того, как быстро я склонен предполагать худшее о тебе. В конце концов, в тебе всегда была способность к заботе. Это одна из многих причин, почему я никогда не смогу считать тебя психопатом: потому что твоя способность к эмпатии и реагированию на страдания, возможно, и ограничена, но она, несомненно, существует. Когда твои руки возобновляют медленное скольжение по моим плечам, я на мгновение закрываю глаза, охваченный внезапным воспоминанием о нашей прошлой жизни и месте преступления настолько расстраивающем, что мне пришлось придумать какое-то невнятное оправдание Джеку, прежде чем я, шатаясь, скрылся за деревом, и меня стошнило. Я только тяжело осел там же, сопротивляясь мощному желанию заплакать, когда ты молча появился рядом и предложил мне один из своих безупречных шелковых платков, чтобы я мог вытереть лицо. Помню, я не знал, что, черт возьми, с ним делать потом, и в конце концов просто запихнул его в карман, а ты безмолвно откинул мои волосы с глаз, твои острые черты лица смягчились от искреннего сочувствия. Я никогда не упоминал об этом после, как и ты, но почему-то воспоминание о том, насколько нежным ты был, так и не померкло полностью. Это была часть тебя, к которой у тебя не всегда хватало терпения, не так ли? «Мое сострадание к тебе неудобно…» Я помню, ты однажды это сказал. И все же в течение последнего года ты так много работал, чтобы принять ее и лучше понять. Полагаю, все это — еще один этап в нашей непрерывной борьбе за близость друг к другу, и это почему-то гораздо легче осознать задним числом, чем когда это происходило. Потому что это правда происходит, верно? Ты взращиваешь свои нежелательные черты, а я изо всех сил стараюсь отсечь и отбросить свои… ты становишься более человечным, а я — менее человечным. Думаю, это тоже было предсказано тобой: ты говорил об этом вскоре после того, как мы впервые переспали. «Никогда ни у кого не существует лишь одной личности», — говорил ты мне, и ты был прав. Все эти разные фрагменты нас: тебя и меня… все эти обрывки и клочки. Но однажды мозаика будет закончена. Теперь я в это окончательно верю. Один за другим кусочки встанут на свои места, и это будет наш шедевр. Наше последнее и самое прекрасное творение. Я неловко переминаюсь с ноги на ногу, поворачиваясь и улыбаясь тебе. Я хочу рассказать тебе об этом: посмотри, что мы создали. — Я скучал по тебе сегодня, — говорю я вместо этого. — Это глупо, я знаю. Я так радовался, что тебя там не было. Что ты был здесь. Что ты был в безопасности. Но в то же время… я все еще хотел тебя. Обычно даже намек на то, что Джек может представлять для тебя обоснованную угрозу, гарантированно вызывает у тебя презрительную ухмылку, но на этот раз я вижу, как ты прикладываешь заметные усилия, чтобы этого не делать. В конце концов, ты просто поднимаешь руку и нежно проводишь большим пальцем по краю моей челюсти. — Я понимаю, — говоришь ты. — Уилл, я знаю, что это сложно для тебя. Твой тон гораздо мягче обычного. Почти успокаивающий. Я всегда думаю о нем, как о твоем голосе доктора Лектера, однако никогда не ясно, насколько осознанно ты это делаешь. — Я знаю, — отвечаю я. — И я бы хотел, чтобы меня это волновало не так сильно, — я снова вздыхаю, затем кладу свою руку поверх твоей. — Было бы намного проще, если бы мне было все равно. — Но тебе не все равно — и, следовательно, это тяжело. — Часть меня хочет, чтобы они все знали, — тихо добавляю я. — Теперь я это понимаю. Но это не весь я. — Не весь… — повторяешь ты задумчивым голосом. — Да, безусловно: это утверждение можно истолковать по-разному, не так ли? С одной стороны, не весь ты хочешь, чтобы они знали. У тебя все еще есть опасения. Сомнения. Ты испытываешь противоречивые чувства — часть тебя этого хочет, а часть нет. И все же этот не весь ты является тем, кто ждет, когда они все выяснят. Я слабо улыбаюсь, благодарный за то, что ты так ясно все понял без моих объяснений. — У Гете есть краткое изложение этого, — продолжаешь ты тем же задумчивым тоном. — «Две души живут в больной груди моей. Друг другу чуждые, — и жаждут разделенья», — следует еще одна пауза, и я чувствую, как твоя рука скользит вниз, поглаживая мою шею. — Боюсь, это та же самая дилемма, с которой ты всегда сталкивался, Уилл. Возможно, она немного изменилась по форме, но суть осталась прежней. Несколько мгновений я молча перевариваю это утверждение, решаю, что согласен с ним, затем снова поднимаю глаза, встречаясь с тобой взглядом. — Каково это было для тебя? — добавляю я. — Знать, что правда вот-вот всплывет? В каком-то смысле это бессмысленный вопрос — в конце концов, не то чтобы я не мог догадаться, — но почему-то мне хочется услышать, как ты опишешь это своими словами. — Полагаю, совсем иначе, чем для тебя, — отвечаешь ты. Твой тон по-прежнему мягкий и обдуманный: несмотря на очевидность вопроса, ясно, что ты все же намерен отнестись к нему серьезно. — Но в моем случае разделение личностей было гораздо более четким, — ты снова замолкаешь, затем одариваешь меня одной из своих кошачьих улыбок. — Я всегда описывал твои внутренние противоречия, не так ли, и ты никогда не хотел слушать. И все же ты знаешь, что двойственность может процветать, независимо от того, признается она или нет. Так было всегда и так будет всегда — так же, как у бабочек есть часы дневного света, а мотыльки охотятся при лунном свете. Спокойствие, с которым ты это говоришь, поражающее и свидетельствует о такой степени самопринятия и осознания собственной нечестности, которой почти невозможно не позавидовать. Хотя, полагаю, ты никогда не испытывал того же чувства жуткой неуместности, что и я, правда? Эти две версии тебя не должны иметь возможность сосуществовать и делить одно тело, но они не только достигли этого, но и активно преуспели, получая при этом глубокое удовлетворение от обмана за счет всех окружающих — включая меня. Особенно меня. И все же тебя это никогда не волновало, и ты ни разу по-настоящему не сомневался в себе: твои конкурирующие принципы были настолько красноречивы и правдоподобны, что в этом есть почти своего рода артистизм. Лауреат двойной жизни. Столь многое мне бы хотелось спросить у тебя об этом — не говоря уже о возвращении к нашей вчерашней дискуссии — но слишком много эмоциональной честности всегда оставляет меня слишком открытым, и я не уверен, что у меня хватит сил на продолжение. Тем не менее, я все же рад, что рассказал тебе. До недавнего времени я, вероятно, оставил бы это при себе, но теперь я знаю, что подобная разновидность самоанализа полезна для меня. Но, что не менее важно, она также полезна для нас. Моя маска контроля в последние несколько месяцев казалась мне силой, пока я ее создавал, но теперь она кажется такой ломкой и несоразмерной по сравнению со смелостью разоблачить свои истинные чувства. В свою очередь твое принятие их заставляет меня чувствовать себя еще ближе к тебе — хотя я не могу не гадать, какой будет твоя собственная версия этого процесса, когда ты наконец решишь ее показать. В конце концов, ты сказал, что сделаешь это, и я верю, что ты говорил мне правду. Столько лет мы обсуждали результат моей собственной метаморфозы, но, похоже, она никогда не будет для меня настолько же захватывающей, как твоя. — Знаешь, ты был прав в том, что говорил раньше, — тихо говорю я. — Уязвимость может быть источником силы. Я рад, что ты не сдался в своих попытках заставить меня это осознать. На этот раз ты не отвечаешь сразу. Думаю, ты очень тронут — и это, конечно, означает, что у меня почти нет иного выбора, кроме как укрыться в своей обычной паршивой оборонительности и немедленно попытаться сменить тему. Похоже, я могу продвинуться лишь до определенного момента, прежде чем снова придется отступить, хотя, несомненно, сам факт моей готовности попытаться — это уже своего рода прогресс? Но боже, эмоции — это сложно. Должно быть, гораздо проще быть тобой, у которого они едва ли есть. Затем я тут же снова чувствую стыд, потому что знаю, что это еще одна ложь. Это та версия тебя, которая сейчас прикреплена к доске Джека: жестокая, бесчувственная, которая наблюдает за человечеством и перемещается по нему, никогда по-настоящему не являясь его частью. Настоящая версия — это та, которая сидит здесь со мной сейчас, выглядя грустной, потому что знает, что и я грустный, но в то же время тронутой, потому что знает, что я доверяю ей достаточно, чтобы признать это. Несколько мгновений я просто молча смотрю на тебя, прежде чем снова поставить бокал и лечь на диван, намеренно положив голову тебе на колени, потому что знаю, как сильно тебе это нравится. Как и ожидалось, ты довольно вздыхаешь, а затем начинаешь прочесывать пальцами мои волосы. Любой признак доверия и ощущения комфорта с тобой всегда тебя радует: даже спустя все это временя совершенно ясно, что новизна еще не совсем прошла (хотя, откровенно говоря, должна бы, потому что каждый раз, когда я так делаю, я выгляжу как гротескно переросший малыш). Думаю, это потому, что ты знаешь, что я скорее отрублю себе голову, чем положу ее на колени кому-нибудь другому, и тот факт, что я всегда готов сделать для тебя исключение, кажется бесконечным источником удовлетворения. — Ты так устал, не так ли? — с нежностью говоришь ты. — Ты совсем обмяк. Учитывая твои ужасные примеры для сравнения, я почти ожидаю, что ты скажешь, что я похож на труп (или, в действительности, на малыша), но, к счастью, ты этого не говоришь. — Да, я измотан, — говорю я. — Бог знает почему: я весь день ничего не делал, кроме как сидел на стуле, — я очень громко зеваю, затем протягиваю руку, игриво тыкая тебя в ребра. — Тебе же лучше, если ты не накачал меня наркотиками. — Ответ на этот вопрос — нет. — Ага, ну… — сонно говорю я. — Лучше бы это было правдой. — Это однозначно правда. Я наклоняюсь и снова тыкаю тебя. — Я тебе задницу надеру. — Принято к сведению, — говоришь ты. — По крайней мере, я уверен, что ты бы определенно попытался. Я издаю приглушенный фыркающий звук, затем переворачиваюсь на спину, чтобы смотреть прямо на тебя. — Ты думаешь, я не смог бы надрать тебе задницу, старик? — О да, — говоришь ты. — Я забыл, что мы выяснили, насколько я дряхлый. В таком случае я признаю поражение — и позволю тебе добавить издевательства над пожилыми людьми к твоему постоянно растущему списку преступлений. Я снова смеюсь, затем несколько мгновений просто лежу, улыбаясь тебе снизу вверх, а ты улыбаешься в ответ, продолжая перебирать мои волосы пальцами. Твои зубы слегка потемнели от вина — кажется, будто ты пил кровь. Учитывая, что я видел, чем бывал пропитан твой рот за эти годы, эта ассоциация, вероятно, должна была бы меня оттолкнуть (серьезно… вероятно, должна). Но не отталкивает, и вместо этого мое дыхание начинает учащаться, я снова выпрямляюсь, подаюсь к тебе и нежно облизываю твои зубы языком. Ты издаешь тихий, довольный звук, затем проводишь ладонями по моему позвоночнику, прежде чем скользнуть вниз и обхватить меня за талию. Очевидно, как ты счастлив, и, наконец отстранившись, я ласково бодаю тебя лбом. — Ты — угроза, — говорю я. — То, что ты вытворяешь… ты сводишь меня с ума. — И все же ты улыбаешься, — отвечаешь ты. — Я не против признаться, Уилл: видеть, что ты так пренебрежительно отнесся к моей досадной оплошности с успокоительным — это источник огромного облегчения для меня. Ты был так зол, когда это случилось — почти отчаянно. Но теперь ты так небрежно об этом говоришь. Это полная перемена в настрое. Закончив, ты замолкаешь и просто смотришь на меня, слегка приподняв брови. — И это значит, что ты хочешь знать почему? — спрашиваю я с еще одной улыбкой. — И это значит, что я хочу знать почему. — Ясно, — говорю я. — А на самом деле это значит, что ты хочешь еще немного потешить свое эго, — легкомыслие очевидно, и я снова замолкаю, всецело ожидая, что ты улыбнешься в ответ, но обнаруживаю, что нет. Не то чтобы я тебя винил: ты понимаешь, что я использую сарказм, чтобы разбавить эмоции, и на этот раз ты явно решил, что не позволишь мне уклониться. Я устало вздыхаю, признавая эту стратегию, затем наклоняюсь вперед и еще раз бодаю тебя лбом. — Полагаю, это принесло определенное чувство принятия, — наконец говорю я. Мой голос теперь гораздо серьезнее, и я чувствую, что, услышав это, ты одобрительно поглаживаешь мою кожу. — Я правда не знаю. Трудно объяснить. Как будто это вынудило меня смириться с тем фактом, что на самом деле ты не изменился, — но я знал, что все равно хочу остаться с тобой. Конечно, это не всегда будет легко — я знаю, что нет. Но я думаю, что именно такой кризис заставил меня более решительно сосредоточиться на будущем, а не на прошлом. Однако даже не думай приписывать это себе, — добавляю я, видя, как на твоих губах начинает мерцать улыбка. — Нет никакой вероятности, что ты это специально спланировал, — твоя улыбка тут же становится шире, и я улыбаюсь в ответ и нежно убираю волосы с твоих глаз. — Посмотри на себя, — говорю я. — Ты такой красивый. Почему ты никогда не можешь вести себя так же хорошо, как выглядишь? — Потому что ты бы устал от меня за неделю, — отвечаешь ты. — Если позаимствовать фразу у Уайльда: «Ты будешь любить меня всегда. В твоих глазах я — воплощение всех грехов, которые у тебя никогда не хватит смелости совершить». — Значит, тот факт, что ты настолько ужасен, — моя вина? — По крайней мере, частично, — говоришь ты с очередной улыбкой. — Хотя боюсь, я не могу полностью приписать это тебе. По крайней мере, часть — это плоды моего собственного труда: результат многолетней упорной работы и преданности своему делу. Я наконец поддаюсь искушению рассмеяться, затем снова наклоняюсь вперед, обнимая тебя за плечи. Следует пауза, затем раздается шорох, и ты поворачиваешь голову достаточно далеко, чтобы поцеловать меня в щеку. — К слову об ужасности, — игриво говорю я, — ты так и не возместил мне тот оргазм, который остался должен. — Я чрезвычайно хорошо осведомлен об этом. Ты должен сообщить мне, в какой форме ты предпочитаешь получить компенсацию. — Мм-м, я подумаю об этом, — отвечаю я. — А пока, пожалуй, отложу оплату. Я так устал. Сейчас я хочу просто… обнять тебя. Ты снова издаешь тот же довольный вздох, что и прежде, а затем крепче обнимаешь меня за спину. — Mylimasis, — тихо говоришь ты. — Но я задолжал тебе засос, — добавляю я. — Можешь забрать его сейчас, если хочешь. — О да, — отвечаешь ты. — Любовный укус. — Да: любовный укус. Ты хочешь его или нет? Вместо ответа ты просто снова улыбаешься, а затем услужливо склоняешь голову набок. Таким образом твоя шея полностью обнажается — ты выглядишь уязвимым в том смысле, в каком почти никогда не бываешь, — и, прежде чем ты успеешь передумать, я быстро устремляюсь вниз, начиная глубоко всасывать кожу. Я делаю это гораздо нежнее, чем ты ранее, хотя, думаю, это потому, что это кажется не таким неистовым и страстным, в отличие от просто… любящего. Это не так уж сильно отличается от поцелуя, а это значит, что все получается соответствующе медленно и чувственно, и я нежно двигаю языком, выводя маленькие завитки, а затем еще шире открываю рот, постепенно увеличивая давление. Я чувствую, как пока я это делаю, твои руки скользят по моему лицу — поглаживают щеку и подбородок, заправляют выбившуюся прядь волос за ухо — и когда я наконец отстраняюсь, в твоем спокойном и довольном виде есть что-то по-настоящему трогательное. Я несколько мгновений смотрю на тебя, затем протягиваю руку и нежно провожу пальцем по твоей щеке. — Я люблю тебя, — говорю я очень тихо и искренне. — Ты иногда очень сильно все осложняешь. Ты всегда так делал. Но я все еще люблю тебя — очень-очень сильно. До этого момента твои глаза были закрыты, но как только я это говорю, ты резко открываешь их. Не совсем понятно, о чем ты думаешь — злишься ли ты, обижаешься или понимаешь — но, как и прошлой ночью, я не отстраняюсь. Обычно любых резких движений достаточно, чтобы спровоцировать то укоренившееся чувство настороженности, которое я так часто испытываю рядом с тобой, но это уже второй раз подряд, когда этого не происходит. Вместо этого я просто продолжаю сидеть на месте, не боясь и спокойно готовый засвидетельствовать все, что ты собираешься мне показать. — Но это не имеет значения, — добавляю я тем же тихим голосом. — Это никогда не имело значения. В конце концов, это лишь заставляет меня любить тебя еще сильнее. Я наблюдаю, как ты слегка прищуриваешь глаза, но это скорее говорит о задумчивости, чем о раздражении. В то же время ты медленно протягиваешь руку и обхватываешь ею мое лицо, держа меня на расстоянии, словно хочешь надлежаще внимательно и детально изучить меня, прежде чем ответить. — У меня есть еще одно признание, — наконец говоришь ты. — А именно, я обнаруживаю, что хочу обезопасить тебя. Это бросает мне вызов, Уилл. За всю свою взрослую жизнь у меня никогда не было подобных инстинктов по отношению к кому-либо еще. Я в ответ слабо улыбаюсь. — Твои представления о безопасности не похожи ни на чьи другие. — Нет, — отвечаешь ты, тоже улыбаясь. — И ты сам не похож ни на кого другого — это еще одно свидетельство твоей уникальности. Понимаешь, в чем заключается мое противоречие? Необычные времена требуют необычных мер. — Я знаю, — медленно говорю я. — Но, видишь ли, это правда довольно необычно, — ты поднимаешь брови, а я неловко ерзаю, внезапно почувствовав себя смущенно из-за того, что так много рассказал. — Это правда, — заставляю я себя добавить более твердым голосом. — С моей точки зрения, это так, потому что это совсем не то, каким ты был раньше. Я имею в виду, я все еще… На этот раз я колеблюсь. В моих мыслях мелькает что-то о шрамах, подтверждающих это — как психических, так и физических, — но это чувство кажется слишком враждебным (не говоря уже о мелодраматичности) для того, что я действительно пытаюсь выразить. — Впервые в жизни ты готов подумать о том, чего я хочу, — говорю я вместо этого. — И поверь мне, я знаю, как это трудно для тебя. В прошлом проявление твоей заботы было всецело о тебе и твоих желаниях, но сейчас это уже не так, — а затем, потому что я чувствую, что ты все еще не заслуживаешь полной поблажки: — По крайней мере, большую часть времени. — Большую часть времени, — мягко повторяешь ты. — И все же это дает нам цель, к которой нужно стремиться, не так ли? И я бы не хотел, чтобы было иначе. Мое желание быть рядом с тобой не имеет конечной цели, Уилл. Ее никогда не было. Между тем, это путешествие. Процесс. И я намерен укреплять и развивать его на протяжении всей нашей жизни. Я сглатываю, затем слегка киваю, настолько тронутый твоими словами и тоном, что на мгновение мне становится поистине трудно подобрать ответ. — Да, — это все, что я в итоге могу сказать. — Да. — Всегда будут новые грани твоей личности, которые нужно открыть и лучше узнать, — добавляешь ты тем же мягким голосом. — И я надеюсь, что ты взамен найдешь то же самое и со мной. Для нас никогда не будет верхней границы, любимый: никогда не будет точки, когда один из нас скажет: «Теперь вполне достаточно, это настолько хорошо, насколько возможно». Наши отношения всегда будут завершенными, но всегда будут и новые элементы, которые нужно добавить. Это будет развивающееся произведение искусства, которое никогда не будет довольствоваться статичностью и неподвижностью. Я несколько раз моргаю, затем открываю рот, чтобы выпалить что-то искреннее и проникновенное… но вместо этого порчу весь задуманный ответ огромным зевком. Я просто чувствую, как краснею от этой несообразности, а ты разражаешься смехом — один из очень редких случаев, когда ты так делаешь — прежде чем сгрести меня в еще более крепкие объятия, прижимаясь щекой к моим волосам. — Mylimasis, — говоришь ты. — Я обожаю тебя всецело. От твоей сварливости до твоего прекрасного лица и твоей сверхъестественной способности постоянно быть уставшим. — Спасибо, — скорбно говорю я. — Нет, безусловно: тебе чрезвычайно идет твоя усталость. В ней есть нечто очаровательное. — Все в порядке, — отвечаю я, снова начиная улыбаться. — Я знаю, что выгляжу паршиво. Можешь так и сказать. — Ничего подобного я тебе не скажу. — Ну, в таком случае я хочу кое-что сказать тебе, — отвечаю я, потому что после предыдущего заявления это кажется самым меньшим, что я могу сделать. — То, о чем ты меня спрашивал раньше: почему я был готов расплакаться, когда ты на меня смотрел. Думаю, сегодняшнее нахождение с остальными в офисе действительно помогло мне прояснить это, — ты вопросительно наклоняешься вперед, я делаю глубокий вдох, а затем тоже наклоняюсь до тех пор, пока не почувствую, что ты прижался ко мне, и наконец могу признать то, что последние несколько месяцев пытался игнорировать — то, что назревало с того самого первого, судьбоносного объявления в газете, возвестившего о приезде Джека. — Это заставило меня взглянуть правде в глаза, — тихо говорю я. — То, как ты смотрел на меня… в этом взгляде было столько преданности, и это заставило меня осознать, каким человеком я стал, раз меня так любит такой, как ты. Это заставило меня осознать, что пришло время отпустить свое прежнее представление о себе. Что он мертв. Что ты убил его. Что он никогда не вернется, — несколько секунд я колеблюсь, позволяя обычным чувствам горя и сомнения захлестнуть меня, прежде чем прижаться еще ближе, цепляясь за тебя, представляя, что могу почувствовать биение твоего сердца, пульсирующее рядом с моим. — Но общение с Джеком и остальными заставило меня принять кое-что другое, — добавляю я тем же тихим голосом. — Контраст был настолько разительным — я знал, что мне больше не место там. Я знал, что мое место с тобой. И именно тогда я осознал, что чувствую себя более готовым, чем когда-либо, начать прощаться со старой версией себя и приветствовать новую. Когда ты тихо шепчешь мое имя, я крепче обнимаю тебя и прижимаюсь щекой к твоей. Твои руки продолжают нежно поглаживать мою спину — это так приятно. Так заземляюще. Никогда не отпускай меня. — Это потому, что я могу открыть ее вместе с тобой, — добавляю я. — И потому, что я уже не так боюсь. Я не боюсь тебя, Ганнибал. И, возможно впервые в жизни… я не так боюсь себя.