Седьмое чувство / The Seventh Sense

Как это часто с нами бывает, недавняя волна напряжения то нарастает, то спадает, пока наконец не начинает успокаиваться и не превращается в странное пограничное пространство, которое не является чем-то одним, но и никогда не бывает полностью другим. Это лакуна между «уже нет» и «пока еще нет» — состояние не стрессовое, но и никогда не всецело спокойное, — когда я осознаю, что что-то вот-вот произойдет, но в то же время не имею полного представления о том, что именно это может быть. Полагаю, твоя любовь к непредсказуемости означает, что я, вероятно, уже должен был бы привыкнуть к жизни в неопределенности, но такие моменты являются недвусмысленным напоминанием о том, что на самом деле это вовсе, совершенно не так. Порой кажется, что я испытываю ту же дикую турбулентность волны, разбивающейся о скалу — разительный контраст с тобой, который пошел в совершенно противоположном направлении, оставаясь таким же уравновешенным и собранным, как кусок мрамора. Это привычная разница, но я всегда нахожу ее странно успокаивающей. «Это хорошо, — думаю я каждый раз, когда смотрю на тебя. — Я рад — оставайся таким. Тебе нужно сохранять спокойствие за нас обоих». Не то чтобы это было удивительно, учитывая, что тревога — это одна из тех эмоций, к которым у тебя никогда не хватало терпения. Это талант, которому я с легкостью мог бы позавидовать, но я знаю, что бессмысленно спрашивать, как ты с этим справляешься, потому что это никогда не было чем-то, что ты делаешь, в отличие от того, кем ты являешься. В конце концов я просто стараюсь наблюдать за тобой, пытаясь впитать твою холодную отстраненность, как растение поглощает солнечный свет. Такая разница с тем, что было прежде, не так ли? С тем, как раньше твое присутствие было таким источником нестабильности? Боже, больше, чем нестабильности — ты был активным источником вреда — и даже сейчас мне все еще больно вспоминать, насколько ты был разрушительным. Эта агония от мысли, что я наконец-то вырвался с обреченного судна собственного разума, пагубно несовершенного и медленно тонущего всю мою жизнь, только чтобы схватить предложенное тобой весло, а затем на полпути обнаружить, что весло все это время было якорем. Казалось, что уже слишком поздно возвращаться назад, но и двигаться вперед невозможно, потому что не осталось ничего, кроме мертвого груза: такого заманчивого и многообещающего, но в конечном итоге готового утащить меня прямо на дно. Теперь все настолько наоборот, что это почти трудно осознать, и порой я думаю, что до сих пор с трудом справляюсь с этим — с осознанием того, что истинное чувство безопасности и комфорта возможно только пока ты рядом. Я помню, что, когда это впервые пришло мне в голову, я поднял на тебя взгляд и улыбнулся, очень нежно и ласково. Такой взгляд был совершенно неуместен (учитывая, что в этот момент ты сидел со скальпелем и выглядел особенно зловеще), но, хотя это немного напоминало воркование над акулой или коброй, мне, честно говоря, было все равно. В будущем у меня будет много возможностей выбрать более подходящий момент, потому что в рамках нашего продолжающегося компромисса я согласился реже посещать офис, а ты, в свою очередь, изо всех сил стараешься подавить раздражение, которое ты явно испытываешь всякий раз, когда я все-таки хожу туда. Полагаю, уступки могли быть и хуже, но почему-то ни один из нас никогда не чувствует себя по-настоящему удовлетворенным. Я, потому что предпочитаю точно знать, что именно происходит с расследованием, а ты, потому что даже малейший отрезок времени, который я провожу с Джеком, гарантированно вызывает негодование. Это странным образом похоже на любовный треугольник. Джек олицетворяет брак: долг, соответствие, ответственность и стремление поступать правильно. А ты, конечно же, любовник: незаконная страсть, запретное наслаждение и тот тип жизни, которого я так сильно хочу, но все же не могу набраться смелости, чтобы публично заявить о нем. — Какая ужасная аналогия, любимый, — говоришь ты, когда я пытаюсь указать тебе на это. — Можно подумать, что тебя воспитывали на диете из мыльных опер и романов в мягкой обложке. — Но я же американец, — терпеливо говорю я. — Чего ты ожидаешь? Конечно, я вырос на мыльных операх, — ты согласно мычишь, и я, воспользовавшись твоей невнимательностью, наклоняюсь и ласково толкаю тебя. — Полагаю, эта аналогия недостаточно интеллектуальна для тебя, верно? — добавляю я. — А как насчет того, что ты — ид, а Джек — суперэго? — Возможно, — отвечаешь ты. — Хотя я бы предпочел найти твоему эго иное применение, — говоря это, ты берешь мою левую руку и задумчиво осматриваешь ее, прежде чем нежно погладить безымянный палец. — В котором я — муж, а Джек — одноразовое отвлечение. Вместо ответа я очень тихо вздыхаю, затем наклоняюсь и прижимаюсь к твоим волосам — что крайне легко сделать, учитывая, что мы сейчас растянулись на диване, и твоя спина плотно прижата к моей груди. Раньше ты никогда так не делал, почти всегда это я лежал на тебе, но в последнее время ты стал гораздо более расслабленным и, кажется, не против принять слегка покорную позу. Когда ты запрокидываешь голову, чтобы посмотреть на меня, я крепче обнимаю тебя и снова зарываюсь в твои волосы. — Конечно, Джек — всего лишь отвлечение, — мягко говорю я. — Ты же знаешь, что для меня ничто не имеет такого значения, как ты. Ничто. — И все же? — И все же что? — У тебя явно есть какая-то оговорка. Я хочу, чтобы ты озвучил ее. — Нет, — отвечаю я. — Никакой оговорки нет, — на самом деле, это осознание немного неожиданно. Когда ты впервые заговорил о браке, я испытывал сильные сомнения, но, как и во многих других случаях, мои чувства резко изменились всего за несколько недель. — Я хочу, — добавляю я более твердым голосом. — Но не сейчас, когда все так. Я хочу, чтобы это произошло, когда будет спокойнее, и нам не придется постоянно оглядываться через плечо. Ты с довольным вздохом берешь меня за руку, и я быстро накрываю ее своей, внезапно почувствовав укол вины за то, что стал гораздо положительнее относиться к идее брака, но почему-то не сообщил тебе об этом. Думаю, я просто ожидал, что ты сам заметишь перемену, однако, судя по тому, насколько довольным ты выглядишь, этого не произошло. Трудно представить, что твоя обычная проницательность тебя подвела, но, полагаю, в отношении меня ты не склонен предполагать так, как в отношении других людей. Странно думать, что я так много времени трачу на мучительные размышления о наших отношениях, что забываю, что ты иногда делаешь то же самое. Я нежно провожу пальцами по твоему лицу, словно безмолвно извиняясь за то, что не известил раньше о том, как изменились мои первоначальные сомнения. — Знаешь, в каком-то странном смысле ты, вероятно, должен поблагодарить за это Джека, — иронично добавляю я. — Раньше я был так самодоволен в своем спокойствии. Его приезд разрушил существующее положение дел: он заставил меня переосмыслить все. Ты снова запрокидываешь голову назад и бросаешь на меня Взгляд. — Я не буду этого делать, — говоришь ты. — Джек не получит от меня никакой благодарности — и именно этого он и заслуживает. — Но ведь он был катализатором, не правда ли? Знаешь, я тянул время, пока он не появился. Ты тут же выглядишь настолько надувшимся, что я не могу сдержать улыбку. — Значит назовем его интенсификатором, — добавляю я. Говоря это, я прикладываю палец к твоей скуле, осторожно поворачивая твое лицо достаточно близко, чтобы поцеловать тебя в висок. — Он ускорил процесс, которого я бы в любом случае достиг. — Я не буду называть его ни тем, ни другим, — отвечаешь ты с типичной надменностью. — Хотя, учитывая, что ты перешел к химическим метафорам, я предложу свою и предположу, что он — раздражитель. Я в ответ снова улыбаюсь. — Ну, а ты — очаг возгорания. И теперь, когда ты все взорвал, нам придется немного подождать, пока… Я уже собираюсь сказать: «Пока я не потушу огонь», но передумываю и просто замолкаю. Но я ничего не могу с этим поделать, потому что аналогия совершенно неверна и предполагает четкий, однозначный вывод, тогда как в реальности все обстоит совсем иначе. В этом смысле наше обещание найти компромисс по поводу Джека все еще не приблизилось к реализации, и теперь я настроен все более скептично, что мы вообще когда-либо к нему придем. Я не соглашусь убить его, а ты не согласишься оставить его в покое; и это в равной степени противоречиво, поскольку я не хочу мешать ему узнать о нас, но также не чувствую себя готовым активно этому способствовать. Конечно, самым разумным было бы просто уйти… вот только думаю, что я и этого не могу сделать, не вызвав подозрений, и (поскольку ты любезно убил Аронне) даже не хочу этого делать, пока могу укрывать тебя от огня ФБР. Но не то чтобы это имело особое значение, потому что пока Джек здесь, ты тоже не уйдешь, оставаясь прикованным к месту мстительной смесью гордости и собственничества, из-за которой кажется, что ты не в состоянии отпустить обиду. В некоторые из моих самых мрачных мгновений мне порой кажется, что мы будем бесконечно сидеть в этом отеле, запертые в роскошной золотой клетке, пытаясь найти общее решение, которое никогда не будет обнаружено. На самом деле, лучше всего было бы, если бы Джек просто вернулся в Америку, где ему и место, и иногда кажется, что это единственный способ положить этому конец. Если бы только я мог обеспечить твою безопасность и изоляцию еще на несколько недель (что, признаться, гораздо легче сказать, чем сделать), пока мы будем пререкаться о нем наедине, а потом однажды утром проснемся и обнаружим, что подразделение собралось и улетело обратно домой… Кто знает, может, это даже произойдет? Они не могут оставаться здесь вечно: учитывая бюджеты полиции, удивительно, что они уже задержались так надолго. — Пока все не успокоится, — наконец говорю я. — Но когда успокоится, да. Я хочу пожениться, — я улыбаюсь как идиот и ничего не могу с этим поделать. — Я хочу выйти за тебя замуж. Ты повторяешь тот же довольный звук, затем вплетаешь пальцы в мои волосы и слегка тянешь их. — Если я куплю тебе обручальное кольцо, ты будешь его носить? — Да, — радостно отвечаю я. — Конечно, — а затем, добавляю, потому что одному богу известно, с чем ты можешь вернуться в ином случае: — Главное, чтобы это было что-то незамысловатое. Ну, знаешь, простое, — твое лицо тут же омрачается (вероятно, потому что слова вроде «незамысловатое» и «простое» — это источник глубокого личного оскорбления), и я улыбаюсь еще шире, прежде чем снова накрыть твою руку своей. — Но пока нет, — добавляю я. — Не сейчас, когда все еще так неопределенно. Я хочу иметь возможность наслаждаться этим и не отвлекаться ни на что другое. — Понимаю, — отвечаешь ты. — Но предупреждаю, я твердо намерен заставить тебя сдержать это обещание. Если оставить тебя без присмотра, ты всегда будешь находить новые источники раздора, и мы будем ждать полного мира, который так и не наступит. — Согласен, — говорю я. — То есть, я этого делать не буду, но понимаю, почему ты мог так подумать. И, к слову об этом… — я делаю небольшую паузу, а затем слегка сжимаю твою руку. — Мне жаль, что я был так не заинтересован, когда ты спросил. Правда жаль. Я знаю, что усложнил все больше, чем нужно. Как только я это говорю, ты резко поднимаешь голову, замираешь на несколько секунд, а затем внезапно переворачиваешься, чтобы посмотреть мне прямо в глаза. Это значит, что все мое тело оказывается прижато твоим, я начинаю смеяться, а затем хватаюсь за твои плечи. — Прекрати, маньяк, — говорю я. — Ты меня раздавишь. Ты весишь тонну. В ответ твои брови нелепо-умилительно хмурятся, прежде чем ты аккуратно поднимаешься на колени, так что мне не приходится удерживать весь твой вес. Когда ты наконец устраиваешься, я нежно убираю твои волосы со лба, а затем поднимаю ноги, обхватывая ими твою талию. Ты все еще ничего не говоришь, но твой взгляд все же выражает твои чувства по поводу моего предыдущего заявления. «Тебе никогда не нужно передо мной извиняться, — говоришь ты. — Я люблю тебя. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Ты не создавал трудностей» Иногда кажется, что мы можем вести целые разговоры таким образом: общаясь всей тишиной значений, что скрываются между словами. — Ты описываешь свою смену точки зрения так, будто это твоя вина, — наконец говоришь ты. Ты снова улыбаешься, а затем гладишь меня по лицу, раздвигая ноги чуть шире, чтобы между ними было достаточно места для меня. — Это показывает мне, что чем больше внешнего давления оказывалось, тем сильнее становилась твоя самоотдача. Многие отношения распадаются из-за гораздо меньшего, но твоя приверженность выросла как никогда. Некоторое время мы просто молча смотрим друг на друга, мое лицо нежно лежит на твоей ладони, пока ты наконец не опускаешь голову, чтобы языком медленно приоткрыть мой рот. Поцелуй томный и неторопливый: твой скользящий по моему язык такой влажный, теплый и преклоняющийся, а твои губы такие удивительно мягкие. Я до сих пор это замечаю: почему-то я всегда ожидал, что они будут шершавыми на ощупь, но это не так. В то же время ты ласкаешь рукой мое лицо, оставляя поцелуи на щеке и подбородке, хрипло бормоча что-то по-итальянски, пока твои губы нежно следуют по моей коже. Я блаженно прижимаюсь к тебе, моя рука движется по твоей спине и волосам, а затем я жду, когда ты отстранишься достаточно надолго, чтобы встретиться с тобой взглядом и улыбнуться. Это такой поцелуй, какой бывает только у влюбленных, и все же в нем есть какая-то невинность — почти целомудрие, — потому что в тот момент он не столько о сексе, сколько о простом выражении заботы. Все просто невероятно нежно и расслабленно — честно говоря, не думаю, что целовал кого-либо так долго с подросткового возраста. Как мы это тогда называли? Тискаться. Обжиматься. Первая база — еще один вариант: что-то вроде прелюдии, призванной утешить нас в отсутствие чего-то лучшего. Ты единственный известный мне человек, который может сделать поцелуй главным событием, и я чувствую, что мог бы с удовольствием провести так несколько часов. Но не то чтобы это имело особое значение, потому что я знаю, что это не продлится долго… и я знаю это потому, что, судя по твоему недавнему поведению, это лишь вопрос времени, когда ты попытаешься уложить меня в постель. Странно думать об этом в таком ключе, но я уже убежден, что это твоя версия стратегии механизма преодоления из-за моего постоянного общения с Джеком. Признаться, ты и близко не проявляешь такой же степени тоски, как я, потому что, конечно же, нет. Ты всегда процветал в хаосе, и чем страшнее и непредсказуемее ситуация, тем больше она тебе нравится. Но единственный признак того, что ты чувствуешь себя хоть немного неспокойно, — это то, что ты стал еще более собственническим, чем обычно: это в основном проявляется в укусах, метках и большом количестве секса. Укусы обычно представляют собой нежные царапины и ссадины, а засосы оставили небольшую палитру фиолетового на моей шее и бедрах, но постоянное желание наброситься на меня почти непревзойденно, и я бы даже не поверил, что это физически возможно для человека старше 40. Впрочем, меня это не беспокоит — совсем наоборот. Если уж на то пошло, это кажется довольно эмоциональным и выглядит как еще один признак того, что тебе удалось направить свои прежние разрушительные порывы в русло любви и преданности. Как раз в тот момент, когда я думаю об этом, ты отстраняешься от меня, поднимаясь, а затем без всякого предупреждения (но точно, как и предсказывалось) резко наклоняешься, обхватывая меня руками под колени и обнимая за плечи. В последнее время ты перестал спрашивать разрешения, чтобы поднять меня, но хотя мне это и не очень нравится, я решил сделать тебе временную поблажку пока все не успокоится. Это означает, что я сознательно стараюсь ограничивать свои жалобы по этому поводу, когда это происходит — хотя раздражение тем временем превратилось в веселье (что всегда вызывает сильное желание начать хихикать и требуются значительные усилия, чтобы сдержаться). Но я ничего не могу с этим поделать, правда не могу: я просто не понимаю, в чем привлекательность носить своего бородатого, сварливого будущего мужа, как огромного ребенка-переростка. Полагаю, это не имеет особого значения, потому что твое собственное удовлетворение настолько очевидно, что мой цинизм в сравнении всегда кажется немного мелочным. Принеся в спальню, ты кладешь меня на кровать, а затем набрасываешься, пока я не оказываюсь прижатым твоим телом и совершенно неспособным двигаться. Судя по выражению твоего лица, собственнический порыв возвращается в полную силу, поэтому можно с уверенностью сказать, что ты захочешь контролировать все, и мне не придется делать ничего, кроме как лежать и рассказывать тебе, как мне это нравится. В этом смысле одной из твоих недавних привычек стало заставлять меня умолять тебя кончить в меня, и это на самом деле вроде как забавно. Как будто ты не можешь просто сделать это, тебя нужно вежливо попросить (снова и снова), и, помимо собственничества, это также четко отображает значительный эготизм. Не то чтобы «эго» было верным словом. Эго предполагает нормальный уровень самооценки, а судя по твоему поведению в последние несколько дней, кажется, будто ты считаешь, что твоя сперма насыщена какой-то невероятно особенной, почти магической силой, присущей только эльфам и единорогам, и оживающей благодаря волшебной пыли. Как будто она может исцелять больных и воскрешать мертвых, а затем, возможно, собирать мебель и заключить мир во всем мире, прежде чем поменять запасное колесо. Как будто ты ожидаешь, что я скончаюсь от тоски при одной только мысли о ней. Честно говоря, иногда меня это раздражает, а иногда вызывает смех, но, конечно, я никогда не показываю ни того, ни другого. В конце концов, это, несомненно, лестно, потому что за всю свою жизнь я никогда не был объектом такого сильного, яростного и всепоглощающего желания, как у тебя. Именно в этот момент возобновляется краткий поцелуй, очень медленный и нежный — совсем как и прежде. Тем не менее, затем все снова ускоряется, и вскоре я уже обхватываю ногами твою спину, в то время как ты вбиваешься в меня в неумолимо мощном ритме. Боже, это невероятно. Мы делали это так много раз — слишком много, чтобы запомнить — и все же каждый раз это так же интенсивно и значимо, как и первый. Возможно, когда-нибудь новизна поблекнет, и мы будем заниматься любовью в более неторопливой, расслабленной манере, рожденной привычностью и основанной меньше на страсти, чем на связи и комфорте. Возможно, так и будет… хотя, кажется, в ближайшее время это едва ли произойдет. Как это может произойти, когда еще столько всего нового предстоит узнать о твоем теле и о том, как оно реагирует, или учитывая, что я никогда не устаю наблюдать за тобой? Не имеет значения, насколько несущественны эти мелочи, они все равно вызывают глубокое и любящее упоение: морщинки на лбу, когда он начинает хмуриться, напряжение в челюсти, когда ты сжимаешь ее, или даже то, как испарина блестит на твоей спине и плечах, делая кожу такой гладкой и скользкой на ощупь. Когда я обнимаю тебя, я чувствую, как напрягаются твои мышцы; ощущаю твой пульс рядом со своим. Ничто из этого не является несущественным, и все это больше, чем просто механика движения. Все это так или иначе имеет значение. Это имеет значение, потому что это ты. Это сосредоточение само по себе невероятно приятно, и еще один бонус от того, что я являюсь главным экспертом Тебя и Твоего Тела, заключается в том, что я всегда могу точно определить, насколько ты близок к оргазму (в настоящий момент мой ответ — «очень», что хорошо, потому что я тоже). С другой стороны, плохая новость в том, что я еще и очень громкий — в основном потому, что я, кажется, забыл, что мы больше не в квартире, и за стеной, всего в нескольких футах от нас находятся другие люди. На самом деле, я уже практически вою, и наконец-то до меня доходит — слишком поздно — что, возможно, стоит немного притормозить, прежде чем горничные поймут это неправильно и начнут беспокоиться настолько, чтобы проверить, не убивают ли кого-нибудь в президентском люксе. Возможно, ты думаешь о том же, потому что прижимаешь руку к моему рту, чтобы заглушить звук, слегка улыбаясь, когда я пытаюсь укусить тебя за пальцы. Но в отличие от меня, это не из чувства приличия, потому что тебе откровенно наплевать. Единственное, что тебя может смутить в том, что кто-то ворвется в комнату, это то, что он увидит меня сексуально-экстатичным (и совершенно обнаженным), что, по твоему мнению, немыслимо видеть кому-либо, кроме тебя. Я закатываю глаза, чтобы дать тебе понять, что раскусил тебя, и ты снова улыбаешься и убираешь руку. — Боже, — говорю я гораздо тише. Я выгибаю спину к тебе, намеренно сжимая ноги вокруг твоей талии. — Блядь, Ганнибал. Так приятно. Ты едва заметно ухмыляешься, что означает, что ты прекрасно осведомлен об этом (и намерен присвоить себе все заслуги), прежде чем выражение твоего лица снова становится мягче и серьезнее. Когда ты наклоняешься, чтобы поцеловать меня, я стону тебе в рот, позволяя тебе обхватить мои руки и прижать их по обе стороны моего лица. — Уилл, — говоришь ты, наконец отстраняясь. Это один слог, но каким-то образом тебе все же удается раскатывать его несколько секунд, задерживаясь на последних согласных, пока они почти не начинают вибрировать у тебя во рту. — Mano meilė. Mano brangiausia meilė. Скажи мне, как сильно ты этого хочешь. — Блядь, да, я этого хочу, — я намеренно сделал свой голос порывистым и высоким, пронизанным оттенком мольбы, словно я искренне безутешен при мысли о том, что не смогу почувствовать, как ты кончаешь в меня. Отчасти это игра, попытка порадовать тебя, но, честно говоря… не совсем. — Я так этого хочу, — добавляю я. — Пожалуйста, Ганнибал. Мне это нужно — мне нужен ты. Я хочу, чтобы ты дал мне это. Пожалуйста. Твое дыхание сбивается на этом последнем «пожалуйста». Я слышу это — очень тихий и урчащий звук в основании твоего горла. Ты невероятно увлечен этим, и очевидное удовлетворение заставляет меня мысленно улыбнуться, а затем нежно погладить твои пальцы. По сути, эта мольба больше связана с тобой, чем со мной, а это значит, что в ней нет никакого чувства стыда или подчинения. Я знаю, что ты не пытаешься меня унизить: ты делаешь это, потому что хочешь чувствовать себя нужным — и хотя было бы преувеличением назвать это неуверенностью, я все же знаю, что это признак того, как сильно на тебя влияет моя близость с Джеком. — Пожалуйста, — повторяю я. Я хочу зажмурить глаза, чтобы показать напряжение, но в то же время хочу продолжать смотреть на тебя. В конце концов я иду на некий компромисс, который включает в себя качание головой из стороны в сторону, пока ты не переведешь дыхание, а затем крепче сожмешь мои руки, чтобы я оставался неподвижным. — Я хочу это почувствовать, — выдыхаю я. — Пожалуйста. О боже, чего ты ждешь? Я хочу, чтобы ты трахал меня до тех пор, пока я не смогу больше вынести, а затем наполнил своей спермой. Ты издаешь тихий стон и на мгновение наклоняешься вперед, зарываясь лицом в мои волосы. — Еще раз, — говоришь ты. Предположительно, это означает, что ты хочешь услышать приукрашенный вариант — и это, полагаю, вполне справедливо, но и довольно досадно, потому что у меня уже заканчивается вдохновение, и я не могу придумать ничего другого. Но я ничего не могу с этим поделать — это не совсем моя вина. Сколько вообще существует способов попросить кого-то любезно кончить в тебя? — Меня это так заводит, — наконец говорю я. — Даже когда тебя нет рядом. Одна лишь мысль об этом, — о боже, нет, это звучит ужасно. Наверняка я могу придумать что-то получше (хотя… наверное, нет). — Я постоянно фантазирую о тебе, — дико продолжаю я. — Каким толстым и твердым ощущается твой член, когда он скользит внутрь и наружу моей задницы. Блядь, ты такой большой: ты растягиваешь меня до предела, и я обожаю это. А затем ты сразу же наполняешь меня своей спермой… и ее так много, что она стекает по моим бедрам, когда ты вынимаешь его. Черт, я такой твердый от этого. Я столько раз дрочил, представляя, как это приятно. К этому моменту я начинаю смущаться: отчасти потому, что подозреваю, что это уже немного перебор, но в основном потому, что ты безумно ревнуешь при мысли о том, что я наслаждаюсь своим телом без твоего контроля над процессом; а это значит, что информацию о том, что я дрочу за твоей спиной (так сказать), — это последнее, что ты захочешь услышать. Я сразу вижу, как в твоих глазах вспыхивает негодование, хотя, к счастью, мысли о том, что ты сам являешься источником вдохновения, похоже, может быть достаточно, чтобы ты не заострял на этом внимания. Чтобы отвлечь тебя, я снова толкаюсь бедрами, а затем еще крепче обхватываю ногами твою спину в попытке притянуть ближе. — Ты получил то, чего хотел, не так ли? — добавляю я тем же хриплым голосом. — Ты чувствуешь, что победил? Потому что тебе следует. Все те разы, когда я игнорировал тебя и отталкивал; все те разы, когда я не позволял тебе прикасаться ко мне. Помнишь? Я думал, что я лучше тебя, верно? И посмотри на меня сейчас. Я так сильно нуждаюсь в тебе, что умоляю — я бы встал перед тобой на колени, если бы ты захотел. Я умоляю тебя использовать меня и трахать меня в задницу, потому что единственное, что меня волнует, это ощущение, как ты кончаешь внутрь. Именно в этот момент твой самоконтроль наконец-то начинает давать сбой. До этого ты просто смотрел на меня со слегка приоткрытыми губами, но как только я это говорю, ты издаешь еще один тихий стон, твои бедра почти жестоко дергаются, и ты тут же начинаешь кончать. Я чувствую, как ты судорожно содрогаешься, как твои руки сжимают мои бедра, прижимая меня к своему паху, убеждаясь, что ты кончишь как можно глубже. Кажется, что это длится целую вечность, но я все это время обнимаю тебя: говорю, как сильно я тебя люблю, поглаживая твои волосы, лицо, спину (все, до чего могу дотянуться), а потом издаю свой собственный вздох, когда ты тут же доказываешь, что твой оргазм не лишил тебя достаточного самообладания, чтобы начать мне дрочить. Мне требуется около двух секунд, чтобы также начать кончать, и когда все наконец завершается, ты снова прижимаешь меня к кровати, вновь повторяя тот же взгляд — очень пристальный и немигающий, словно ты пытаешься запомнить каждую черту моего лица. На самом деле ты занят этим так долго, что я начинаю засыпать, резко просыпаясь лишь когда ты начинаешь целовать мою челюсть. — Что? — спрашиваю я, заметив твой взгляд. — Не глупи. Я на самом деле не спал. В ответ ты лишь слегка ухмыляешься (и, справедливости ради, это единственное, чего заслуживает такой очевидный треп), а затем медленно проводишь пальцем по моей скуле. — Оставайся здесь, любимый, — все, что ты говоришь. — Не двигайся. Я улыбаюсь тебе, показывая, что не буду, но ты просто продолжаешь оставаться на месте, и твой палец скользит вверх и вниз по моему лицу от челюсти до лба и обратно. Это довольно трогательно: словно ты не хочешь уходить даже на те несколько минут, которые тебе понадобятся, чтобы сделать… что бы ты ни задумал. Я довольно закрываю глаза, наслаждаясь ощущением близости, и в конце концов ты наклоняешься, снова целуя меня, прежде чем подняться с кровати — и моя рука все еще зажата в твоей, пока ты не отодвигаешься достаточно далеко, чтобы мы были вынуждены отпустить друг друга. Сейчас даже усилие, необходимое для того, чтобы открыть глаза, кажется мне чрезмерным, поэтому я просто откидываюсь назад и прислушиваюсь к мягким шагам по ковру, за чем следует звук открывающегося шкафа и шорох отодвигаемых в сторону предметов. Когда ты наконец возвращаешься, ты снова целуешь меня в скулу, а затем рукой нежно наклоняешь мою голову, намекая, что хочешь, чтобы я посмотрел, что ты принес с собой. Учитывая мой беспричинный Секс-Монолог, у меня уже есть хорошая догадка о том, что это может быть, и, конечно же, когда я открываю глаза, меня встречает вид пресловутого кожаного футляра — о котором часто упоминали, но до сих пор ни разу не показывали. Я фыркаю от смеха, затем лениво вытягиваю ногу, чтобы ткнуть ею тебя. — О боже, — говорю я. — Ты действительно собрал целую коллекцию, не так ли? Почему-то я подумал, что ты шутишь. Честно говоря, я даже не уверен, зачем говорю это, потому что знаю, что сам в это не верю. Ты никогда ни о чем не шутишь (хотя, если и есть достойный объект для насмешек, то семейство золотых анальных пробок, безусловно, заслуживает довольно высокого места в этом списке). — Ит-а-ак, — добавляю я с очередной ухмылкой. — Сколько их ты на самом деле купил? — Четыре, — быстро отвечаешь ты. Ты выглядишь необъяснимо довольным собой — вероятно, это тот же тон, который ты использовал, когда притворялся куратором библиотеки и показывал древние рукописи ничего не подозревающим туристам. Хотя даже настоящий куратор (покойся он с миром) наверняка не смог бы открыть витрину и показать четыре оригинальные рукописи Данте, и при этом говорить так напыщенно и самодовольно, как ты, представляющий четыре золотые анальные пробки. Признаться, я не могу набраться равного восторга по этому поводу, хотя все же приятно осознавать, что я и близко не так сбит с толку и смущен, как в прошлый раз. Вместо этого я снова тыкаю тебя ногой. — Теперь я понимаю, что имеют в виду женщины, — добавляю я, — когда говорят: «Ты купил это не для меня, а для себя». Так случилось, что одна женщина действительно сказала мне это (моя девушка в колледже, когда получила коробку нижнего белья в подарок на День святого Валентина), но ясно, что ты тоже это понял — и совсем не рад этому, — потому что твои глаза тут же сужаются в неодобрительные щели, прежде чем ты прикладываешь палец к моим губам, чтобы заставить меня замолчать. Это иррационально, но в то же время типично: порой кажется, что ты обитаешь в альтернативном фэнтезийном мире, в котором до встречи с тобой я вел бесполое существование, подобное жизни монаха, и всегда возражаешь против напоминаний о том, что на самом деле это не так. Я целую твой палец в знак безмолвного извинения, и ты улыбаешься, а затем убираешь его, проводя по моей щеке. — Лежи спокойно, любовь моя, — говоришь ты. — И подтяни ноги к груди. Я быстро делаю, как ты просишь, слегка всхлипывая, когда ты наклоняешься, чтобы собрать несколько капель своей спермы, а затем глубоко вталкиваешь их обратно в меня. О боже, ты действительно не торопишься. Я снова стону, а затем стискиваю твой палец, словно приглашая внутрь: намеренно сжимаясь и напрягаясь, чтобы ты почувствовал, как сильно я этого хочу — так же, как я сжимаю твой член, когда ты меня трахаешь. В ответ ты издаешь один из своих урчащих, похожих на мурлыканье звуков, затем целуешь мое колено, после чего наконец тянешься за футляром. В какой-то момент смазка, должно быть, упала на пол, но вместо того, чтобы потратить несколько секунд на поиски, ты выбираешь самую маленькую из пробок и подносишь ее к моему лицу. В то же время твоя другая рука начинает сжимать мой затылок, что является твоей повторяющейся привычкой всякий раз, когда ты пытаешься заставить меня подчиниться. Ты все чаще пытаешься перестать это делать, но время от времени кажется, что ты не можешь сдержаться и просто думаешь «да нахуй» (или твой равнозначный вариант), прежде чем решить поддаться искушению. Я делаю мысленную пометку позже поворчать на тебя за это, но все же позволяю тебе продолжать, не стряхивая твою руку. В ответ ты признательно поглаживаешь мою шею, затем тянешься достаточно далеко, чтобы потереть большим пальцем мою челюсть. — Уилл, открой рот, — тихо говоришь ты. Хотя я этого и ожидал, я чувствую, что краснею. Это смесь смущения и извивающегося возбуждения, но я все равно это делаю: позволяю тебе обхватить мою голову ладонью, а затем сосу пробку, пока она не станет влажной и скользкой, а ты очень нежно гладишь мои волосы и называешь меня хорошим мальчиком. Боже, я тебя когда-нибудь убью… без сомнения, ты делаешь это лишь потому, что у меня рот занят, и я не могу сказать тебе прекратить. Вместо этого я слегка закатываю глаза (что ты совершенно игнорируешь), а затем, наконец, отстраняюсь, глядя на тебя снизу вверх и проводя языком по всей длине пробки. При виде этого у тебя перехватывает дыхание, и ты вдыхаешь так тихо и свистяще, что это почти шипение. Блядь, тебя это так возбуждает, не так ли? Прошло едва ли полчаса с тех пор, как ты кончил в последний раз, а у тебя уже снова начинает вставать. — Mano brangiausia meile, — говоришь ты с еще одним, более глубоким вздохом. — Ты такой отзывчивый. Так чувствуешь меня… ты идеален. Эта мысль тебя возбуждает, не так ли? — Боже, да, возбуждает, — с придыханием говорю я. — Не могу дождаться. Ты заставишь меня держать ее внутри весь день — и вынимать лишь тогда, когда ты захочешь снова меня трахнуть? Ты тихо стонешь, а затем резко наклоняешься, проводя зубами по моей челюсти. — Ты бы сделал это, если бы я попросил? Я тоже слегка стону, поворачивая шею, чтобы попытаться прижаться к твоему лицу. Ты тут же подаешься ближе, наши губы встречаются в неистовом столкновении зубов и языков. — Конечно, сделал бы, — выдыхаю я между поцелуями. — Блядь, Ганнибал, я так этого хочу — я хочу, чтобы твоя сперма оставалась во мне как можно дольше. Обещай мне, что не вытащишь пробку, пока не решишь дать мне еще. Как только я это говорю, ты снова полностью теряешь контроль, обрушиваясь на мое горло серией кусающих поцелуев, пока не возникает реальный риск поранить меня, и тебе приходится заставить себя остановиться. На самом деле, это и правда больно — настолько, что сердце нервно колотится в ушах, — но я просто делаю прерывистый выдох, а затем встречаюсь с тобой взглядом, намеренно подставляя тебе горло. «Все в порядке, — говорит этот взгляд. — Я хочу тебя. Я доверяю тебе. Ты меня не пугаешь» И это правда: я доверяю тебе. Я доверяю тебе так, что любой здравомыслящий человек посчитал бы это безумием, но мне все равно, потому что если ты безумен, то и я тоже, и мы можем быть безумными вместе. Несколько мгновений ты просто молча смотришь в ответ, а затем снова наклоняешься и нежно скользишь губами по следам от зубов. — Mylimasis, — говоришь ты необычайно нежным тоном. — Я так сильно тебя люблю. Ты и твоя роковая красота… тебя невозможно объяснить или охарактеризовать, правда? Можно только почувствовать и пережить. Я издаю еще один тихий стон, проводя пальцем по твоему лицу. — Но это ведь и про тебя, — выдыхаю я. — Ты мог бы описывать самого себя. Когда я это говорю, ты выглядишь таким довольным, что я тут же чувствую один из своих повторяющихся уколов вины из-за того, что не делаю тебе комплиментов так часто, как ты мне. На самом деле, это отстойно — отрицать это нельзя. В конце концов, ты, похоже, к этому моменту взрастил в себе полноценный кинк на похвалу, в то время как все, что я могу придумать в ответ, это: «Ага, полагаю, ты ничего, верно? Немного ублюдок, но очень приятный на вид». Я тут же открываю рот, чтобы сказать что-то другое, но, прежде чем я успеваю это сделать, ты уже снова спускаешься по кровати, подкладываешь подушку под меня, мягко подталкиваешь мои бедра в нужное положение, а затем направляешь мои ноги дальше к груди. Ожидание того, что вот-вот произойдет, не позволяет мне сосредоточиться ни на чем другом, и я слегка задыхаюсь, прежде чем закрыть лицо рукой. — Готов? — спрашиваешь ты. Я снова поощряюще стону, хотя знаю, что ты, вероятно, все равно бы это сделал, независимо от того, готов я или нет. Но в итоге ты этого не делаешь, вместо этого просто нежно надавливаешь и поглаживаешь подушечкой пальца, пока тугое кольцо мышц не начинает сжиматься в предвкушении давления. Именно в этот момент я слышу, как у тебя сбивается дыхание, и слегка улыбаюсь: ты пытаешься это скрыть, но я понимаю, как сильно ты хотел бы быть достаточно твердым, чтобы протолкнуть туда свой член. После этого ты просто продолжаешь растягивать и тереть до тех пор, пока твой палец наконец не скользит внутрь меня, а я громко стону и прикусываю губу. Но я ничего не могу с этим поделать. Я не могу остановить этот звук — или любой из тех, что следуют за ним, — потому что ощущение проникновения странно интенсивное, несмотря на то что это всего лишь палец. Боже, как, черт возьми, я отреагирую, когда ты используешь настоящую пробку? Я уже представляю это: какая она влажная и блестящая от того, что я ее сосал, и как свет постоянно отражается от металла. С другой стороны, что я точно знаю, так это то, что ты собираешься не торопиться, и, конечно же, именно это ты и делаешь: сначала просто вращаешь головку ленивыми кругами, а затем медленно поворачиваешь ее все дальше и дальше, так и не проникая внутрь. Несмотря на то, что меня так основательно трахнули, я чувствую, что снова довольно узкий, поэтому, чтобы помочь мне, ты наконец опускаешь голову и лижешь меня серией теплых, влажных движений. И мои глаза закрываются, я издаю сдавленный стон, задыхаясь еще громче, когда широкий большой палец толкается внутрь, размазывая слюну. Ты в ответ издаешь тихий мычащий звук, твои пальцы продолжают исследовать и ощупывать, нежно раскрывая меня, пока я не стану достаточно растянутым, чтобы принять больше. — Посмотри на это, любовь моя, — шепчешь ты с явным одобрением. Твоя рука ненадолго замирает, а затем постепенно ты снова начинаешь двигать ею: сперва медленно, но постепенно набирая скорость, пока я не начинаю задыхаться от неумолимого темпа и отчаянно подаюсь бедрами, пытаясь трахнуть себя твоими пальцами. В то же время я вслепую протягиваю руку, внезапно отчаянно нуждаясь в чем-нибудь, за что можно ухватиться, и ты ловишь ее своей, затем нежно поглаживаешь костяшки пальцев, прежде чем наконец снова выпрямиться. Я пользуюсь паузой, чтобы сделать несколько глубоких вдохов, беспомощно глядя в потолок, продолжая дергаться и дрожать от того, насколько все это интенсивно. — Теперь эта пробка должна легко войти в тебя, — тихо добавляешь ты. — Что думаешь, Уилл? Попробуем? — ты вставляешь еще один палец, чтобы подтвердить свое утверждение, затем дразняще проводишь большим пальцем по ободку, наклоняясь, чтобы наблюдать, как мой член становится все тверже и тверже с каждым прикосновением. — Или, может быть, нет? — добавляешь ты несколько садистски. — Я не уверен, что ты готов. Ты все еще такой тугой, вот здесь… и здесь. Ты тоже это чувствуешь? Такой тугой, любимый. Возможно, тебе нужно еще немного времени. — Ох, блядь, пожалуйста, я просто… я не могу, — беспомощно говорю я. — Пожалуйста. Мне это действительно нужно. Я намеренно делаю голос слабым и прерывистым, выдыхая последнее слово, словно я действительно в отчаянии. В этом есть элемент притворства, хотя в то же время это не совсем неискренне — может быть, мне это нравится не так сильно, как тебе, но сам факт того, что ты так сильно этого хочешь, невероятно возбуждает. Словно читая мои мысли, ты опираешься на локоть, затем шепчешь мое имя, после чего нежно проводишь языком по моему животу, слизывая следы предэякулята. Я несколько раз моргаю, слегка ошеломленный: еще слишком рано, чтобы я снова полностью возбудился, и я был так сосредоточен на тебе, что не осознавал, как сильно истекаю. Должно быть, мне это нравится даже больше, чем я думал. — Терпение, — говоришь ты. — Терпение, mano meilė. Ты говоришь очень серьезно, однако, учитывая, насколько истощились твои собственные силы, этот совет все равно кажется довольно бессмысленным. Чтобы проверить эту теорию, я издаю еще один прерывистый стон — и в итоге этого достаточно, чтобы ты снова потерял контроль и совершенно забыл о терпении, вместо этого резко выпрямившись, чтобы схватить пробку. Вдавливающийся металл очень холодный и тупой: не так приятно, как ощущается твоя кожа, но определенно не неприятно. Она также меньше, чем предыдущая, но я знаю, что тебе больше понравится, если я буду отзывчивым, поэтому я все равно очень громко стону, как будто проникновение — это слишком. Ты часто бываешь таким противоречивым. Ты бы никогда намеренно не причинил мне боль, но в то же время готовность позволить тебе причинить мне боль всегда оказывает очень мощное воздействие. Конечно, самое простое объяснение — это то, что ты садист, но почему-то я никогда не могу думать об этом в таких четких, клинических терминах. Кажется, это больше связано с доверием, чем с чем-либо еще: с тем фактом, что рядом с тобой я чувствую себя достаточно безопасно, чтобы вообще позволить это. В этом смысле грань между болью и удовольствием также строго соблюдается, потому что я знаю, что если бы мне это не нравилось, тебя бы не нужно было уговаривать прекратить. Я издаю тихий стон, чтобы поощрить тебя, отчего ты сам стонешь, пока твоя ладонь экстатически поглаживает скользкую от пота кожу моего бедра. На мгновение я снова чувствую на затылке твою руку, притягивающую мои губы к твоим для очередной серии страстных поцелуев. — Почти готово, — тихо говоришь ты, наконец отстраняясь. — Хороший мальчик, ты так хорошо ее принимаешь. Тебе это нравится, правда? Теперь выгни спину для меня. Я издаю еще один стон, послушно подаваясь к тебе. — Пожалуйста, — выдыхаю я. — Скоро, — отвечаешь ты тем же тихим голосом. — Просто позволь мне еще немного наслаждаться тобой в таком виде. — Нет… о боже, я этого хочу. Я готов. — Да, любимый, я чувствую, что ты готов. Ты так прекрасно ее принимаешь. Я знал, что так и будет. Я издаю еще один стон, затем раздвигаю ноги и опускаюсь на подушку, чтобы покачивать бедрами навстречу давлению твоей руки. Ты в ответ снова шепчешь мое имя, затем ждешь несколько мгновений, наблюдая, как я теряю контроль, прежде чем оттянуть пробку назад, пока я не растягиваюсь в самой толстой части основания. — Ох, — говорю я, мой голос дрожит, становясь высоким и юношеским. Мои глаза закрыты, а волосы такие влажные, что путаются в ресницах, но почему-то кажется, что требуются слишком большие усилия, чтобы смахнуть их. — О боже, Ганнибал, мне это нравится. Мне это очень нравится. Блядь. Ты вздыхаешь, затем в последний раз поворачиваешь руку, пока пробка не преодолевает последнее сопротивление и не входит внутрь меня полностью. Стимулируют не тебя, но ты, по-видимому, все же близок к тому, чтобы потерять контроль — словно тебе никогда не надоест наблюдать, как я разваливаюсь на части под твоим прикосновением. Не то чтобы это имело значение: мне все равно никогда не надоест наблюдать, как ты наблюдаешь за мной. Я стону, затем тянусь к тебе, грубо хватая тебя за предплечья, притягивая к себе, пока ты не оказываешься верхом на моей груди. Ох, блядь, ты такой твердый — мне действительно нужно делать это для тебя почаще. Не разрывая зрительный контакт, я плюю себе на ладонь, затем крепко обхватываю ею твой член, направляя твою руку поверх моей, чтобы я мог в ровном ритме скользить ими, поощряя тебе снова кончить. Я невероятно сосредоточен, полон решимости доставить тебе как можно больше удовольствия: должно быть, выражение моего лица предельно сконцентрировано. Этого почти достаточно, чтобы я рассмеялся над собой и напоминает мне о том, как я впервые прикоснулся к тебе вот так: то чувство испуга при обращении с твоим членом, словно я не совсем знал, что с ним делать, помимо того, что хочу доставить тебе удовольствие. Сейчас то же самое — больше энтузиазма, чем техники — только на этот раз это не нервы, а избыток ощущений. — Сделай это в мой рот, — настойчиво говорю я. — Боже, пожалуйста. Я хочу попробовать тебя на вкус. Прошло меньше минуты, но я уже чувствую, как легко мое тело расслабилось вокруг пробки: твердый металл, гладкий теплый вес, который нежно толкается каждый раз, когда я двигаюсь. Ты купил ее для меня, потому что хочешь, чтобы мне было приятно — чтобы я чувствовал тебя, даже когда тебя нет рядом. О боже, я так сильно тебя люблю… Я никогда никого не любил так, как люблю тебя. Пока наши руки продолжают двигаться, я смотрю прямо тебе в глаза, мой голос почти такой же хриплый, как твой, и я бормочу серию все более искренних просьб. «Пожалуйста, — повторяю я. — Я так сильно этого хочу. Я хочу, чтобы ты дал мне ее, прямо в горло. Я буду таким хорошим для тебя, если ты просто позволишь мне получить то, что я хочу» Для меня самого это звучит все более нелепо, но совершенно ясно, что ты так не думаешь, потому что в итоге требуется всего несколько минут ласк, и ты уже выдыхаешь мое имя и кончаешь во второй раз с таким глубоким и грубым звуком, что он похож на рычание животного. Даже во время бурного оргазма твоя меткость остается достаточно хорошей, чтобы большая часть попала мне в рот — густые горячие струи прямо в горло, как я и просил. Тем не менее, я все же слизываю случайные капли с губ — намеренно похотливо и чувственно, словно не могу смириться с мыслью, что что-то пропущу. В общем, это неистово, грязно и совершенно невероятно — и я жалею лишь о том, что у меня нет такого же сверхъестественного рефрактерного периода, как у тебя, и я не могу возбудиться достаточно быстро, чтобы ты снова меня трахнул. После этого даже ты выглядишь немного измотанным, поэтому какое-то время просто сидишь на мне с блаженным выражением лица — настолько нехарактерным для тебя, что это граничит с комическим. Я с нежностью смотрю на тебя, борясь с желанием рассмеяться, и в конце концов ты, кажется, приходишь в себя настолько, чтобы наклониться и поцеловать меня в лоб. — Спасибо, mylimasis, — нежно говоришь ты. — Ты очень снисходителен. Я ценю твое согласие потакать моим желаниям. В твоем голосе нет и следа стыда или смущения. Тем не менее, готовность признать, что все это было ради удовлетворения твоей потребности, поразительна, и говорит о той степени уязвимости, которую ты все еще довольно редко проявляешь. Вопреки себе, я не могу не быть тронут этим, хотя знаю, что ты ненавидишь даже малейший намек на сочувствие. В конце концов, я просто поднимаю руку и провожу ею по твоим волосам. — Я не потакаю твоим желаниям, — твердо говорю я. — Я люблю тебя — я хочу сделать тебя счастливым. И ты знаешь, что я бы не делал этого, если бы мне это тоже не нравилось. Ты в ответ снова улыбаешься, затем проводишь пальцем по моей щеке. Совершенно ясно, что ты не совсем веришь в это. — Думаю, ты дипломатичен, — отвечаешь ты. — Нет, это не так, — говорю я еще тверже. — На самом деле, я могу это доказать. Помнишь, о чем ты меня просил? — затем я тут же замолкаю, осознав, что не могу заставить себя описать это вслух. Боже, что бы я вообще сказал? «Помнишь, когда ты попросил меня сидеть в полевом офисе ФБР, наполненным твоей спермой, с анальной пробкой? Да, именно той. Ну, знаешь — той, которая стоила столько же, сколько чей-то ежемесячный ипотечный платеж?» О боже… я просто не могу. — Когда ты просил меня прийти на работу вот так, — говорю я вместо этого, надеясь, что ты поймешь намек. — Ну, я сделаю это. Я сказал Джеку, что приду на следующее совещание оперативной группы, так что я сделаю это сегодня. Я сделаю это прямо сейчас. Даже когда я говорю это, часть меня надеется, что ты передумал, но, само собой разумеется, нет. На самом деле, все наоборот, потому что твои глаза тут же начинают блестеть, и ты так увлекаешься этой идеей, что буквально садишься на кровать, чтобы наблюдать за мной, пока я собираюсь. Сначала я думаю, что это потому, что ты не доверяешь мне, ожидая, что я вытащу пробку, но оказывается, что дело скорее в твоем чрезмерном собственничестве, чем в чем-либо еще, учитывая, что ты хочешь контролировать мой вид вплоть до выбранной одежды (и вся она твоя) и лосьона после бритья (тоже твоего). Ты даже настаиваешь на том, чтобы самому уложить мне волосы одной из своих смехотворно дорогих расчесок (тех, что с ручками из слоновой кости, инкрустироваными серебром, и которые, вероятно, могут составить конкуренцию золотым анальным пробкам по степени претенциозности и бессмысленности). Расчесывание — это, пожалуй, последняя капля, потому что даже для тебя такое внимание чрезмерно — а также крайне раздражающе, — и я все это время стою, закатывая глаза, и борясь с детским желанием либо назвать тебя Ганянькой, либо отругать за поведение, как у Мэри Поппинс (кем ты, собственно, и являешься… если бы Мэри Поппинс была выше шести футов ростом и знала 20 способов убить взрослого мужчину голыми руками). Мне очень хочется спросить, считаешь ли ты меня игрушкой, но я никак не могу заставить себя сделать это на случай, если ты скажешь «да». Затем я испытываю искушение сурово предупредить, что это не будет долгосрочной договоренностью, но, конечно же, нет нужды упоминать об этом, ведь ты и так это знаешь. Единственная причина, по которой ты заходишь так далеко, — это то, что мне неловко из-за проведенного с Джеком времени, а это значит, что я, по сути, даю тебе идеальную возможность как можно дольше использовать это чувство вины в своих интересах. Я вздыхаю, затем ласково взъерошиваю твои волосы (потому что, судя по всему, поведение манипулятивного старого ублюдка теперь активно вознаграждается), после чего начинаю искать свой портфель в качестве возможности попрактиковаться в ходьбе не настолько очевидно ковыляющей походкой. Но, к сожалению, похоже, твое няньское поведение довольно заразительно, потому что, как только наступает время уходить, я тут же начинаю делать то же самое. «Ты больше не выйдешь, правда? — спрашиваю я. — У тебя есть все необходимое? Ну, напиши мне, если что-нибудь понадобится. Ты уверен, что тебе не будет слишком скучно одному?» Ты просто сидишь, впитывая все это с безмятежной улыбкой на губах, а я наблюдаю за тобой, втайне желая, чтобы твое дзен-подобное спокойствие передавалось хотя бы наполовину так же, как твои няньские наклонности (или, если уж на то пошло, твои убийственные наклонности). В смысле, я действительно желаю этого, потому что нет сомнений, что последнее было бы гораздо полезнее для того, чтобы пережить следующие несколько часов, чем первое. В этом смысле я уже знаю, что публичное появление с моей Золотой Анальной Пробкой будет истязающим, и, конечно же, так оно и есть. В конце концов, мое понимание авантюрного секса до встречи с тобой доходило примерно до того, что я оставлял свет включенным, и мне потребовалось всего около десяти минут ковыляния, прежде чем я был вынужден признать, что это может быть для меня слишком. Признаться, физические ощущения не являются большой проблемой — думаю, со временем я даже мог бы начать получать от этого удовольствие. С другой стороны, чувства стыда и застенчивости достаточно, чтобы меня добить, и в результате поездка на такси проходит в ерзаниях под мучительными углами (пока водитель смотрит на меня в зеркало заднего вида, как будто ожидает, что у меня случится припадок), а затем все время в офисе уходит на поиски все более изощренных причин, чтобы избежать необходимости садиться. Слава яйцам, мы не в Америке, и у них нет металлодетекторов на каждом входе (но боже мой… представьте, если бы они все же были). Сама пробка — это тупое, мучительное удовольствие: слишком сильное, но в то же время недостаточное, оставляющее меня с румянцем на скулах и постоянным виноватым желанием схватить твою фотографию с доски Джека и отправиться в мужской туалет, чтобы подрочить на нее. Всего через час я уже испытываю почти шекспировскую агонию — словно мне выжгли клеймо «Шлюховатый Предатель» прямо на лбу — и единственное утешение среди всего этого томительного, чрезмерно чувствительного дискомфорта в том, как ты будешь рад, когда услышишь об этом. — Ты что, проходишь пробы в "GQ" или что-то в этом роде? — спрашивает Прайс, когда я нахожу еще один стол, прислоняясь к нему. — Уверен, гораздо гламурнее разваливаться на разнообразной мебели, но большинство из нас предпочитает скромный стул. — Он мог бы стать моделью, если бы захотел, — говорит Зеллер, хотя очевидно, что это скорее с целью подколоть Прайса, чем для чего-либо еще. — У него подходящее для этого лицо. — Он слишком низкий, — жизнерадостно отвечает Прайс. — Ты слишком низкий, Уилл. И слишком шрамированный. И слишком бородатый. Так что даже не думай предать нас, сбегая в "GQ", потому что ты нужен нам здесь. Я в ответ неопределенно улыбаюсь, хотя уже не особо слушаю, потому что заметил, что вошли два итальянских детектива и возобновили свои прежние пристальные взгляды. На самом деле, к этому моменту это стало своего рода ритуалом каждый раз, когда они меня видят, и, хотя я делаю вид, что мне все равно, нет сомнений, что такое непоколебимое внимание начинает раздражать меня больше, чем я хотел бы признать. До сих пор совершенно непонятно, в чем их проблема: с одной стороны, бездействие предполагает, что они ничего не знают, но с другой — затянувшаяся враждебность указывает на то, что они как минимум что-то подозревают? Часть меня хочет верить, что это не что-то более угрожающее, чем та же самая обобщенная неприязнь, которую испытывал сам Аронне, но почему-то кажется опасным слишком уж успокаивать себя этим. Надейся на лучшее, готовься к худшему… что еще я могу сделать? И я вызывающе встречаю их взгляд, и, как и прежде, именно они первыми опускают глаза. Единственным источником утешения в этот в остальном утомительный день является то, что Джек появляется лишь изредка, а это, по крайней мере, значит, что я избавлен от унизительного извивания под его особенно пристальным взглядом, зная, что я — ходячее вместилище для одного из образцов твоей ДНК. Вместо этого я просто коротаю время за бездумными задачами, которые обычно были бы ниже моего достоинства — назначаю даты допросов, расшифровываю показания свидетелей — стараясь при этом не слушать, как стажеры неподалеку называют тебя «монстром» и «социопатом», и желая иметь возможность послать их на хуй. Боже, я ни на чем не могу сосредоточиться: я опускаю взгляд и осознаю, что ошибочно написал «конца» как «конча», и мне хочется спрятать лицо в ладонях. Я так по тебе скучаю, это просто нелепо. Ничто из этого меня не волнует. Это правда больше не мой мир… по крайней мере, в той степени, в какой он им когда-либо был. К тому времени, как я возвращаюсь в отель, я, несомненно, раскрасневшийся, напряженный и на грани неистовства — более, чем даже ты мог надеяться. Такое ощущение, будто я был полутвердым буквально весь день: если бы такое было возможно, у меня бы наверняка уже развилось своего рода эректильное напряжение. Дело даже не чисто в эмоциональном возбуждении, а в реакции на физическое стимулирующее воздействие, неподвластное моему контролю, и впервые я могу по-настоящему понять, почему ты так сильно этого хотел. Смысл не только в том факте, что я ходил (или, скорее, хромал) перед лучшими агентами ФБР, будучи наполненным твоей спермой, а в том чувстве власти, которое ты получаешь, зная, что можешь манипулировать реакциями моего разума и тела, даже когда нас разделяют мили. Речь идет о собственничестве и владении, и это правда ебануто — но, несмотря на все то смятение, которое оно вызвало, я знаю, что если бы ты меня попросил, я бы все равно в мгновение ока сделал это снова. Как будто в подтверждение моей мысли, ты набрасываешься на меня в ту же секунду, как я переступаю порог: проводишь пальцами по моим волосам, глубоко вдыхаешь воздух у моего горла, а затем грубо целуешь каждый участок кожи в пределах досягаемости. Кажется, будто твои зубы повсюду, хотя на самом деле ты меня не кусаешь. — Господи, успокойся, — говорю я. Я смеюсь, пытаясь ответить на поцелуй, а потом обнимаю тебя за плечи, чтобы удержаться на ногах. — Прекрати, идиот, ты меня сейчас свалишь. Конечно, очевидным решением было бы отпустить меня, но ты в итоге прижимаешь меня к стене, чтобы продолжить яростные поцелуи, используя силу гравитации в своих интересах. Затем ты передумываешь, и вместо этого просто подхватываешь меня на руки и с решительным выражением лица уносишь в спальню. Недавно я решил, что дам тебе 15 раз носить меня даром, прежде чем начну жаловаться (сейчас ты на четвертом разе), поэтому вместо того, чтобы брюзжать, я просто обнимаю тебя за шею, провожу языком по твоему уху, шепча, как сильно я по тебе скучал. Это задумано в качестве успокоения, и обычно так, вероятно, и было бы — но на этот раз это производит прямо противоположный эффект, так как ты тут же снова теряешь контроль и начинаешь срывать с меня одежду, даже не дойдя до кровати. На самом деле ты зашел настолько далеко, что, кажется, забыл, как говорить по-английски, и даже озвучиваешь несколько предложений по-литовски, прежде чем, по-видимому, осознаешь это и переключаешься обратно. — Ты правда это сделал, не так ли? — спрашиваешь ты. Я пытаюсь расстегнуть твою рубашку, но ты хватаешь меня за запястья одной большой рукой, а затем заставляешь лежать под тобой, пока делаешь это сам. — Лежи спокойно, mylimasis, — добавляешь ты, когда кажется, будто снова собираюсь пошевелиться. — Я хочу, чтобы ты был вот такой. Я хочу смотреть на тебя. Твой тон примечательно мягок, и мне снова приходит в голову, что я неверно истолковал твои намерения. Я думал, что тебе понравится услышать, насколько мне было волнительно и неудобно, но теперь, когда наступил этот момент, я понимаю, что это не так. Вместо этого на твоем лице чистая нежность. Ты так счастлив, что я сделал это для тебя — и доволен тем, что у меня хватило силы духа (и, безусловно, вероломства по отношению к Джеку) довести дело до конца, — и теперь ты надеешься, что мне это понравилось так же, как и тебе. Это не значит, что здесь нет элемента психологической игры, потому что, конечно же, он есть: с тобой он всегда есть. Но это не целостная картина, и каким-то образом твоя сильная гордость и удовольствие представляют последние несколько часов в совершенно ином свете, делая их гораздо более чувственными и приятными, чем они ощущались в тот момент. Словно подтверждая мои мысли, ты медленно улыбаешься, затем отпускаешь мои запястья, обхватывая мое лицо ладонями. Твои пальцы, едва заметно порхающие по моей челюсти и скулам, кажутся странно осторожными, несмотря на твердость прикосновения. — Конечно, — говорю я. — Я сделал это для тебя. Боже, Ганнибал, ты был у меня в мыслях весь день. То есть ты всегда там, но, черт, на этот раз все было на другом уровне. В итоге мне пришлось делать работу секретаря, потому что сосредоточиться на своей было невозможно. Услышав это, ты тихо вздыхаешь, затем прижимаешься губами к моему лбу, в то же время начиная скользить ногами вверх, пока одна из них не упирается мне в пах. Мое дыхание шумно сбивается, отчего ты снова улыбаешься, прежде чем обхватить мои бедра обеими руками и начать покачивать ими взад и вперед. — Вот так, — шепчешь ты, когда я начинаю набирать свой собственный ритм. — Хороший мальчик, это прекрасно. — О да, — тихо говорю я. Я кусаю нижнюю губу, бесстыдно толкаясь в железную твердость твоего бедра. — Боже, Ганнибал. Это так приятно. — Так и должно быть, — отвечаешь ты с той же нежностью. Пока ты ласкаешь мое лицо, я издаю еще один тихий стон, и некоторое время ты просто смотришь на меня, словно завороженный, прежде чем снова взять меня за бедра, помогая мне покачивать ими еще сильнее. — Как это было? — спрашиваешь ты. — Каково это было, когда она была внутри тебя? Не совсем понятно, имеешь ли ты в виду пробку или свою сперму — в реальности, думаю, скорее всего, и то, и другое. — Мне очень понравилось, — твердо говорю я. И это уже не кажется ложью. Сейчас легко представить, что действительно так и было. — Я был словно наполнен тобой. Я чувствовал тебя каждый раз, когда двигался, — я снова стону, затем опускаю руку, обхватывая свой член, хотя уже знаю, что ты остановишь меня (что ты, конечно же, и делаешь). — Я чувствовал себя одновременно полным и опустошенным, — добавляю я. — Блядь, это так сильно возбудило меня. Я не мог перестать думать о том, как отчаянно я жаждал настоящего. Ты довольно мычишь, затем наклоняешься вперед, словно собираясь поцеловать меня, но, похоже, передумываешь и вместо этого поглаживаешь мою нижнюю губу. Это явное поощрение открыть рот, поэтому я тут же подчиняюсь, нетерпеливо посасывая твои пальцы и похотливо глядя на тебя из-под ресниц. — Бедный мой мальчик, — тихо говоришь ты. — Мне неприятно это слышать. В следующий раз ты удовлетворишь себя немного эффективнее. Я хочу, чтобы ты пошел в туалет и нашел свободную кабинку, после чего позвонил мне и позволил мне послушать, как ты будешь прикасаться руками к своему телу и доводить себя до оргазма. Ты понимаешь, mano meilė? Теперь ты мой. Ты принадлежишь мне. А это значит, что ты не должен соблюдать те же правила приличия, что и остальные. Ты говоришь очень серьезно, однако, судя по сегодняшнему дню, я знаю, что еще не достиг той стадии полного похуизма, чтобы подчиниться этому указанию. Но сейчас едва ли время указывать на это, так что вместо этого я просто стону еще громче вокруг твоих пальцев, прежде чем с трудом подняться и встать на четвереньки: выгибая спину, а затем широко раздвигая ноги, пока ты не увидишь блестящую ручку пробки, торчащую из меня во всей своей непристойной красе. Поза почти невыносимо откровенная, но любое унижение, которое я мог бы почувствовать, уничтожается твоим охуенно восторженным откликом на это зрелище. Я буквально слышу, как у тебя сбивается дыхание, и ты снова забываешь говорить по-английски, вместо этого бормоча обрывки чего-то экстатического на нескольких языках, прежде чем подползти ко мне сзади на кровати. Когда ты обхватываешь мои бедра, матрас прогибается вниз, затем следует еще одна пауза, и я слышу лишь твое дыхание, пока ты наконец не опускаешь голову, начиная облизывать упругую, скользкую кожу, туго натянутую вокруг пробки. — О боже, — слабо говорю я. — О, Ганнибал, о, ох, блядь. Все мое тело напряглось, глаза расширились от удовольствия, и я пытаюсь сделать несколько лихорадочных вдохов. Я уже начал выкрикивать твое имя, словно песнопение, и ты в ответ осыпаешь мою ногу грязными скользко-влажными поцелуями, а затем снова ныряешь обратно — раскрываешь меня обеими руками, выводишь языком легчайшие круги, а затем так невероятно сильно лижешь и сосешь, что я чувствую, как слюна начинает стекать по моим бедрам. Мне постоянно приходится напоминать себе дышать: время от времени ты поворачиваешь ручку вперед, толкаясь пробкой в мою простату, и от этого жжет каждый нерв в моем теле. Я даже не уверен, как долго это продолжается, потому что время потеряло всякий смысл. Это могли быть секунды, минуты или даже часы. Все, что я знаю, это то, что на простыне расползается огромное влажное пятно от безумного количества предэякулята, и что все это настолько блаженно и стыдно, что действительно почти чрезмерно. — Пожалуйста, пожалуйста, — слышу я свой голос, и он звучит как полустон, полумольба. — Мне это нужно. О, блядь, я не могу… это так приятно. На несколько мгновений ты отстраняешься от меня, затем запутываешься пальцами в моих волосах, резко откидывая мою голову назад. Другая рука слегка надавливает на мою спину, и моя кожа так разгорячена, что прохлада твоего прикосновения словно обжигает. — Любимый, — слышу я твой голос. — Мой прекрасный мальчик, — твой акцент всегда становится более выраженным, когда ты на грани — я даже не сразу понимаю, что ты все еще говоришь по-английски. — Расскажи, насколько приятно. — Невероятно, — с трудом отвечаю я. — Блядь, — я несколько раз сглатываю, высовывая язык, чтобы смочить губы. Ты быстро снова опускаешь голову, облизываешь кожу вокруг пробки, а затем отстраняешься, чтобы просто дышать на меня: небольшие порывы воздуха, такие влажные и теплые, что я тут же начинаю скулить от желания, чтобы ко мне прикоснулись. — Мне нравится, — выдыхаю я. — Боже, пожалуйста, мне так нравится. Никто никогда не заставлял меня чувствовать себя так, как ты. — Да, — говоришь ты очень тихо и напряженно. — Еще раз. — Никто, кроме тебя. Никогда. Даже близко. — Да, — повторяешь ты, словно напев. — Да… — О, блядь, я обожаю, когда ты меня ласкаешь, — бормочу я, и это звучит немного дико. — Твой язык такой теплый и влажный. Такой толстый. В следующий раз я хочу почувствовать, как он скользит внутрь и наружу моей задницы, слизывая твою сперму. Ты понимаешь? Я хочу, чтобы ты сразу же выплюнул ее мне в рот — заставил меня проглотить. А потом заставил меня ждать на четвереньках, пока не будешь готов снова трахнуть меня и наполнить еще раз. Ты тут же сильно нажимаешь чуть ниже того места, где держишь пробку, намеренно увеличивая давление, которое она уже оказывает на мою простату. Я резко вскрикиваю, мой член ручьем истекает на простыни, а бедра дергаются в отчаянной, бесполезной попытке получить трение там, где оно мне нужно. Блядь, я действительно чувствую, как сжимаюсь вокруг пробки. Из-за этого она кажется огромной внутри меня, и когда мой член снова дергается, следует несколько безумных секунд, когда я правда думаю, что сейчас кончу. — Ох, — беспомощно говорю я. — О боже мой. Следует небольшая пауза, я чувствую, как твои пальцы снова перебирают мои волосы. — Вот так, — говоришь ты. — Хороший мальчик. Ты так близок, не так ли? Еще немного… — Пожалуйста, Ганнибал. Пожалуйста, пожалуйста… — Mano meilė, — отвечаешь ты, твой голос все еще прерывается рваными вдохами. — Помнишь, как я впервые вставил ее в тебя? Ты был таким застенчивым и неуверенным — я видел, как ты покраснел при виде нее. Но посмотри на себя сейчас. Скоро ты будешь умолять меня использовать ее чаще. — О, блядь, да, — говорю я. — Она мне очень нравится. Единственное, что лучше, это когда ты прижимаешь меня собой к кровати и засовываешь свой член мне в задницу, — твой язык тут же делает еще один горячий, влажный мазок, от которого я дико содрогаюсь, и по всему моему телу пробегает сильная волна удовольствия. Я издаю целую череду мяукающих звуков, теряя контроль над собой так же сильно, как и ты. — О боже, о боже мой, — наконец выдыхаю я. — Блядь, Ганнибал. Ты заставишь меня кончить. — Знаю, любовь моя, — говоришь ты. Ты на мгновение отстраняешься, плюешь на большой палец, а затем медленно, скользкими круговыми движениями растираешь им по краю пробки, пока я не зарываюсь лицом в руки и не издаю звук, словно меня пытают. Я почти чувствую, как мышцы подергиваются под твоим прикосновением — и по низкому рычанию, которое ты издаешь, ясно, что ты тоже это чувствуешь. У меня так сильно стоит, что это почти болезненно, мои бедра все еще делают те же жалкие рывки, несмотря на то что каждый толчок приходится в пустой воздух. Сейчас я очень жалею, что мы не сняли это на видео… Мне бы очень хотелось посмотреть, как ты делаешь это со мной. Я так сильно хочу кончить, но в то же время не хочу, чтобы это заканчивалось, и при этом издаю такие звуки, каких, кажется, никогда раньше не издавал: очень нуждающиеся и низкие, перемежающиеся хриплыми стонами и вскриками. Мне становится неловко, но когда я пытаюсь подавить их, уткнувшись лицом в руку, ты тянешься ко мне и дергаешь меня за волосы. — Нет, — говоришь ты. — Я хочу тебя слышать. Я хочу тебя всего, Уилл — разве ты уже не понял? Я хочу тебя слышать, видеть тебя, чувствовать твой вкус… Говоря это, ты снова поглаживаешь мои бедра, затем раздвигаешь их еще шире, пока не втиснешься в это пространство и не сделаешь так, чтобы я не мог их сомкнуть. Твой голос понизился до такой степени, что это почти хрип. Большинству людей он, вероятно, показался бы пугающим — даже жутким, — но для меня он глубоко чувственный. И значимый, в том смысле, сколько эмоций ты позволяешь себе показать. — Ты такой чувствительный, не так ли? — тихо говоришь ты. — Такой восприимчивый. Как долго, по-твоему, ты сможешь так продержаться? — Я… я не знаю, — запинаюсь, бормочу я. Блядь, я не уверен, что могу сказать — ты же не ожидаешь ответа на такой вопрос? — Я не могу… я не знаю. — Неужели? — спрашиваешь ты тем же тихим голосом. — Давай выясним? Когда я согласно стону, ты быстро опускаешь голову, возобновляя посасывание нежной, дрожащей кожи вокруг пробки, но тут же отстраняешься, чтобы понаблюдать, как мой член начинает дергаться, и из щели вытекает густая струя предэякулята. Увидев ее, ты издаешь еще один рычащий звук, затем собираешь ее с простыни пальцами, прежде чем прижать их к моим губам, заставляя меня сосать их. — Любовь моя, — тихо говоришь ты. — Mano gražioji meilė. Посмотри на себя. Ты идеален. Я слышу, что твое дыхание позади меня тяжелое и прерывистое; чувствую, как твои пальцы настойчиво впиваются в мои бедра — достаточно сильно, чтобы оставить синяки. Ты снова играешь с пробкой — массируешь, ощупываешь, исследуешь, — но я так отключился, что даже не чувствую, используешь ли ты язык или пальцы. Что же это? Я правда не могу понять. В конце концов я просто раздвигаю ноги еще шире, бедра все еще беспомощно подаются в пустоту в поисках столь необходимого трения, которого так и не будет. Перемещение заставляет ручку пробки двигаться еще более непристойно, и ты снова переводишь дыхание, а затем бормочешь что-то резкое на литовском, что, как я убежден, является таким ругательством, которое ты никогда не позволил бы себе произнести по-английски. В этом смысле очевидно, что ты хотел бы, чтобы мои мучения длились гораздо дольше, однако в то же время я чувствую, что этого не будет. Ты на удивление заботлив в этом плане: как будто ты всегда достаточно хорошо меня понимаешь, чтобы уловить идеальную грань между приятной интенсивностью и превращением в напряженное и несчастное состояние. И вот ты делаешь последний глубокий толчок пробкой, а затем резко поднимаешь мое дрожащее тело, пока моя спина не прижимается к твоей груди. — Вот так, — нежно говоришь ты. — Я держу тебя. Я не дам тебе упасть, — я кладу голову тебе на плечо, а ты обхватываешь ладонью мою шею, целуя меня в щеку, а затем другой рукой берешь свой член, потираясь толстой влажной головкой чуть выше ручки пробки. Почувствовав это, я издаю тихий стон и сильнее прижимаюсь к тебе. — Это то, чего ты хочешь, любовь моя? — продолжаешь ты. — Это то, чего ты ждал? — Боже, да, — шепчу я. Каким-то образом мне удается повернуть голову, изгибаясь под все более болезненными углами в поисках твоих губ. — Всегда. — Ты хочешь, чтобы я был внутри тебя, правда, Уилл? — добавляешь ты тем же мягким голосом. — Это то, что тебе нужно. Внутри твоего тела, внутри твоего разума… это то, что тебе всегда было нужно. Ты был таким упрямым так долго, не так ли? Таким мятежным. Ты никогда не хотел это признать. Мое дыхание шумно сбивается, голова кружится, а грудная клетка вздымается неестественно быстро. — Я знаю, — говорю я. — Я знаю, знаю… — Ты наказал меня, отказав в доступе к себе. И тем не менее тебе все еще было нужно, чтобы я был внутри тебя. Глубоко внутри… — ты медленно отпускаешь мое горло, а затем начинаешь скользить рукой вниз: по моим ребрам, по талии, а после, наконец, потираешь большим пальцем ложбинку тазовой кости. — Ты кажешься таким хрупким, — добавляешь ты, и я чувствую, как несколько секунд твои пальцы легко скользят по шрамам. — Ты сейчас такой беззащитный. Mano meilė. Я могу делать с тобой все, что пожелаю. Не так давно меня бы это немного напугало, но теперь я вижу суть, поэтому не предпринимаю попыток отстраниться. Ты тут же начинаешь тереться лицом о мою шею — скулы, лоб, даже переносицу, куда можешь дотянуться, — затем почти полностью вынимаешь пробку, прежде чем снова резко толкнуться ею вперед, пока я не застону и не рухну на твою грудь. Мои бедра покачиваются в серии судорожных маленьких рывков, все еще отчаянно преследуя трение. — О боже, пожалуйста… — выдыхаю я. — Мне нужно… — Я знаю, любовь моя, — тихо говоришь ты. — Ты нуждаешься во мне, верно? — Ты мне нужен. Ты мне нужен. Ты ненадолго отпускаешь пробку, затем снова проводишь рукой по моей груди, прежде чем обхватить мой член. Он уже весь мокрый от предэякулята, но тут же снова изливается, как только ты проводишь большим пальцем по щели. Почувствовав это, ты снова стонешь и зарываешься лицом в мои волосы. — Я знаю, — слышу я, как ты повторяешь. — Но уверяю тебя, не так сильно, как я нуждаюсь в тебе. Ты невероятный, любимый. Твое тело изысканное. То, как ты сжимаешь меня, когда я внутри тебя; как ты можешь показать мне, как сильно ты меня хочешь, не говоря ни слова, — ты последний раз поглаживаешь мой член, затем игнорируешь мой разочарованный вой и вместо этого берешься за пробку. — Посмотри, как ты возбужден, — тихо говоришь ты. — Когда я вижу тебя в таком состоянии, я чувствую себя беспомощным. Я всецело твой раб. Я бы пал к твоим ногам и поклонялся тебе; делал бы все, что ты от меня требовал. Ты же знаешь, какой властью обладаешь, не так ли, Уилл? Надеюсь, ты планируешь использовать ее мудро. Ты нежно целуешь меня в затылок, а затем, без какого-либо предупреждения, резко поворачиваешь руку, пока не выдергиваешь пробку. Я вскрикиваю, напрягаюсь, содрогаюсь, а затем полностью замираю. — О боже, — слышу я свой голос. — О боже, о боже. Когда мое дыхание учащается, ты кладешь ладонь на мою грудную клетку, чтобы почувствовать, как она пульсирует под легким блеском пота. Другая рука снова обнимает меня за грудь, чтобы удержать в вертикальном положении, и только сейчас ты наконец начинаешь прижимать свой член к подрагивающему кольцу мышц — так настойчиво и сильно подаваясь вперед, пока оно внезапно не поддается, и вся твоя длина не погружается в меня одним глубоким толчком. Ты уже смазал себя лубрикантом, но я так растянут и расслаблен пробкой, что это едва ли нужно, и я снова вскрикиваю с непривычно интенсивным звуком — чем-то низким и примитивным, почти животным — уже не замечая ничего, кроме того, как это хорошо. Ты такой твердый, что кажется, будто меня пронзают — ощущение невероятно приятное, и я извиваюсь на твоем члене, словно пытаясь объездить его. Ты ласкаешь мое лицо, повторяя мое имя благоговейным, почтительным тоном, словно слова молитвы. — О, блядь, — выдыхаю я. Мой голос звучит шокировано, почти панически: я словно не могу в это поверить. — Кажется… о боже, я сейчас кончу. Ганнибал. О боже, я кончаю, я кончаю… Вес и тепло твоей груди так приятно накрывают мою спину, и я снова кладу голову тебе на плечо, сюрреалистично осознавая, что мы, кажется, теперь дышим в унисон — дышим друг для друга — в то время как мое сердце бьется о ребра в ритме каждого толчка. Оргазм начинается серией сильных сокращений вокруг твоего члена, но, хотя ни один из нас еще не касался моего собственного, нет сомнений, что тебя внутри меня будет достаточно. На самом деле, ты уже собираешься потянуться вниз и приласкать его (верно предположив, что я уже не в состоянии сделать это сам), но, прежде чем ты успеваешь это сделать, я начинаю дрожать и кричать, когда череда горячих, влажных импульсов начинает разбрызгиваться по простыням. Главное, что я действительно осознаю, — это белизна: заполняющий мою голову призрачный белый шум, раскаленный добела жар в моем теле, вспыхивающий перед моими глазами белый свет, — и на несколько мгновений я искренне опасаюсь, что могу заплакать от интенсивности, и мне приходится кусать губу в попытке взять себя в руки. Мое тело сейчас невероятно сверхчувствительно, словно с него сняли слой кожи, и когда я чувствую, как твои бедра дергаются, когда ты начинаешь кончать, этого почти достаточно, чтобы я окончательно потерял контроль. Боже, я так рад, что это ты: так рад, что никто другой никогда не заставлял меня чувствовать себя так. Я ни за что не смог бы вынести это перед кем-либо еще. К этому моменту у меня словно совсем не осталось воздуха в легких, поэтому, когда ты убираешь руку, мои ноги тут же подкашиваются, и я снова падаю на кровать, словно марионетка с перерезанными нитями. Ты издаешь позабавленный звук, затем обвиваешься вокруг меня, нежно поглаживая мои волосы и осыпая мягкими поцелуями шею и плечи. Мы остаемся в таком положении так долго, что кажется, будто так и уснем, однако в конце концов ты встаешь и уходишь в ванную за полотенцем для лица (которое, если речь о Секс-Полотенцах, все равно что закрывать дверь конюшни после того, как лошадь не только сбежала, но и кончила на все вокруг). — Нам нужен душ, — бормочу я, мой голос почти комично хриплый и сиплый от постоянных стонов. Я чувствую себя скользким, мокрым и растраханным так, что это, вероятно, должно было бы показаться унизительным, но… не кажется. Ты в ответ мычишь, и я тянусь к тебе и ласково тыкаю. — Давай. Мы оба отвратительны. — Позже, — говоришь ты, несомненно, собственнически нежно поглаживая мою талию обеими ладонями. — Я хочу, чтобы мой запах был повсюду на тебе. Я хочу, чтобы ты пах точно так же, как я. Ты вытираешь меня полотенцем, затем делаешь то же самое с собой, прежде чем поднести стакан воды к моим губам и дать мне сделать несколько глотков. После этого ты целуешь мою тазовую кость, а затем ставишь ноутбук на прикроватную тумбочку, начиная внимательно искать в нем музыку. Я с интересом жду, что ты выберешь, потому что, судя по последним нескольким неделям, это почти наверняка будет что-то, отражающее твое нынешнее настроение. И действительно, ты выбираешь увертюру «Гебриды» — произведение, которое всегда казалось мне мечтательным и лиричным, но при этом сохраняющим бурный, штормовой оттенок. В такие моменты кажется, будто ты говоришь со мной через музыку, и мне это очень нравится. Тем не менее, я все еще не хочу спрашивать тебя об этой привычке, потому что ты почти наверняка не признаешь это — а если на тебя надавить, то, возможно, даже совсем перестанешь это делать. На самом деле, точно перестанешь: тебе всегда не нравится мысль о том, что тебя сочтут предсказуемым — даже в моем случае. В каком-то смысле это похоже на то, как мы перенаправляем свои проблемы в секс, вместо того чтобы обсуждать их, как рассудительные взрослые люди, которыми нам полагается быть, однако почему-то я не могу слишком расстраиваться по этому поводу. В конце концов, мы же стараемся, не так ли? Мы общаемся лучше, чем когда-либо — даже если у нас это не очень хорошо получается — и это осознание дарит мне чистую, неусложненную радость, которая кажется немного незнакомой просто потому, что я все еще так непривычен к ней. Словно подтверждая мои слова, ты снова устраиваешься позади меня, аккуратно прижимаясь бедрами к моим, так, что твое лицо оказывается в моих волосах, а дыхание успокаивающе шелестит у меня на шее. Если бы это был кто-то другой, я бы сказал, что ты прильнул (но это ты, а значит, я не могу). Но сейчас ты выглядишь намного спокойнее — гораздо более расслабленным, чем был уже долгое время. Судя по всему, мы с золотой анальной пробкой сотворили благое дело в смысле умиротворения тебя. На самом деле, вся эта команда ФБР должна быть нам чертовски благодарна — без нашего вмешательства им, вероятно, пришлось бы классифицировать еще несколько трупов. Затем я внезапно вспоминаю о том, как Джек сообщил всей оперативной группе, что «Уилл знает, как справиться с Ганнибалом», и меня охватывает ужасное желание рассмеяться. Улыбаясь в темноте, я чувствую, как острый край твоей скулы прижимается к моей. — Ты проснулся, mylimaisis? — спрашиваешь ты. Я громко зеваю, сонно моргаю, как будто пьян, затем завожу руку назад, чтобы погладить твои волосы. Ты издаешь довольный звук, а затем тут же подаешься навстречу прикосновению. — Вроде того, — отвечаю я. — Просто… Думаю, я экономлю силы, чтобы принять душ — я не могу отправиться спать в таком виде. — Ты планировал завтра пойти в офис? — Нет, — отвечаю я, снова зевая. — Не планировал. Но это зависит от того, случится ли что-нибудь — если мне позвонят, возможно, мне придется пойти. Ты уклончиво мычишь, а затем снова целуешь меня в щеку. — Расскажи мне, как Джек ведет себя с тобой, — говоришь ты. На этот раз я колеблюсь, хотя это далеко не первый раз, когда ты задаешь подобный вопрос. На самом деле, напротив: это всего лишь одна из многих, многих вариаций на одну и ту же тему, касающуюся наших с Джеком взаимодействий, когда тебя нет рядом, чтобы присматривать за нами. Как будто ты жаждешь подробностей, какими бы незначительными или неважными они ни были, и я начинаю думать, что мне, возможно, придется начать придумывать какие-то детали, чтобы утолить твое ненасытное желание их услышать. Ты так пренебрежительно отнесся к моей попытке сравнить наши отношения с любовным треугольником, но они действительно подобны — и я думаю, ты тоже это знаешь. Вероятно, поэтому ты так быстро попытался уклониться от этой аналогии. Не потому, что она слишком фривольна, а потому, что она слишком задевает за живое — и потому, что ты не любишь признавать, что сам стал подвержен тем же мелочным сомнениям и соперничеству, что и все остальные. Странным образом кажется, что я оказал на тебя плохое влияние. Большую часть своей взрослой жизни ты отвергал любые настоящие привязанности, и такое сближение с другим человеком заставило тебя выработать набор реакций, которые являются откровенно человеческими, хотя раньше ты всегда считал себя выше подобного. По крайней мере, ты все еще готов это показать, и я правда люблю тебя за это. Это еще один пример того, как то, что раньше ты выражал бы как агрессию по отношению ко мне, теперь подается более мирным, смиренным образом. Прежде чем ответить, я переворачиваюсь и очень медленно, нежно провожу рукой по твоей скуле, чтобы дать тебе понять, что я понимаю твои чувства и не собираюсь тебя за это осуждать. — В основном он просто отвлечен, — говорю я. — Озабочен. Можно с уверенностью предположить, что ты в его в мыслях гораздо больше, чем я. — Но когда ты с ним, — настаиваешь ты. — Когда он говорит с тобой напрямую? Мне хочется ответить, что он практически такой же, каким был всегда, но я знаю, что это слишком обобщенно, и этого будет недостаточно, чтобы удовлетворить тебя. Несколько мгновений я просто хмурюсь, обдумывая, как лучше описать наше взаимодействие. От этого мои брови сходятся, и я уже вижу, как ты начинаешь улыбаться, глядя на это. Когда я так делаю, ты всегда находишь это умилительным. «Благодаря этому ты выглядишь таким серьезным, — сказал ты, когда я спросил тебя об этом. — И тем не менее ясно, что ты все же готовишься к нападению. Словно лебедь на воде — безмятежный на первый взгляд, но яростно и неистово работающий под поверхностью. — Я бы сказал, что он неприветливый, — наконец отвечаю я. — Он довольно легко теряет терпение со мной, — затем я быстро добавляю: — Но он не злобный, — потому что один из многих парадоксов твоего нынешнего настроения заключается в том, что, хотя Джек не может быть слишком дружелюбным ко мне, ему также не позволено быть враждебным (или, не дай бог, открыто грубым). — Он словно постоянно на взводе, — добавляю я. — Но он все еще добрый. Я вижу, что он волнуется за меня. Некоторое время ты молча обдумываешь это, затем медленно киваешь. Я знаю, что это не то, что ты хочешь услышать: с твоей точки зрения, никому, кроме тебя, не позволено меня защищать, а это значит, что то, что Джек берет на себя смелость делать это, равносильно вторжению на твою территорию. Тем не менее, я вижу, что ты доволен моей честностью. — Он много говорит о прошлом? — спрашиваешь ты. — Не очень, нет, — медленно отвечаю я. — Думаю, он бы хотел: он постоянно пытался уговорить меня пойти с ним пообедать, когда только приехал, и, вероятно, тогда бы это сделал. Но с началом дела Аронне он слишком сосредоточен на тебе. У нас нет личных разговоров. Речь всегда об организационных моментах. — Понимаю, — ты снова на мгновение замолкаешь, затем прижимаешь голову к моей, целуя меня в висок. — А что он говорит обо мне? — Как обычно. Что ты непредсказуем. Опасен, — я несчастно вздыхаю, а затем снова кладу руку на твое предплечье. — Что тебя нужно поймать. Он не признает, что боится тебя, но я чувствую, что так и есть. Он боится того, на что ты способен — и он не уверен, что сможет тебя остановить. — Редкое проявление проницательности дяди Джека, — отрывисто говоришь ты. — Потому что он не сможет меня остановить. — Да, — отвечаю я с оттенком резкости. — Потому что ты не собираешься давать ему шанс. Предсказуемо, ты даже не удосуживаешься это признать, и просто кладешь руку поверх моей и проводишь пальцем по тонким косточкам моего запястья. — А как насчет остальных? — добавляешь ты. — Каково тебе общаться с ними? — Трудно говорить с ними о тебе, — говорю я с еще одним вздохом. — Как я уже говорил, это вызывает противоречивые чувства: мне не нравится ощущение, что я играю на два фронта. Мне не нравится им лгать. И я ненавижу притворяться, что я против тебя. Боже, как же я это ненавижу. Все они либо боятся тебя, либо благоговеют перед тобой, и оба варианта кажутся совершенно неправильными. Это нереально — ничто из этого нереально. Это не настоящий ты. К этому моменту я уже звучу немного взволнованно, поэтому ты снова нежно поглаживаешь мою руку, словно пытаясь успокоить. — Кто благоговеет передо мной? — спрашиваешь ты. — Полагаю, некоторые итальянцы. И стажеры тоже. Ты для них как городская легенда. — Стажеры? — повторяешь ты, и на этот раз твой тон изменился на что-то соблазнительно низкое и гипнотическое. — Как Клариса? Как только ты задаешь этот вопрос, я сразу понимаю, какую именно ловушку ты расставил, и мне приходится сдерживать внезапное желание вздрогнуть. Это действительно проигрышная ситуация, потому что если я соглашусь, ты потребуешь дополнительных подробностей (которые, возможно, тебе опасно предоставлять), а если я скажу «нет», ты сразу догадаешься, что я лгу. Меня хочется ударить себя, но уже слишком поздно, и едва ли я смогу это исправить. Господи, ты иногда такой проницательный — от тебя почти ничто не может ускользнуть. Признаться, у тебя всегда была тревожная способность проникать в чужие мысли всего за несколько секунд разговора, но хотя я знаю, что со мной это случалось уже бесчисленное количество раз, мысль о том, что это может повториться, всегда беспокоит меня больше, чем я хотел бы признать. — Полагаю, да, — отвечаю я нарочито небрежно. — Она бы изучила тебя так же, как и всех остальных. Следует небольшая пауза, твой палец замирает, прежде чем возобновить медленное поглаживание. — Ты не часто о ней упоминаешь, — говоришь ты. — Нет. Полагаю, не очень. — И все же ты проводишь с ней время. Много времени. — Некоторое время, — осторожно говорю я. — Не очень много. — Это она пользуется "L’Air du Temps", — отвечаешь ты. — Разве нет? Ты часто приходишь домой, пахнущий этим ароматом. Вот почему я знаю, Уилл… — следует небольшая пауза, и я вижу, как блестят твои глаза: их смертоносно прекрасная чернота смотрит прямо в мои. Боже, ты словно как можно дольше затягиваешь неизвестность. — Вот почему я знаю, что именно она остановила тебя в городе, — наконец добавляешь ты. — Ты же был с ней на связи еще до того, как присоединился к оперативной группе, верно? К этому моменту твое спокойствие начинает вызывать тревогу. Как ни странно, мне почти кажется, что я бы предпочел, чтобы ты просто вышел из себя, как обычный человек. Это также довольно иронично, потому что я до сих пор помню, как ты упоминал об этом, когда это случилось: как я пришел домой, пахнущий духами, и догадываясь, что ты это заметишь, но все равно не имея возможности сделать с этим что-либо. Честно говоря, я даже не удивлен, что ты уловил связь — естественно, встревожен, но ничуть не удивлен. — Почему ты не упомянул об этом? — спрашиваешь ты. «Потому что я думал, что ты можешь преследовать ее», — мрачно думаю я, хотя и не хочу провоцировать тебя, говоря это вслух. — Наверное, потому что я не считал это таким уж важным, — отвечаю я. — Это не казалось стоящим упоминания. Тебе было известно, что меня узнала стажерка. Казалось очевидным, что я буду работать с ней, когда я присоединился к оперативной группе. — Но не с какой-нибудь стажеркой, — настаиваешь ты. — С той, которая напоминает тебе Эбигейл. Я тяжело вздыхаю, а затем снова глажу тебя по лицу. — Я знаю, — мягко говорю я. — И мне жаль. Мне не следовало этого говорить — по крайней мере, не в таком контексте. На этот раз ты просто смотришь на меня, не говоря ни слова, а это плохой знак. Ты словно возвращаешься к тому, каким был раньше: к холодной, отстраненной видимости, которая притворяется, что она выше обид. Чтобы вывести тебя из этого состояния, я снова глажу тебя по лицу, и ты наконец уступаешь достаточно, чтобы накрыть мою руку своей. — Она важна для тебя, не так ли? — наконец отвечаешь ты. К этому моменту это становится почти болезненным, потому что, хотя я ненавижу ощущение неполной откровенности с тобой, меня продолжает сдерживать страх того, как ты можешь использовать эту информацию. И дело даже не во мне, а в Кларисе — не говоря уже о тебе, учитывая реальную возможность того, что ты сделаешь что-то, что может поставить тебя под угрозу. В конце концов, если к настоящему моменту что-то и ясно, так это то, что моей просьбы не делать что-либо никогда не будет достаточно, и что проще всего просто полностью устранить побудительную причину. Я безмолвно провожу большим пальцем по твоей скуле: искреннее, но тихое извинение за то, что я не был таким откровенным, каким хотел бы быть. — Это зависит от того, как ты определяешь «важна», — говорю я. — Если ты имеешь в виду, что я глубоко привязан к ней, то нет — я недостаточно хорошо ее знаю для этого. Но если ты имеешь в виду, ценю ли я ее как личность, то да. Ценю. Это правда, что в ней есть черты, которые напоминают мне Эбигейл. И мне понравилось быть ее наставником. Я хочу, чтобы она была счастлива и преуспела в карьере, — я очень мимолетно ловлю твой взгляд. — И я хочу, чтобы она была в безопасности. Снова небольшая пауза, пока ты продолжаешь смотреть на меня. — И ты ей доверяешь? — наконец добавляешь ты. — Ты сказал ей, что уходишь из оперативной группы раньше, чем мне. Внутренне меня снова пробирает дрожь. — Знаю, — отвечаю я. — И за это мне тоже жаль, — на самом деле, мне правда жаль — жаль, что я был достаточно глуп, чтобы упомянуть об этом, — но в контексте шока из-за твоего разоблачения с Аронне в тот момент это едва ли казалось важным. — Мне следовало сообщить тебе первому, — добавляю я искренне. — Могу сказать лишь, что я не планировал этого делать: это был минутный порыв. Я вроде как просто решил это, а затем выпалил ей. Это был способ заставить себя взять на себя обязательство. Понимаешь? Подтверждение перед кем-то означало, что потом будет сложнее дать заднюю, если я вдруг струшу, — я слегка улыбаюсь, затем наклоняюсь вперед и снова целую тебя в лоб. — К тому же, мне нужен был кто-то, с кем я мог бы поговорить о «Роберте». Никто другой не стал бы слушать мои бессвязные рассуждения о нем, как это сделала она. От этих слов твои губы слегка дрожат, а затем выражение лица тут же снова закрывается. Твои глаза настолько темные, что кажутся почти сплошными зрачками. — Что еще ты ей рассказываешь? — спрашиваешь ты. Я знаю, что в прошлом ты задал бы этот вопрос высокомерно или раздраженно, но теперь твой голос просто грустный. В свою очередь, моя реакция почти столь же сложна — смесь вины, сожаления и немалой обеспокоенности по поводу того, не захочешь ли ты более тщательно изучить эту воображаемую соперницу. Но больше всего я чувствую благодарность за твою честность. Тебе нелегко быть уязвимым, и я могу лишь представить, какие требуются усилия, чтобы это показать. — Ничего, — говорю я мягким голосом. — Мы просто обсуждаем расследование. Единственный раз, когда я действительно открылся ей, это когда я говорил о тебе, — я наклоняюсь вперед и снова целую тебя, другой рукой обхватывая твой затылок. — И это был последний раз, обещаю. Я никогда не буду обсуждать что-либо ни с кем, если сперва не расскажу тебе об этом. Ты издаешь один из твоих тихих, рокочущих вздохов, по-видимому, удовлетворенный, и я прижимаюсь еще ближе, чтобы насладиться твоим теплом — чувством силы и безопасности, которое я всегда испытываю, когда я с тобой. В конце концов, я просто держу тебя так, пока не осознаю, что ты уснул: очень мягко и спокойно в моих объятиях, словно вся твоя обычная свирепость утихла. Так редко я вижу тебя таким, и в этом есть что-то почти невыносимо трогательное. Я снова наклоняюсь и прижимаюсь губами к твоим. — Я не могу дождаться, когда выйду за тебя замуж, — тихо говорю я. — Я так сильно тебя люблю. Иногда мне кажется, что я мог бы остаться так навсегда: только ты и я, в нашем собственном безопасном кругу на двоих. Однако это чувство умиротворения, хоть и крайне утешительное, в конечном итоге все же несовершенно, потому что в глубине души я знаю, что не могу игнорировать то, что только что произошло. Оно все еще здесь, изводит меня, словно ноющий зуб, и неважно, хочу я этого или нет, я знаю, что не могу игнорировать тот факт, что твое увлечение Кларисой непоколебимо — так же, как и ее увлечение тобой — и что однажды эта взаимная заинтригованность потребует какого-то логичного завершения. Боже, это как ситуация с Джеком, не правда ли? Две разные стороны, два конкурирующих интереса, и я как связующее звено между ними. «Они не смогут тебя заполучить, — думаю я с приливом ярости. — Ты принадлежишь мне. Я не позволю им приблизиться» И все это очень хорошо… и все же это самая легкая часть. Если бы только все остальное было так просто. Потому что, хотя я по-прежнему верю, что смогу удержать их подальше от тебя, чего я не могу с такой же уверенностью гарантировать — это как, черт возьми, я смогу удержать тебя подальше от них.