Седьмое чувство / The Seventh Sense

Когда я просыпаюсь на следующее утро, первое, что я вижу, это ты: мирно спящий рядом со мной, одна твоя рука обнимает меня за талию, а другая вытянута вдоль изголовья кровати, касаясь моих волос сзади. Думаю, большинство людей не увидели бы в этом ничего примечательного, но в нашем случае это кажется необычным, потому что ты почти всегда просыпаешься первым. В смысле, это действительно так — я, наверное, могу пересчитать по пальцам количество случаев, когда происходило обратное. Долгое время я также предполагал, что это просто отражает твою ограниченную потребность во сне (и, справедливости ради, вероятно, в основном так и есть), однако с некоторых пор я решил, что дело не только в этом. Я думаю, это связано с твоей глубокой неприязнью к ослаблению бдительности: гордый, хищнический инстинкт, из-за которого ты из принципа избегаешь спать рядом с другим человеком. Ты словно пантера, которая дремлет на ветке дерева, чтобы ее никто не беспокоил, и это превращает твою готовность позволить мне быть рядом с тобой в таком состоянии в проявление доверия и комфорта в моем присутствии, которое всегда кажется очень глубоким. Черт, я до сих пор помню последствия катастрофы на ферме Маскрэт: я, измученный и раненый, валялся в постели, а ты, в еще худшем состоянии, все это время просто сидел на стуле. Даже в первые несколько недель, что ты жил в моей квартире, ты практически никогда не спал в той же комнате. Раньше видеть тебя в таком состоянии было все равно что встретить редкое животное в дикой природе: неожиданное — смутно волнующее, — событие, о котором я хотел бы потом рассказать другим, чтобы убедиться, что оно реально. «Сегодня я видел калифорнийского кондора. Я видел спящего Ганнибала» А теперь… вот он ты. «Посмотри на себя, — думаю я, начиная нежно гладить твои волосы. — Ты, ты, ты. Кто ты на самом деле?» Этот вопрос я задавал себе разными способами на протяжении многих лет, но даже сейчас простой ответ ускользает от меня. В конце концов, ты был столь многим: столь много бесподобного и безупречного, конкурирующего с тревожным и дегенеративным — одновременно моей самой большой проблемой и лучшим решением. Ты словно человеческий зал зеркал, не так ли? Злобная энергия с задумчивыми улыбками, нежные прикосновения, ранящие без предупреждения, нарушенные обещания и искренние старания, возлюбленный, противник, падший идол и вероломный друг: смертоносный по конструкции, вдохновляющий по исполнению — и совершенно разрушительный по замыслу. Ты — сказочная грация с разительным интеллектом и надменным прагматизмом, человек садистский, но виртуозный, возводящий смерть в ранг искусства. И у тебя совершенно отсутствует нормальное чувство моральности… и все же ты полон интенсивного, необузданного магнетизма, который горит так ярко, что иногда на тебя больно смотреть. Каким-то глубоко таинственным образом с тобой все становится лучше. Я лучше: живу масштабнее, мыслю острее, борюсь упорнее, люблю яростнее и любим больше. Это одновременно и просто, и витиевато. Потому что ты, возможно, и не сделал меня лучшим человеком, но ты вдохновил меня стать лучшей версией себя. И хотя ты не всегда заставлял меня чувствовать себя лучше, счастливее или в большей безопасности, ты всегда заставлял меня чувствовать глубже. Ты понимал меня так, как никто другой, и я никогда не знал себя так хорошо, как когда мы вместе. Чувствуя, что ты шевелишься под моей рукой, я издаю успокаивающий звук, затем провожу кончиком пальца по одной острой скуле. «Ты сделал все это, — думаю я. — Но теперь я наконец понимаю, потому что как только тайна и внешнее проявление убраны, остаешься лишь ты. Лишь ты — и теперь я» Я как-то сказал Джеку, что мне повезло найти тебя, верно? Тогда я действительно имел это в виду, но это никогда не было правдой: я не нашел тебя, потому что ты всегда был частью меня. Ты всегда был там. Ты — моя собственная тьма, освещенная и просветленная, совершенно лишенная стыда. Ты словно объятая огнем любовь, горящая внутри меня. Мир полон мимолетных мыслей и чувств, но ты — константа, за которую я цепляюсь, и это заставляет меня чувствовать, что я хочу отдать тебе всего себя. Все мои разбитые фрагменты. Все мое Я. «Ты не можешь завладеть мной, потому что я сам по себе, — думаю я, продолжая ритмично поглаживать твое лицо. — Но я все равно отдам тебе все, что у меня есть. Ты не можешь меня контролировать, потому что я независим и свободен, но я все равно сделаю для тебя практически все. Я отдаю тебе самое ценное, что могу предложить кому-либо: себя. И ты отвечаешь мне взаимностью. Мое Я и Твое Я… одно Я в обмен на другое» В конце концов, мы оба лишь материальные существа — легко повреждаемые, рвущиеся и нас трудно восстановить — но так же, как мы были готовы умереть друг за друга, так я знаю, что мы наконец-то готовы жить друг для друга. Подобные размышления помогают мне осознать, что я уже знаю ответ на свой прежний вопрос, который одновременно простой и запутанный: ты — все. Это также знакомо, потому что это прозрение я постиг очень давно — еще со времен кровавых откровений на краю утеса с их безумным экстазом и утратой контроля, и, вероятно, даже задолго до этого. Но сейчас все ощущается совсем иначе, а значит, и осознание тоже изменилось. Стало намного безопаснее и спокойнее. Просто здесь, просто вот так: лишь мы вдвоем в утреннем солнечном свете, отдельные сознания и несогласные души, но все же так всецело и идеально вместе. Как две таинственные половины символа инь-ян, которые сохраняют свою уникальность, но при этом настолько тесно и естественно переплетены, что ни одна из них не может существовать иначе, чем как часть другой. Такие мысли всегда являются лучшим началом дня — и все это возможно лишь потому, что ты здесь — спишь, готовый позволить мне любить тебя. К сожалению, именно в этот момент я все порчу, очень громко чихнув, что, конечно же, означает, что ты тоже тут же просыпаешься (затем приветствуешь меня по-литовски, потому что ты все еще такой расслабленный и вялый, что забыл, как говорить по-английски). На самом деле, я бы сказал, что ты выглядишь сонным, что само по себе до нелепого умилительно. Обычно максимум, что можно сказать, это что ты выглядишь уставшим, и даже это несколько необычно. Сонливость — это что-то милое и нежное — то, чего я ожидал бы от ребенка, — и наблюдать за тем, как ты зеваешь и улыбаешься, крепко обнимая меня за талию, — это то, что, как я знаю, никогда не потеряет своей привлекательности. Предсказуемо (но прискорбно), ты гарантированно не остаешься в таком состоянии надолго, а это значит, что теперь это лишь вопрос времени, когда ты снова резко станешь бодрым и будешь сидеть в постели, листая что-то на планшете, в то время как я все еще зарываюсь под одеяло, убедительно изображая нежить. Другими словами, все как обычно, и именно так проходит остаток утра: мы, как всегда, встаем, вместе принимаем душ, затем бреемся и чистим зубы (тоже вместе), после чего стоим рядом, готовя общий завтрак из фриттаты и свежевыжатого апельсинового сока (ты) и черного кофе (я). Солнце уже яркое и нещадное, поэтому после того, как посуда убрана, ты берешь свой ноутбук на балкон, чтобы насладиться им в полной мере, в то время как я скрываюсь гостиной и объявляю, возможно, в пятый раз за это утро: — Боже мой, как жарко, — за чем следует презрительный фыркающий звук, который, кажется, стал моей особенностью за эти годы, — и это значит, что ты отвечаешь (тоже в пятый раз): — Это Италия, любимый. Здесь должно быть жарко. Моя единственная реакция: повторить фыркающий звук в твою сторону — как будто я считаю, что ты и погода сговорились быть неразумными, — прежде чем пройти немного дальше в гостиную и растянуться на диване. В этом смысле я осознаю, что в моем недовольстве есть и определенная доля иронии, потому что, хотя именно я установил нынешний режим домашнего ареста, нет сомнений, что именно я страдаю больше. У тебя почти неисчерпаемая способность развлекать себя при ограниченных ресурсах, а мне нужно бродить по лесам или полям: гулять, ловить рыбу или (лучше всего) свистеть стае собак. Тем не менее, если уж мне суждено быть погребенным с кем-то, то я все же рад, что это будешь ты. Странно вспоминать, как всего несколько месяцев назад я настаивал на отдельной комнате, чтобы гарантировать себе личное пространство. Эта недавняя, вынужденная близость — это нечто, что, как я ожидал, должно было быть сложным, но вместо этого она заставила меня понять, что я больше никогда не хочу быть без нее. Словно по команде, из-за балконных дверей доносится скрип, означающий, что ты приподнимаешься на шезлонге. — Выходи из своей пещеры, mylimasis, — слышу я твой голос. — Я хочу поговорить с тобой. Я улыбаюсь, потому что по твоему тону я уже понимаю, что ты не хочешь обсуждать что-то конкретное — ты просто хочешь, чтобы я был рядом. Я послушно поднимаюсь на ноги и выхожу на балкон, стараясь не слишком явно морщиться от внезапного прилива жара. В данный момент кажется, будто большую часть времени я провожу, перепрыгивая с одного участка тени на другой, но ты все время будешь здесь, чтобы погреться на солнышке… не совсем отлично от большой ящерицы. Я снова улыбаюсь, затем ласково провожу рукой по твоему плечу и с опаской усаживаюсь на край второго стула. — Не знаю, как ты это выдерживаешь, — говорю я. За этим следует хмыканье (близкий родственник фырканья), которое должно подразумевать, что жара — это вопрос глубокой личной обиды. На самом деле, температура в городе, вероятно, не так уж плоха, но расположение балкона делает его настоящей солнечной ловушкой. — Воздух палящий, — добавляю я (хмыкая). — Надеюсь, ты намазался солнцезащитным кремом? Ты одариваешь меня одним из своих любимых самодовольных выражений лица (предположительно подразумевая, что если тебя когда-нибудь настигнет солнечный ожог, ты надерешь ему задницу), прежде чем сделать аккуратный глоток чего-то, что я не могу точно определить — помимо того, что это бледно-зеленый, мерцающий напиток с тончайшим ломтиком лайма на краю бокала. — Оно адское, — добавляю я, чтобы подчеркнуть свою мысль. — Как пламя преисподней. — Тогда, полагаю, я чувствую себя как дома в этом пламени преисподней, — отвечаешь ты с легкой ухмылкой. — Уверен, со временем ты привыкнешь. — Я не хочу к этому привыкать, — говорю я, и это было задумано как благородное смирение, но прозвучало так, будто я мстительный ребенок. В конце концов я решаю, что лучше просто укрыться в тишине, поэтому откидываюсь на спинку стула и несколько минут просто сижу и наблюдаю за тобой. Ты такой очаровательный, не правда ли? Кошачья элегантность и непринужденная грация… Не знаю, почему мне потребовалось так много времени, чтобы это осознать. Сейчас на тебе идеально скроенная льняная рубашка (отвергающая все известные законы физики, отказываясь обвисать или мяться), и тонкие солнцезащитные очки, которые изящно изгибаются над твоей переносицей и подчеркивают скулы. Иногда я очень завидую твоей коже: у тебя такой цвет лица, который минует розовую, шелушащуюся стадию и сразу становится гладким золотисто-коричневым. Затем у меня тут же всплывают воспоминания о том, как я покупал консилер в Америке, чтобы замаскировать твои засосы — и как ассистент, взглянув на меня, протянул оттенок под названием «Фарфоровая кукла», — и я снова издаю то же многострадальное хмыканье. Словно читая мои мысли, ты смотришь на меня поверх очков, а затем начинаешь улыбаться. — Веснушки вернулись, — говоришь ты. — Да, знаю, — мрачно отвечаю я. — Эти ублюдки. — Ты не так успешно избегал солнца, как надеялся. — Видимо, нет. — И волосы тоже: у тебя появилось несколько темно-золотистых прядей. Я снова хмыкаю, чтобы показать степень своего восторга по этому поводу, и твоя легкая ухмылка тут же становится чуть шире. Знаю, было время — вероятно, не так давно — когда меня это могло раздражать, но теперь такие твои взгляды кажутся мне очаровательными. В них есть что-то такое забавное. Почти эпическое в своем невероятном самодовольстве и выразительности (и всегда умудряющееся больше подходить какому-нибудь средневековому полководцу, который убивает драконов и спит с распутницами, чем галантному психиатру/самому разыскиваемому преступнику ФБР). Я закатываю глаза и тут же получаю в ответ еще более широкую ухмылку. — Поцелованный солнцем, — добавляешь ты совершенно бесстрастно. — Ты настолько неотразим, что даже солнце чувствует потребность приласкать тебя. — О, заткнись, — говорю я с очередной улыбкой. — Идиот. — Паршивец. — Старик. — Ну, как говорят в Италии, — игриво отвечаешь ты, — beati coloro che vivono con gli anziani. «Блаженны те, кто живет со стариками». Это значит, что ты сможешь извлечь пользу из моего богатого опыта. — О, ну тогда ладно, — говорю я. — Это было бы отлично. — Определенно, — в качестве завершения ты одариваешь меня самой богомерзкой ухмылкой, а затем снова надеваешь солнцезащитные очки, давая понять, что считаешь вопрос закрытым. — Ты везучий мальчик. — Хм, ну, если ты так говоришь, — отвечаю я. Затем я прижимаюсь своей босой ступней к твоей, после чего просто снова растягиваюсь на шезлонге, чтобы наблюдать за тобой. Приятно видеть, какой ты спокойный и довольный, но я все равно не могу не думать о том, насколько невероятно ограниченным все это должно казаться по сравнению с той жизнью, которую ты вел здесь в прошлый раз. Признаться, мое чувство вины за это довольно иррационально, ведь не то чтобы я могу нести ответственность за каждое твое ебанутое действие, а решение убить Аронне было всецело твоей виной. Тем не менее, меня это все же расстраивает. В конце концов, ты бы ни за что не прятался по собственной прихоти: единственная причина, по которой ты подчинился, — это желание осчастливить меня. Но иррационально или нет, это осознание прочно засело у меня в голове, изводя и терзая нервы, пока позже вечером я не решаю, что больше не могу этого выносить, и кладу руку на твое предплечье в качестве спонтанного жеста извинения. — Мне жаль, что все так, — выпаливаю я. — Я знаю, как тебе скучно сидеть взаперти. Некоторое время ты просто смотришь на меня, медленно моргая, словно кот. Если тебя и удивила эта вспышка, ты явно не собираешься этого показывать. — Нет, — наконец отвечаешь ты. — Это не скучно. — Но это так, — теперь я упрямлюсь. Словно я превратился в мученика собственного комплекса неполноценности (а это значит, что мы, вероятно, просидим здесь следующие 20 минут, пока я буду провозглашать монолог о том, как ужасно я проебался, прежде чем начать раздражаться на тебя, когда ты откажешься со мной согласиться). Чтобы сэкономить нам обоим время, я решаю сразу перейти к заключению и добавляю: — Это так отличается от того времени, когда ты был здесь с Беделией. Это сразу же привлекает твое внимание. Я знал, что так и будет: я редко упоминаю Беделию, и хотя ты никогда не поощряешь это, очевидно, что тебе нравится то, что я до сих не избавился от такой глубокой зависти к ней. — Это действительно отличается, — говоришь ты после очередной паузы. — Но ценность, связанная с этим отличием, — это совсем другой вопрос. — Она ведь тебя не сдерживала, верно? — Нет. Но и ты тоже. — Я сдерживаю, — мрачно отвечаю я. — Я знаю, что ты бы ни за что не прятался, если бы был один, — мне хочется добавить: «Я веду себя так, потому что забочусь о тебе», но я не решаюсь сделать это из-за того, насколько покровительственно это может прозвучать. К счастью, как это часто бывает, ты, кажется, все равно догадываешься о подтексте, потому что выражение твоего лица тут же смягчается. — Думаю, можно с уверенностью сказать, что Беделия не испытывала ко мне никаких особых оберегающих чувств, — отвечаешь ты. — Ее мало беспокоило, поймают меня или нет. К тому же, я едва ли в том положении, чтобы жаловаться. Я выбрал жить с бывшим агентом ФБР: твое внимание к вопросам безопасности не совсем неожиданно. Я слегка улыбаюсь, и ты улыбаешься в ответ, а затем протягиваешь руку, чтобы заправить прядь волос за мое ухо. Полагаю, на этом все должно было бы закончиться, но, похоже, мой Комплекс Мученика имеет другие планы, поскольку до конца еще далеко. — Хотя мы и раньше почти не выходили из дома, — добавляю я тем же мрачным тоном. — До приезда Джека, я имею в виду. — Действительно, — ласково отвечаешь ты. — Маленький одинокий волк. Ты действительно не любишь общаться, не так ли? — В основном. — Это потому, что ты интроверт: тебя очень легко перегрузить. Конечно, это не то же самое, что быть антисоциальным, потому что ты невероятно хорошо понимаешь людей. На самом деле, ты понимаешь их слишком хорошо, поэтому они тебя и подавляют. — Да, но тем не менее… я не ожидаю, что ты будешь все время сидеть дома из-за меня. — Лишь в духе компромисса, — отвечаешь ты с той же нежностью. — Я тоже не хочу, чтобы ты чувствовал себя вынужденным. Наблюдать за твоими мучениями все это время — не так я представляю себе приятный вечер. К тому же, мне нравится твоя отстраненность. Ты молчаливый и прекрасный. — Да ладно, — говорю я с ухмылкой. — Наблюдать за моими мучениями — одно из твоих любимых занятий. Ты демонстрируешь крошечный намек на закатывание глаз, затем убираешь еще несколько прядей за мое ухо. — Правда, mano meilė, — добавляешь ты. — Наша с Беделией рутина, возможно, и обладала определенным очарованием издалека, но уверяю тебя, реальность была совсем иной. Да, мое время было бесконечно более занятым, но я сам был бесконечно менее доволен. Как я уже говорил тебе, Уилл: я очень по тебе скучал. Твое отсутствие оставило во мне пустоту, которую ничто другое никогда не могло заполнить. — Не знаю почему, — грубо говорю я. Я уклоняюсь, чтобы избежать эмоций — вредная привычка, от которой я до сих пор не могу полностью избавиться. — Я тогда был не особо хорошей компанией. — Возможно, — отвечаешь ты, прежде чем добавить с редким для тебя оттенком самоиронии: — Хотя уверен, что ты имел бы право сказать то же самое и обо мне. — Да, — говорю я, тоже начиная улыбаться. — Возможно. — Не то чтобы это имело значение, — добавляешь ты. — Твое присутствие делает меня счастливым, любимый. Так было всегда — даже когда ты вел себя предосудительно, — ты делаешь паузу, а затем снова улыбаешься. — Особенно когда ты вел себя предосудительно. — Мм-м, да, — иронично говорю я. — Полагаю, «предосудительно» — это один из способов выразить это. — Но это все равно делало меня счастливым, — отвечаешь ты без колебаний. — Твои эмоции всегда были чем-то, что нужно было смаковать. Будь то гнев, скорбь, разочарование… во всех них была сияющая, смертоносная красота с темной, изящной душой. Они обладали определенным хаосом, который мне очень нравился. Определенной переменчивостью, Уилл. Такой набор слабостей и неуверенности, последствий и принципов — смелость, смягченная робостью, безрассудство, сдерживаемое осторожностью — и все это заключено внутри этого прекрасного мальчика, который был вынужден нести их бремя день за днем… Ты снова замолкаешь на несколько секунд, мечтательно глядя вдаль. — Дикий и настороженный, драгоценный и дерзкий, — наконец заключаешь ты. — Иногда казалось, что ты создан исключительно для моего удовольствия: такая захватывающая способность очаровывать, интриговать и вдохновлять, — снова наступает молчание, на этот раз более весомое, и ты на мгновение закрываешь глаза. — Если бы ты только знал, как много значили для меня эти маленькие мгновения с тобой. Твой голос слегка понизился, и очевидно, насколько личным является это откровение. Это также та длинная речь, которую ты никогда бы не произнес в прошлом, и это кажется еще одним признаком того, насколько комфортнее тебе стало открыто говорить о своих чувствах. Это, по сути, твоя версия бессвязного изложения — и мне это нравится больше, чем я могу выразить. В конце я просто накрываю твою руку своей, а затем нежно провожу большим пальцем по костяшкам пальцев. — Все в порядке, — тихо говорю я. — Я знаю. — Хорошо, — отвечаешь ты своим обычным голосом. — В таком случае, будь любезен впредь держать при себе глупые наблюдения о том, как я мог бы быть счастливее с Беделией, чем с тобой. Это заявление заставляет меня расхохотаться, а затем я наклоняюсь вперед и ласково веду носом по твоей щеке. — Глупый и волосатый, — добавляешь ты с нежностью. — Это прекрасное лицо нуждается в бритье. — Прайс думает, что я такой неуклюжий, что обезглавлю себя, если попытаюсь побриться, — я снова улыбаюсь, затем провожу большим пальцем по твоей челюсти, гладкой и безупречной, как бильярдный шар. — Но также, что если бы я это сделал, то по крайней мере лишил бы тебя удовольствия сделать это самому, — твои брови тут же поднимаются. — Да, я знаю, — говорю я. — Эмоциональная глухота уровня Бетховена. — Это действительно не очень тактично. — Это потому, что он боится, — добавляю я. — Он пытается скрыть это за юмором. Не то чтобы он был единственным. Все тебя боятся. — Но не ты. — Нет, — тихо говорю я. — Не я. Некоторое время ты просто очень проникновенно смотришь на меня, прежде чем наконец поднять руку, накрывая мою. — Знаешь, это уже вторая шутка в адрес Бетховена за последние два дня, — говоришь ты с очередной слабой улыбкой. — Такие насмешки заставляют меня чувствовать себя виноватым. — Нет, не заставляют. Ты никогда не испытываешь вины за что-либо. — И все же так и есть. Он принес в мир столько красоты. Он заслуживает нашего уважения. Я согласно киваю, а затем на мгновение замираю, вспоминая, когда мы упоминали его в последний раз. — Mein engel, — наконец говорю я. — Mein alles, mein eigenes selbst… mein Unsterbliche Geliebte. Я снова смотрю тебе в глаза. Стоит признать, у меня ужасный акцент, но хотя я и хотел бы иметь достаточно уверенности, чтобы произнести эти слова по-английски, стоящее за ними чувство все равно не вызывает сомнений. Пока ты молча смотришь на меня, на мгновение кажется, что ты искренне тронут. — Mylimasis, — тихо говоришь ты. — Mano meilė, — отвечаю я, прежде чем выпалить, даже не планируя этого: — Не мог бы ты сыграть для меня «К Элизе»? Твои брови тут же поднимаются. — Сейчас? — Прямо сейчас. — Ты уверен? Ты казался непреклонным в том, чтобы эта сцена не повторилась. — Да, наверное, так и было, — я снова делаю паузу, затем смотрю на тебя из-под нескольких прядей волос. — Но я доверяю твоему суждению. После этого следует еще одна пауза, во время которой ты продолжаешь молча разглядывать меня, а затем наклоняешься вперед, обхватываешь мое лицо в обеими руками и прижимаешься губами к моему лбу. Ты делаешь это очень нежно: так, словно вспоминаешь, какими мы были несколько лет назад — как будто думаешь, что я могу возражать. — У меня нет нот, — это все, что ты говоришь. — Придется играть по памяти. — Ничего страшного, — отвечаю я. — У тебя не такая уж плохая память. Ты снова улыбаешься. — Вероятно, будет несколько ошибок. — Меня это не волнует, — я улыбаюсь тебе в ответ, затем протягиваю руку и кладу ее поверх твоих. — Не обязательно, чтобы все было идеально. Просто это должен быть ты. На этот раз твоя единственная реакция — поцеловать меня еще крепче, прежде чем встать за своей ключ-картой, в то время как я сижу и наблюдаю за твоими действиями с той же нежной (немного глуповатой) улыбкой. Полагаю, если оценивать ситуацию трезво, у меня уже должны были бы возникнуть сомнения по этому поводу: мне бы следовало пожалеть о своем предложении и сказать, что я передумал. Следовало бы, правда? Это было бы разумным и рассудительным решением. Только вот, похоже, сейчас я не чувствую себя ни разумным, ни рассудительным, поэтому в конце концов я просто беру тебя за руку и держусь за нее — всю дорогу по коридору, до лифта, затем через фойе, пока мы не добираемся до рояля, и я наконец не буду вынужден отпустить. Я наблюдаю, как ты устраиваешься на стуле и поднимаешь крышку, несколько секунд переплетаешь пальцы, а затем вытягиваешь руки перед собой. Выражение твоего лица теперь более серьезное, что не особенно удивительно: ты всегда очень серьезно относишься к музыке. Я вижу, как ты обрабатываешь произведение в голове — выбираешь темп, определяешь размер — затем легко проводишь пальцами по клавишам, словно приветствуя их, прежде чем наконец снова поднять руки и начать играть. Уже довольно поздно, а это значит, что в лобби пусто. Никого, кроме нас и администратора, который почти задремал за своим столом, прежде чем резко выпрямиться при звуке знаменитой вступительной части, потому что он явно тоже хочет тебя послушать. Не просто услышать — а действительно послушать. Вступление такое простое, не правда ли? Всего шесть отдельных нот. И все же тебе удается влить в них столько эмоций, нежно задерживаясь на каждой, пока мотив не приобретает молящий, тоскливый оттенок, невероятно красивый и в то же время отчаянно грустный. Я молча стою за тобой и обнимаю тебя за грудь, прикасаясь очень легко, чтобы не мешать твоей игре. Я вспоминаю твои слова о том, что историки считают, что это произведение было написано в качестве признания в любви, и никто, слушая тебя сейчас, никогда не сможет убедить себя ни в чем ином. Произведение короткое, но кажется длиннее из-за своей прелести, и когда ты наконец заканчиваешь, администратор снова оживает и устраивает тебе импровизированные аплодисменты. Звук резкий по в остальном тихому лобби, и, когда он начинает отражаться эхом, меня охватывает мелочное желание нахмуриться на него. Это глупо, я знаю, но почему-то кажется, что он вмешивается: что это наш момент, и он вламывается в него без приглашения. Возможно, ты думаешь о том же, потому что вместо того, чтобы как обычно благосклонно принять похвалу, ты полностью игнорируешь его — что, если говорить о проявлениях грубости, действительно весьма необычно. Тем не менее, все равно кажется, что чары разрушены. Прежде в этом было что-то почти волшебное: неподвижность и тишина за исключением музыки или полумрак старинных ламп, которые могли бы сойти за свечи, и создавалось ощущение, будто мы перенеслись в другое столетие. Ты словно выступал в какой-то гостиной, элегантно аристократичный в шейном платке и жилете, а я сидел бы на стуле неподалеку — плененный, но не в силах выразить свое восхищение. Любовь, что не осмеливается назвать свое имя. Я слегка улыбаюсь, медленно проводя пальцем по твоему затылку, и вдруг понимаю — без тени сомнения — что мне нужно немедленно отвести тебя обратно в наш номер и в нашу постель, не теряя ни единой чертовой секунды. Как это часто бывает, ты, кажется, сразу догадался, о чем я думаю (справедливости ради, очевидная эрекция, впивающаяся в твой позвоночник, тоже сыграла свою роль, сообщая тебе об этом), потому что ты вскакиваешь на ноги, даже не потрудившись закрыть рояль, хватаешь меня за руку и практически тащишь по полу к лифту. В последнюю минуту прибывает другая пара и тоже садится в лифт, что значит, что мы оказываемся разделенными и вынуждены стоять врозь у противоположных стен на расстоянии, которое кажется милями. Лампочка на потолке перегорела, и все вокруг погрузилось в тени, отчего твой облик стал смутно зловещим: угловатые черты лица резко очерчены на фоне мерцающей полосы света, освещающей лишь твои глаза и лоб, но больше ничего. Все это время ты смотрел на меня своим властным, немигающим взглядом, и всего нескольких секунд достаточно, чтобы другая пара неловко замолчала в ожидании своего этажа. Полагаю, энергия между нами настолько интенсивна, что постороннему она кажется враждебной — возможно, они думают, что просто набрели на чужую ссору, и мы вот-вот начнем драку. «Ты видел лица тех парней? — спросят они друг друга, вернувшись в свой номер. — Они выглядели так, будто хотели разорвать друг друга на куски» Не то чтобы это имело значение, потому что, наверное, в каком-то смысле… так и есть. Всегда было это чувство желания слиться воедино — даже если для этого нам придется разбиться на части. Словно мое тело было твоим телом… словно я был тобой, а ты был мной. И хотя сейчас все намного спокойнее, часто все равно кажется, что мы уже не два человека, а один: две половинки одного целого, и я уже не уверен, где заканчиваюсь я и начинаешься ты. Это осознание заставляет меня вспомнить твои слова, сказанные несколько месяцев назад: «Если ты слишком долго вглядываешься в бездну, бездна вглядывается в тебя», — и, глядя в твои мерцающие глаза, я испытываю мощное чувство близости от того, насколько мы все еще готовы вместе упасть в одну и ту же темную пропасть, с переплетенными конечностями, кожей и дыханием — вечно и фатально связанными. В общем, это кажется самой долгой ебучей поездкой на лифте в моей жизни; и хотя другая пара, возможно, рада видеть наши спины, это даже близко не сравнится с тем приливом облегчения, которое я испытываю, когда наконец звенит звонок нашего этажа. Как только мы выходим, ты тут же снова сжимаешь мою руку: прикосновение очень крепкое и непоколебимое, с такой силой, что граничит с болью, и с оттенком собственничества, на который прежде я бы, возможно, негодовал, но в данном контексте нахожу странно трогательным, потому что это означает, что ты даешь мне увидеть, насколько ты эмоционален. Кроме того, к настоящему моменту у меня уже немного кружится голова, поэтому ты представляешь собой единственное ощущение неизменности посреди всего этого: твоя кожа такая теплая и упругая, с гребнями костей и переплетениями мышц, плоти и крови среди всех теней. Когда мы наконец добираемся до номера, ты грубо втаскиваешь меня внутрь, а затем на несколько мгновений замираешь, и я слышу лишь слабый шелест твоего дыхания в темноте. С этого ракурса тени делают твое лицо неземным — все эти зазубренные впадины и неестественные склоны — и ты просто продолжаешь смотреть на меня, кажется, целую вечность, прежде чем внезапно снова ожить и, подобно змее или богомолу, стремительно броситься вперед — твоя рука резко появляется из темноты и обхватывает мою грудь. Когда твои губы вжимаются в мои, я стону, не отпуская тебя даже на те несколько секунд, что необходимы, чтобы добраться до спальни… после чего ты тут же снова набрасываешься на меня, срывая мою одежду, царапая плечи, а затем целуя меня с яростной настойчивостью — столь же страстной, сколь и свирепой. Никто из нас еще не удосужился включить свет, и лучи лунного света, льющиеся сквозь окно, окрашивают все стальным, серебристым сиянием — жутким, но прекрасным и идеально подходящим для этого момента. Только когда мы оказываемся на кровати, ты, наконец, успокаиваешься — твое дыхание все еще вырывается прерывистым рыком, и ты прилагаешь видимые усилия, чтобы взять себя в руки. После этого ты возобновляешь свой напряженный, молчаливый взгляд, пока я не вздыхаю от нетерпения — в этот момент ты слегка улыбаешься, затем резко протягиваешь руку, расстегивая несколько верхних пуговиц моей рубашки. Мое дыхание в ответ тут же сбивается, и ты снова улыбаешься, прежде чем наклониться и поцеловать меня — жадно облизывая мои губы, затем потянув зубами нижнюю, прежде чем приподнять мой подбородок и поцеловать меня в шею. Ты всегда так внимателен, когда делаешь это, не так ли? Как будто вся твоя сосредоточенность сужается, и в этот момент больше ничто в мире не имеет для тебя значения. На самом деле, только когда я начинаю действительно стонать, ты наконец снова отстраняешься и проводишь ладонью по обнаженной коже под рубашкой. — Тебе это не понадобится, — тихо говоришь ты. — Сними ее: сними все. Я хочу наблюдать за тобой. Я тоже улыбаюсь, затем начинаю медленно расстегивать оставшиеся пуговицы, ни на секунду не разрывая зрительный контакт. Как обычно, это одна из твоих, и шелк невыносимо чувственный — такой мягкий и цепкий, когда отстраняется от моей кожи. На самом деле, я почти ожидаю, что ты скажешь мне сложить ее — и пытаюсь решить, послушаюсь я или нет (нет) — прежде чем осознаю, что тебя явно не волнует судьба рубашки, и ты смотришь на меня с таким недвусмысленным одобрением, что я начинаю краснеть. — Как же ты послушен, — позабавлено говоришь ты. — Это действительно очаровательно — тем более что это совершенно не в твоем характере, — ты ненадолго замолкаешь, затем протягиваешь руку и кладешь палец под мой подбородок, мягко направляя его к себе, пока мое лицо не оказывается приподнятым. — Настолько, что я убежден, что это всего лишь игра, — добавляешь ты. — Задуманная с целью заманить меня ложным чувством безопасности прямо перед тем, как я попаду в засаду. Эта речь завершается еще одной слабой улыбкой (которая каким-то образом умудряется быть гораздо более многозначительной, чем любая из предыдущих), после чего ты ловко сбрасываешь с себя одежду, совершенно лишенный и следа той застенчивости, которая даже сейчас часто бывает у меня. «Ты самодовольный старый ублюдок», — думаю я с нежностью. Словно прочитав мои мысли, ты снова останавливаешься, чтобы одарить меня очередной улыбкой (не менее отличительной, поскольку она гораздо больше подобна волчьей, чем твоей привычной кошачьей), а затем продолжаешь расстегивать рубашку — точно и методично, словно человек, у которого есть все время мира. В этом смысле ты имитируешь ту степень самообладания, которой, очевидно, не чувствуешь, и наблюдая за этим, я не могу не думать, что это потому, что тебе некомфортно от того, как много ты раскрыл о себе за последние несколько дней, ведя себя так собственнически. Как будто ты ослабил свою защиту, показывая, как сильно ты нуждаешься во мне — и хотя я не хочу заставлять тебя демонстрировать то, что ты предпочел бы скрыть, мне также кажется важным, чтобы ты не сдерживал себя. Какое-то время я просто сижу, погруженный в размышления, пытаясь найти способ соблазнить тебя отпустить себя, пока меня внезапно не посещает вдохновение. Наклонившись вперед, я нежно провожу губами по краю твоей челюсти, пока не чувствую, как ты дрожишь. — Хочешь, чтобы я надел свой ошейник для тебя? — спрашиваю я очень тихо и напряженно. Я намеренно делаю легкое ударение на слове «свой»: на том факте, что это уже не просто ошейник, а вещь, которой я владею — вещь, которая мне дорога — просто потому, что ты купил его для меня. — Потому что я надену, — добавляю я более твердым голосом. — Я хочу. Я хочу, чтобы ты надел его на меня. Как только я это говорю, ты издаешь тихий стон. Я прямо слышу, как ты делаешь это — так же, как чувствую, как напрягаются мышцы твоей челюсти от того, как сильно и рефлексивно ты хочешь сказать «да». Может быть, это наивно, но почему-то я никак не ожидал такой степени энтузиазма: как будто ты отчаянно жаждал, чтобы я снова надел его, но (в редком проявлении сдержанности) заставлял себя не упоминать о нем после того, как увидел, как некомфортно мне было в прошлый раз. Но, конечно же, ты был прав, потому что так и было — мне было очень некомфортно — и сейчас довольно странно осознавать, как сильно все изменилось всего за несколько месяцев. Тогда в нем был какой-то тревожный символизм, а сейчас это просто кажется личной игрой между нами: чем-то забавным и немного рискованным, чем можно насладиться в моменте, а потом спокойно забыть. Достаточно одной-двух секунд, чтобы обдумать это, но ты так чертовски увлечен, что за это же время успел прыгнуть к шкафу за ошейником, а затем вновь присоединиться ко мне к кровати. Это действительно трогательно: то, что ты так нетерпелив, но сумел сдержаться до сегодняшнего вечера из уважения к моим сомнениям. Это похоже на очередной признак того, как много усилий ты прилагаешь, чтобы вести себя по отношению ко мне более внимательно — часто способами, которые я даже не совсем осознаю, — и я в ответ тихо вздыхаю, а затем послушно наклоняю голову, предоставляя тебе полный доступ к моей шее. На краткое мгновение ты просто кладешь на нее ладонь — давление очень теплое и твердое, — после чего осторожно начинаешь застегивать ошейник, проводя пальцем у края, чтобы убедиться, что получилось не слишком туго. — Посмотри на себя, — говоришь ты, наконец-то расположив его. Твой голос снова понизился: низкий, дымчатый рокот — явный признак того, что ты вот-вот потеряешь контроль. — Mano meilė. Mano gražus berniukas. Если бы ты только знал… Пока ты говоришь, твоя рука скользит по моему лицу, и я быстро открываю рот, чтобы пососать твои пальцы, щедро обводя языком подушечки, чередуя это с легким царапаньем зубов. Затем я наклоняюсь вперед, чтобы украсть еще один поцелуй (просто потому, что невозможно удержаться), прежде чем опуститься на колени, плюнуть прямо на твой член и начать медленно поглаживать головку большим пальцем. Твои глаза тут же закрываются, дыхание вырывается из тебя долгим низким вздохом, поэтому я усиливаю давление, затем немного откидываюсь на пятки, чтобы полюбоваться тем, насколько невероятно чувственно ты всегда выглядишь, когда я делаю это с тобой. Большинство людей в том же положении могли бы казаться несколько уязвимыми, — даже беззащитными, — но никогда ты. Вместо этого ты — видение изгибов мускулов и ненасытной энергии, вся твоя свирепость пульсирует под поверхностью. Это, пожалуй, один из твоих многочисленных парадоксов: так же, как у тебя с одной стороны искусство, музыка и кулинария, а с другой — легендарная жестокость и агрессивность. На самом деле, мне почти кажется, что я должен обращаться к тебя «сэр», пока я в ошейнике (только я не совсем уверен, что смогу сделать это без хихиканья), поэтому я просто завожу руки за спину, создавая иллюзию связанных запястий, затем поднимаю голову, чтобы смотреть прямо на тебя, и открываю рот. Твое дыхание тут же снова сбивается, одна рука зарывается мне в волосы, а другой ты обхватываешь свой член и направляешь его между моими губами, словно кормишь меня им. Я стону, когда он входит, а затем издаю приглушенный скулеж от того, как восхитительно он становится тверже и толще у меня во рту. Все великолепно влажно и грязно, и я сосу головку, используя как можно больше слюны, чтобы все оставалось влажным и мягким, затем чередую восторженные поцелуи с благоговейными лизаниями, пока наконец не расслабляю горло настолько, чтобы попытаться заглотить тебя. Блядь, это сложно… кажется, я едва обхватил его губами наполовину, а он уже упирается в заднюю стенку горла. На самом деле, я определенно беру больше, чем могу комфортно осилить — в какой-то момент даже давлюсь — но это так сильно меня заводит, что мне совершенно все равно. Как будто меня захлестнуло волнующее первобытное желание обладать, и ничто более не имеет значения. Ни удобство, ни самообладание… ничто, кроме попытки доставить тебе как можно больше удовольствия. Я слышу, как ты надо мной задыхаешься, твои пальцы все крепче вплетаются в мои волосы, пока ты наконец не отпускаешь их, чтобы рукой приподнять мой подбородок и убедиться, что я продолжаю смотреть на тебя снизу вверх. В то же время ты перестаешь тянуть мои волосы и начинаешь нежно поглаживать их, заправляя несколько прядей за ухо, а затем откидывая их с моих глаз. Ощущение настолько нежного прикосновения заставляет меня издать еще один прерывистый стон, мои бедра неистово прижимаются к твоей ноге, чтобы получить столь необходимое трение, прежде чем я немного отстраняюсь и широко открываю рот, чтобы ты мог видеть, как твой член лежит прямо на моем языке. Бог знает, насколько распутно это выглядит, потому что именно в этот момент ты окончательно теряешь контроль над собой: поднимаешь меня за ошейник, затем прижимаешь к своей груди, осыпая мое лицо и волосы восторженными поцелуями, прежде чем снова толкнуть меня на колени. Такое ощущение, что ты не можешь решить, где ты больше всего хочешь мой рот, и в итоге ты делаешь это так часто, что невозможно выработать какой-либо ритм. Не то чтобы это имело значение — мне всегда так нравится тебя целовать, что я не особо возражаю. В конце концов, я просто полностью отстраняюсь, несколько секунд ласкаю твой живот, затем целую твой член на прощание и перемещаюсь, оказываясь на коленях позади тебя. Я пытаюсь это скрыть, но на самом деле немного нервничаю: я пробовал делать тебе римминг всего несколько раз, и теперь, когда настал момент попробовать снова, я осознал, что совершенно не уверен в своей способности сделать это хорошо. Признаться, это довольно эгоистично, учитывая, как сильно он нравится мне самому, но у меня всегда была какая-то затянувшаяся, брезгливая неуверенность по этому поводу, которую было трудно преодолеть. Римминг другому мужчине достигает, а затем и превосходит мой личный Сексуальный Рубеж и немного напоминает мне те знаки «здесь водятся драконы» на средневековых картах, указывающие на то, что за определенной точкой лежит неизвестность. «Если ты слишком долго вглядываешься в бездну, бездна вглядывается в тебя», — думаю я с легкой ухмылкой. Но, блядь, я хочу: так сильно. И не то чтобы имело значение, если я буду ужасен. По крайней мере, ты, несомненно, оценишь мои старания. В этом смысле ты наверняка догадался, что я задумал. Тем не менее, я все же думаю, что ты ожидаешь, что я оробею, потому что, когда я наклоняю голову вперед, ты тихо удивленно вздыхаешь. В ответ я издаю мычащий звук, затем обеими руками широко раскрываю тебя — веду языком легчайшими кругами, перемежая их продолжительными медленными поцелуями, а затем, наконец, сужаю его до узкого кончика, пытаясь ввести внутрь. Я изо всех сил стараюсь подражать твоей технике, хотя одному богу известно, насколько это эффективно. Но мой энтузиазм, должно быть, очевиден, и я думаю, что реагируешь ты и на него. Воодушевленный, я начинаю еще сильнее ласкать тебя грязными поцелуями с открытым ртом, прежде чем осторожно скользнуть указательным пальцем в тугой, гладкий жар твоего тела, облизывая кожу вокруг. В награду я тут же получаю резкий вдох, и я мое дыхание сразу же также сбивается. — Господи, ты невероятно ощущаешься, — говорю я, когда ты начинаешь выгибаться навстречу моей руке. — Блядь, Ганнибал. Я так сильно тебя хочу… ты даже не представляешь. Я начинаю двигаться немного быстрее, чем намеревался, но я так отчаянно хочу снова услышать этот звук, что замедлить темп невозможно. О боже, тебе это так нравится: в какой-то момент ты даже наклоняешься вперед, опираясь руками на кровать, чтобы предоставить мне лучший доступ. Полагаю, тот факт, что я делаю это в ошейнике, добавляет определенное эротическое напряжение, потому что, когда ты наконец хватаешь меня за плечи, поднимая вверх, легко догадаться, что ты боишься, что кончишь, если это продолжится слишком долго. В итоге ты набрасываешься на меня настолько быстро, что я едва успеваю увидеть твое лицо, но даже те несколько мимолетных секунд не оставляют у меня сомнений в том, насколько ты счастлив. Ты выглядишь действительно тронутым. Ты словно искренне тронут тем, что я хотел преодолеть свои заморочки, чтобы угодить тебе, и этот вид мгновенно наполняет меня новым чувством вины за то, что я был таким эгоистичным и сосредоточенным на себе, что не попытался сделать это раньше. Впрочем, у меня нет времени, чтобы об этом думать, потому что ты уже скребешь зубами по моей челюсти, а рукой грубо раздвигаешь мои ноги. Намерение очевидно, поэтому я откатываюсь к тумбочке, нащупываю смазку, а затем бросаю тебе, и ты ловко ловишь ее одной рукой. — Она заканчивается, — говорю я. Ты в ответ быстро киваешь, что должно означать, что ты позаботишься об этом. Мне запрещено покупать смазку: я всегда выбираю какие-то обычные аптечные бутылочки, и тебе достаточно одного взгляда на них, чтобы все выражение твоего лица опустилось до «и что это за эпическая херня?» Тот же вид, который покупаешь ты, приходит по почте из Франции в неприметных маленьких подарочных коробочках, слегка пахнет кокосовым маслом и имеет шелковистую, мягкую консистенцию — скользкую, но не жирную. Стоит признать, она постыдно затмевает мои засыхающие корочкой флаконы Astroglide, и теперь я сижу и наблюдаю, как она блестит в свете лампы, пока ты наносишь немного на пальцы, смазывая себя, прежде чем снова передать ее мне. — Встань на колени, любимый, — говоришь ты. И опять твой намек не отличается тонкостью. Я слегка улыбаюсь, затем послушно опускаюсь на четвереньки, широко раздвигая ноги, чтобы у тебя был наилучший обзор на то, как я экстатически растягиваю себя. Все это время я громко стону, однако мой стон быстро стихает до испуганного «уф», когда ты внезапно снова хватаешь меня за талию, поднимая вверх. Ты тоже опускаешься на колени позади меня, затем некоторое время просто стоишь в полной тишине, целуя мою шею, пока твоя рука скользит по моей груди и талии. Прикосновение примечательно нежное — почти благоговейное в своей медленности и продолжительности — и я издаю еще один тихий стон, затем откидываю голову назад на твое плечо. Твои губы мимолетно касаются моего лба, а рука нежно обхватывает мое лицо, пока ты тихо шепчешь что-то на литовском. — Я люблю тебя, — говорю я так же тихо. Я чувствую себя эмоциональным: раскрасневшимся и почти дрожащим от переизбытка чувств. Думаю, отчасти это связано с тем, насколько изменилась динамика наших отношений: тот факт, что я чувствую себя с тобой в такой безопасности и комфорте, что даже такой предмет, как ошейник, перестал быть источником угрозы, а стал источником удовольствия для двух равных. — Я так сильно тебя люблю. — Aš tave myliu, — говоришь ты. — Aš tave dievinu. Больше, чем ты представляешь, Уилл. Больше, чем я могу выразить словами. Говоря это, ты снова начинаешь целовать меня, одной рукой сжимая мои плечи, чтобы моя спина оставалась выгнутой, а другой обхватывая мою шею, чтобы моя голова оставалась на твоем плече. Ты одновременно наклоняешь голову, пока твоя щека не прижимается к моим волосам, продолжая крепко обнимать меня, а затем я наконец чувствую, как толстая, влажная головка твоего члена прижимается ко мне. Я невольно издаю громкий вой и тут же прикусываю губу. О боже, ты уже такой твердый: тебе даже не понадобится рука, чтобы направить себя. — Пожалуйста, — выдыхаю я. — Пожалуйста, ты мне нужен, я… Прежде чем я успеваю закончить, твои бедра уже резко дергаются вперед одним глубоким толчком. И о, о, блядь, это феноменально: я зову тебя по имени, а затем падаю на твою грудь, из моего рта вырывается череда тихих, прерывистых стонов, пока я принимаю всю длину твоего налитого члена дюйм за дюймом. Твои губы восторженно прижимаются к краю ошейника, и на несколько мгновений мы просто покачиваемся друг к другу, и я слушаю звуки, которые издаю: задыхающиеся отчаянные крики, полубезумные от желания, или то, как я снова и снова выкрикиваю твое имя. И в кои-то веки, ты, похоже, совершенно не можешь себя контролировать, прижимая меня к себе еще крепче, поглаживая мои влажные волосы так грубо, что моя голова резко откидывается назад, а затем издавая звук, почти похожий на рычание, и собственнически сжимая мою шею рукой. Твои длинные пальцы такие твердые и ловкие, когда обвиваются вокруг нее, и я остро осознаю, как легко ты мог бы раздавить ее прямо сейчас, если бы захотел — без каких-либо усилий. Затем я делаю прерывистый вдох. Выдыхаю. Пытаюсь сосредоточиться и обнаруживаю, что не могу, потому что — о боже — все так интенсивно. Ты такой интенсивный. Кажется, что то, что я испытываю к тебе больше, чем может вместить один разум или тело. Возможно, ты понял, насколько я ошеломлен, потому что на несколько секунд застываешь, успокаивающе скользя губами по моей челюсти. — Замри, любовь моя, — слышу я твой голос. — Просто оставайся как есть, и позволь мне позаботиться о тебе. Ты снова замолкаешь, глубоко вдыхая у моей шеи, словно пытаясь вдохнуть меня, затем обхватываешь мои бедра обеими руками, притягивая на свой член еще сильнее. — О боже, — говорю я почти шепотом. — Пожалуйста, пожалуйста… — Ты иногда бываешь таким диким, Уилл, — добавляешь ты тем же мягким голосом. — Таким мятежным. Хорошо иногда просто пленить тебя и на время оставить беспомощным. Потому что сейчас ты правда беспомощен, не так ли, любимый? У тебя нет иного выбора, кроме как быть в моих объятиях и принимать то, что я тебе даю. — Да, — пылко говорю я. — Да. Я так этого хочу. — Знаю, mano meilė. Ты этого жаждешь, правда? Чувствовать, как это стройное маленькое тело растягивается и наполняется так глубоко… но только мной, — ты ждешь еще несколько мгновений, затем снова вздыхаешь, прежде чем медленно опустить руку вниз и начать поглаживать мой член. То, как ты это делаешь, кажется чрезвычайно снисходительным и неторопливым — почти декадентским, в том, как явно это действие призвано дразнить. — Посмотри на себя, — шепчешь ты прямо мне в ухо. — Мой прекрасный мальчик. Ты такой, такой твердый. Mano brangiausia meilė. Тебе это нравится, правда? Едва ли тебе нужен ответ на этот вопрос, но, конечно, ты спрашиваешь не поэтому: ты хочешь услышать это от меня. Я издаю громкий согласный стон, а затем, поддавшись порыву, беру твою свободную руку в свою, целую твои пальцы, а затем провожу ею по своей груди, пока она не касается шрамов. Я слышу, как у тебя сбивается дыхание. Я редко позволяю тебе прикасаться к ним, и это первый раз, когда я действительно предложил тебя это сделать. Я уже вижу, что ты наслаждаешься моментом, кончики твоих пальцев экстатически поглаживают каждый гребень и углубление, словно ты пытаешься точно запомнить текстуру и ощущения. Я снова стону, а затем прижимаю твою ладонь к своему животу — туда, где ощущается безошибочная дрожь от того, насколько глубоко ты во мне. — Ты чувствуешь это? — спрашиваю я задыхаясь. — Боже, Ганнибал, ты огромный. Твой член охуенно большой. И ты прав, я это обожаю, — мой голос звучит немного дико: я даже не уверен, что на самом деле говорю. — Я обожаю, когда ты заставляешь меня надевать ошейник для тебя, — добавляю я. — Или когда ты удерживаешь меня и засовываешь в меня пробки. Я такая шлюха для тебя, правда? Я все время притворяюсь таким спокойным и сдержанным, но даже тогда не могу это скрыть. Черт, я так сильно тебя хочу, ты просто… ты не понимаешь. Как будто я от тебя зависим. Иногда я даже мечтаю, чтобы тебя было двое — просто чтобы я мог чувствовать, как ты трахаешь меня одновременно и в рот, и в задницу. Нет сомнений, что тебе понравится это слышать. Тем не менее, твоя реакция все же превосходит даже самые смелые мои ожидания, когда ты издаешь низкий стон, а затем на несколько мгновений твои бедра полностью замирают, и все твое тело содрогается. «О, блядь, — изумленно думаю я. — Ты действительно вот-вот кончишь» На самом деле, в итоге этого не происходит — хотя ясно, что даже твой железный самоконтроль опасно приблизился к пределу. Вместо этого ты выдаешь тираду чего-то очень быстрого и очень иностранного, а затем с силой ударяешь ладонью о стену в очевидной попытке оттащить себя от грани. При виде этого я издаю беспомощный стон — на мгновение даже думаю, что сам могу кончить — но он на полпути превращается во вскрик, когда ты кладешь руки на мои бедра и резко вытаскиваешь член. Несколько секунд ты просто стоишь на коленях, очень быстро дыша, а затем, наконец, осыпаешь мое лицо еще одним потоком поцелуев, прежде чем схватить меня за ошейник и нежно толкнуть мою голову вниз. — Ох, блядь, да, — говорю я. Слава богу за твою претенциозную смазку. Благодаря ей вкус твоего члена слегка кокосовый, когда я почти неистово сосу его — неряшливо, настойчиво — а ты проводишь пальцами по моим волосам и издаешь еще один рокочущий рык. К этому моменту я настолько ошеломлен, что едва координирую движения: я просто стою на коленях с широко открытым ртом, чтобы ты мог подаваться бедрами взад и вперед, трахая его. О, боже, боже… я так это люблю. И все же, я едва задерживаюсь в таком положении, и ты поднимаешь меня, погружая в свои жаждущие объятия, задыхаясь в мою кожу, а затем откидываешь мою голову назад, целуя с невероятной заботой и основательностью (жестоко-жестко, нежно-мягко), прежде чем снова толкнуться членом глубоко в мою задницу. И несколько минут все продолжается таким образом: дико чередуя одно с другим, пока я не превращаюсь в задыхающуюся, дрожащую кучу, и ты сам не в лучшем состоянии. Я словно обезумел от желания, беспомощно осознавая, насколько горячим и тяжелым ощущается мой член между ног — как в нем пульсирует кровь — или как он непрерывным потоком истекает по простыням, пока мое тело сжимается и напрягается вокруг тебя, уже подрагивая на грани оргазма. — О боже, — выдыхаю я. Мой голос теперь звучит совершенно отчаянно, и когда ты снова толкаешься бедрами, я издаю мяукающий звук, а затем прикусываю губу. — Я сейчас… о боже, Ганнибал, пожалуйста… кажется, я сейчас кончу. Это даже не преувеличение: я действительно сейчас кончу. Позади меня ты издаешь еще один рык — насыщенную вибрацию глубоко в горле, — а затем опускаешь руку и прижимаешь ладонь к основанию моего позвоночника. Прикосновение нежное, и, кажется, отчасти оно призвано меня успокоить… но я уже достаточно хорошо тебя знаю, чтобы догадаться, что это также для того, чтобы я достаточно долго оставался согнутым, пока ты любуешься видом моей задницы, скользящей вверх и вниз по твоему члену. Словно подтверждая мою правоту, ты быстро плюешь на большой палец, а затем дразнящими движениями поглаживаешь тугую скользкую кожу, растянутую вокруг него, пока я не начинаю издавать беспомощные воющие звуки и выгибать спину сильнее. Боже, это так интенсивно — мои глаза почти лихорадочно расширяются, и я судорожно глотаю воздух. Я так близок к оргазму, это невероятно, но когда кажется, что ты собираешься мне подрочить, ты вдруг в последнюю минуту передумываешь и переводишь руку на поглаживание моей тазовой кости. — Прости меня, — говоришь ты, когда я издаю разочарованный стон. Ты на мгновение замираешь, делая несколько прерывистых вдохов, затем наклоняешься и прижимаешься лицом к моему горлу. Твой вздох такой тихий и тлеющий, что это почти шипение. — Мне жаль, любовь моя. Правда. Просто я еще не совсем готов к тому, чтобы все это закончилось. В ответ я лишь издаю какой-то бессмысленный звук, и ты снова обнимаешь меня, еще на несколько мгновений прижимаешь к своей груди, а затем укладываешь на кровать. Я тихо возмущенно рычу — автоматическая реакция на то, что меня удерживает кто-то физически сильнее меня, — но даже в этот момент я знаю, что на самом это не всерьез. Ты всегда так мягко проявляешь свою силу, поэтому, когда ты переворачиваешь меня на спину, я все же безропотно терплю это, позволяя направлять меня, пока я не окажусь в нужном тебе положении: ноги раздвинуты, ступни на матрасе. Я смутно осознаю, что ты подкладываешь подушки под мою голову, явно желая сделать все возможное, чтобы мне было удобно, а затем нежно убираешь мои влажные волосы со лба. — Посмотри на себя, — говоришь ты необычайно нежным голосом. — Мое имаго. Мой дорогой. Mano meilė. Я открываю рот, чтобы ответить, но из него не выходит ничего, кроме какого-то безумного булькающего звука. Услышав его, я тут же озадаченно опускаю брови, отчего ты снова улыбаешься и подаешься ко мне, очень нежно целуя в губы. В то же время ты наклоняешь прикроватную лампу так, чтобы луч света падал прямо на меня, освещая. Так приятно осознавать, что меня это больше не беспокоит: сегодня я стал одной из твоих постановок, и меня это даже не волнует. — Ты мучительно прекрасен в таком виде, — говоришь ты, снова отстраняясь. — Лишь в ошейнике того, кто тобой владеет и любит. Как римский наложник… например, Антиной, — твой палец скользит по краю ошейника: прикосновение нежное, но странно задумчивое. — Уилл, ты слышал об Антиное? Он был любовником императора Адриана: главы Римской империи и самого могущественного правителя в мире, которому все же суждено было быть покоренным, беспомощно подчиненным прекрасным молодым человеком. Когда я снова вздыхаю, ты трешься щекой о мою — твоя кожа теплая и шелковисто-гладкая, с мускусно-соленым запахом пота и возбуждения. В то же время твоя ладонь скользит по моим ребрам, легко поглаживая кости большим пальцем, а затем опускаясь ниже, чтобы погладить мышцы живота. Ты снова прикасаешься к шрамам — я знал, что так и будет. Было очевидно, что искушение окажется для тебя слишком сильным. — Потому что ты прекрасен, — продолжаешь ты тем же мягким голосом. — Такая бледная, стройная внешность… и все же такой сильный и жилистый под ней. Посмотри, какие у тебя твердые мышцы: созданы для бега, прыжков и борьбы. Все это теперь принадлежит мне, любимый — ты же знаешь это, не так ли? Твое тело принадлежит мне так же, как и мое собственное. Так же, как Антиной принадлежал Адриану. На несколько секунд я чувствую, как ты снова зарываешься лицом в мои волосы, прежде чем, наконец, опускаешься ниже и ведешь зубами по ложбинке у основания моей шеи. — Антиной был греческим слугой, — добавляешь ты, наконец отстраняясь. — Ты знал об этом? Это то, что они смогли использовать в своих интересах, поскольку это означало, что их отношения не вызывали вопросов. Если бы он был римлянином, это спровоцировало бы скандал, но иностранцы пользовались лишь немного большим уважением, чем животные. Видеть, что его используют для удовольствия, было не более примечательно, чем увидеть, как собаке бросают палки. Конечно, еще он был известен необычайной красотой, совсем как у тебя… Прославлен, среди прочего, своими блестящими локонами светло-каштановых волос. Я фыркаю от смеха, ты улыбаешься мне в ответ, затем наклоняешься и прижимаешься лбом к моему. — Когда Антиной умер, — добавляешь ты, начиная вести губами у края ошейника, — император был так опустошен, что назвал в его честь город и призвал римлян почитать его как бога. Какое-то время культ Антиноя соперничал с христианством. Что ты думаешь об этом, любимый: на что способен могущественный мужчина постарше, чтобы лелеять объект своей зацикленности? Крайняя непринужденность, с которой ты только что сравнил себя с римским императором, одновременно поразительно высокомерна и в то же время невероятно умилительна: я на мгновение прижимаюсь лицом к твоему бицепсу, чтобы скрыть, что изо всех сил стараюсь не улыбнуться. Ты тоже улыбаешься, затем слегка дергаешь ошейник указательным пальцем. — Уилл, тебе бы это понравилось? — спрашиваешь ты. — Это означало бы, что у тебя не будет никакой ответственности, помимо жизни в роскоши и позволения мне любить тебя. Все, что тебе нужно будет делать взамен, — это позволить мне использовать тебя для своего удовольствия. Твое тело будет принадлежать исключительно мне, и только мне будет позволено его исследовать. И ты знаешь, что я буду его исследовать: я посвящу себя изучению каждого дюйма твоего тела, изнутри и снаружи. Вот, например… открой рот, любимый. Я тут же подчиняюсь, издавая тихий стон, когда ты массируешь мою нижнюю губу большим пальцем, а затем скользишь пальцами в мой рот, чтобы я мог их пососать. — Или вот здесь, — шепчешь ты тем же ритмичным голосом. Говоря это, ты проводишь другой рукой вниз, к моей заднице, медленно поглаживая растянутую, гладкую кожу подушечкой пальца, не проникая внутрь. На несколько мгновений ты снова замолкаешь, слушая, как я стону вокруг пальцев, которые все еще скользят внутрь и наружу моего рта. — Тебе бы это понравилось? — наконец повторяешь ты. — Весь день лежать на шелке, выглядя прекрасным, пока я вел бы войны за тебя? Это означало бы, что твой образ всегда был бы в моем разуме, когда я рассекал бы врагов на куски; ты был бы моим идолом и вдохновением. Я бы возвращался в наш дворец, пока их тела еще были теплыми, и там ты лежал бы передо мной: прекрасный и распутный, ожидающий, чтобы отдать мне свое тело в награду. Иногда я мог бы отправляться за границу для определенных походов — мне пришлось бы брать тебя с собой, не так ли? Держать в шатре под усиленной охраной, чтобы ты в любой момент был в моем распоряжении. Не то чтобы охрана была действительно нужна, потому что никто другой никогда не посмел бы прикоснуться к тебе. Все бы знали, что ты принадлежишь мне. Я бы убил любого, кто попытался бы это сделать. И ты помог бы мне в этом, не так ли? Такой свирепый и безжалостный, каким ты и являешься… Я мог бы отдать приказ о казни, но бы ты все равно оттолкнул меня, чтобы нанести смертельный удар лично. Ты ненадолго замолкаешь, встречаясь со мной взглядом, затем снова улыбаешься, прежде чем начать целовать мою грудь. — Конечно, я знаю, что тебе такая жизнь не очень понравилась бы, — добавляешь ты между каждым прижатием губ. — Не так ли, mylimasis? Тебе бы стало скучно — ты бы сам захотел оказаться на поле боя. Я бы тоже хотел, чтобы ты был там: я бы хотел, чтобы ты всегда был рядом со мной. Мне пришлось бы поступать так, как поступал Адриан: использовать правила системы против нее самой и гарантировать, что мы с моим возлюбленным сможем делать все, что пожелаем. И моя судьба была бы такой же, как у Адриана… в том смысле, что мне было бы суждено стать твоим рабом. Меня бы ненавидели и боялись снаружи, а потом я бы попадал в твои объятия и обнаруживал себя совершенно бессильным. Следует еще одна, более долгая пауза, во время которой ты просто лежишь в тишине, прижавшись головой к моей груди. Словно ты слушаешь биение моего сердца — на самом деле, мне кажется, что так оно и есть. Я тихо шепчу твое имя, затем протягиваю руку, прочесывая пальцами твои волосы, время от времени отрываясь, чтобы погладить твою щеку или подбородок. Ты тут же вздыхаешь от удовольствия и подаешься навстречу прикосновению. — Ты бы казался таким уязвимым, когда тебя впервые привели бы ко мне, — наконец говоришь ты, и на этот раз это почти словно ты говоришь сам с собой. — Старший слуга подготовил бы тебя заранее, еще до нашей встречи. Искупал бы, окутал шелком. Вплел бы в твои волосы лавровые листья. Использовал бы ароматические масла, чтобы подготовить тебя для меня, чтобы, когда я впервые раздвину твои ноги, ты уже был скользким и блестящим: просто ожидающим, когда я проникну внутрь, чтобы получить свое удовольствие. И я посмотрел бы на тебя, а затем предположил, что ты — нечто завораживающее, но одноразовое: что-то, чем я буду развлекаться, пока мне наконец не надоест. Но сколь фатальной была бы эта ошибка… Следует небольшая пауза: ты не добавляешь «совсем как это было в реальной жизни», хотя это первое, что мне сразу приходит в голову. — Конечно, я бы увидел твою красоту, — наконец продолжаешь ты. — Почувствовал бы твой ум. Но я бы не смог по-настоящему уловить весь твой потенциал. Я бы никогда не узнал, насколько моя судьба так связана с твоей. Что я буду любить тебя так яростно; что у меня не будет иного выбора, кроме как поклоняться тебе. Интересно, знал ли Адриан, когда впервые увидел Антиноя? Знал ли он, что смотрит на свою судьбу… Сейчас ты снова лежишь в тишине, очень задумчивый и умиротворенный, положив голову мне на грудь, пока мои пальцы продолжают перебирать твои волосы в том же нежном ритме. Не совсем понятно, о чем ты думаешь: я знаю лишь что не хочу вмешиваться и беспокоить тебя чередой неуклюжих вопросов. Вместо этого я довольствуюсь тем, чтобы остаться в этой дружеской тишине — слушая тихий звук нашего дыхания, которое то поднимается, то опускается, — пока ты, наконец, не оживаешь и не слизываешь капельку пота с моей грудной клетки, прежде чем провести обеими ладонями по моему торсу. Я тихо ахаю, пораженный тем, насколько исследовательское и в то же время глубоко благоговейное твое прикосновение. Словно ты знакомишься с каждым изгибом и контуром моего тела: уделяя пристальное внимание каждой кости и мышце, затем отстраняясь, чтобы прошептать мое имя, прежде чем снова опустить голову и провести губами по коже. Это продолжалось всего одну-две минуты, но я уже чувствую, как вокруг ресниц начинают собираться первые капельки влаги. Но дело в том, что иначе невозможно. Я не могу не быть эмоциональным, потому что до сих пор не совсем привык к такому обращению с моим телом. Другие люди льстили ему (иногда), наслаждались им (возможно) или, что гораздо вероятнее, замышляли использовать его или причинить ему вред. Но никто никогда не относился к нему с такой необычайной преданностью и заботой. Ни у кого никогда не сбивалось дыхание при взгляде на него, никто так восторженно не проводил руками по всем его шрамам и несовершенствам, словно это нечто драгоценное и уникальное, что нужно смаковать. Никто, кроме тебя. Если раньше речь шла о том, чтобы раздвигать мои границы, то теперь речь о том, чтобы заставить меня почувствовать себя лелеемым и окруженным заботой: идеальное сочетание успокоения и возбуждения. Обычно я бы, наверное, начал терять терпение — отталкивал бы твою руку, требуя большего, — но даже несмотря на то, что ты добрался только до моей грудной клетки, я все же странным образом доволен тем, что ты не торопишься. Это просто так приятно. Так заземляюще… и благодаря этому я так сильно чувствую себя любимым. Я даже не уверен, как долго это длится, потому что лишь когда я начинаю дрожать от потребности и возбуждения, ты наконец решаешь пойти дальше и обхватываешь основание моего члена одной рукой. Когда твой язык нежно обвивается вокруг головки, я выгибаю спину над матрасом, закрываю лицо рукой и шепчу твое имя. Ты в ответ проводишь языком по кончику, затем медленно переходишь к серии более длинных облизываний, поверхностных поцелуев и благоговейных, томных посасываний — задерживаясь на этом как можно дольше, словно желая насладиться каждой секундой, когда мой член скользит внутрь и наружу твоего рта. — Ох, — слабо говорю я. — О боже, — меня неконтролируемо трясет, предэякулят разливается по животу, когда ты засовываешь широкий большой палец глубоко мне в задницу и начинаешь облизывать растянутую, скользкую кожу вокруг него. — Нет, — задыхаясь, выдыхаю я. — Пожалуйста, ты должен остановиться. Я сейчас… я… Мой голос хриплый, застревает в горле, и когда мое тело снова содрогается, меня охватывает паническое чувство стыда, что я все испорчу, кончив слишком рано. Я издаю еще один прерванный вой, пальцы беспомощно запутываются в твоих волосах, и ты ненадолго отстраняешься, целуя край моей тазобедренной кости, а затем шрамы. — Все в порядке, любовь моя, — тихо говоришь ты. — Я хочу, чтобы ты наслаждался. Mylimasis. Mano meilė. Просто позволь мне любить тебя. Ничто другое не имеет значения. Ты говоришь очень серьезно, и в этот момент это кажется истиной, потому что ничто другое правда не имеет значения. Ни Джек. Ни расследование. Ничто, кроме меня и тебя, и того, как сильно мы хотим и нуждаемся друг в друге. Я снова беспомощно выдыхаю твое имя, и тут же стону, когда ты хватаешь мою правую ногу и поднимаешь ее, пока моя ступня не оказывается на кровати. Как только ты устраиваешь меня по своему желанию, ты наклоняешь голову, снова начиная ласкать мой член языком, твоя рука медленно скользит вниз по моему бедру, пока я не начинаю дрожать и издавать тихие стоны, а затем начинает двигаться вверх, на этот раз по внутренней стороне. Кожа такая гладкая от пота, что твоя ладонь с легкостью скользит, мое дыхание срывается на еще один резкий вдох, когда ты проводишь языком по моей грудине, а другая рука рисует крошечные круги по впадинам обеих тазовых костей. Я знаю, ты хочешь снова растянуть меня пальцами, и предвкушение этого — лучшая пытка. Я словно поглощен чередой маленьких дрожащих толчков, мой член такой тяжелый и пульсирующий, что когда твои пальцы возвращаются к моему бедру, я чувствую, как он дергается, и из щели вытекает еще одна струйка предэякулята. Должно быть, я сейчас выгляжу довольно дико — с покрасневшим лицом и блестящими глазами. Все, что я могу делать, это дрожать и нетерпеливо стонать, пока ты наконец не прошепчешь мое имя, а затем не скользнешь рукой вверх, чтобы начать массировать тугую, подрагивающую мышцу подушечками двух пальцев. Сначала ты просто потираешь круговыми движениями, подстраиваясь под ритм своего рта на моем члене, но кожа такая скользкая, что любое сопротивление вскоре охотно поддается твоим пальцам. Думаю, мы одновременно чувствуем это, потому что ты одобрительно вздыхаешь, а затем быстро перемещаешься вверх, чтобы страстно целовать мои щеки и веки — называя меня «мой дорогой» и «любовь моя», — прежде чем отвести руку назад и ввести оба пальца глубоко внутрь меня. Все мое тело мгновенно неистово дергается, натянутое и напряженное, и я балансирую на самом краю. Я хочу выгнуться тебе навстречу, но ты обхватил меня рукой за бедра, и у меня не остается иного выбора, кроме как лежать и принимать все, что ты хочешь мне дать. О боже, ты уже погрузился по самые костяшки — ты наверняка чувствуешь, как я сжимаюсь вокруг тебя. Затем, когда поглаживания и надавливания становятся все настойчивее, я просто кричу еще громче, потому что это приятно — это так приятно — и я знаю, что, вероятно, могу кончить лишь от этого. Всего лишь двух твоих пальцев внутри меня, вероятно, будет достаточно… еще немного, и этого будет достаточно. Ты издаешь тихий одобрительный звук, затем наклоняешься и проводишь языком по изгибу моей тазовой кости. — Ты роскошный, — говоришь ты. Твой голос звучит очень успокаивающе — словно ты приглашаешь меня ответить тебе. — Такой гладкий и тугой. Ты всегда показываешь мне, как сильно хочешь почувствовать меня внутри себя, любимый… ты даешь мне это понять, даже не произнося ни слова. Я снова тихо стону, пытаясь успокоиться, сосредоточившись на том, как другая твоя рука надавливает на мою ногу: насколько нежное прикосновение, небольшие мозоли на большом и указательном пальцах, или насколько упругая и теплая твоя кожа на моей. Делая это, я приподнимаюсь над кроватью — обхватывая тебя одной ногой, а затем впиваясь пяткой в твою лопатку, — но ты быстро толкаешь меня обратно, твой палец сгибается достаточно, чтобы потереть мою простату, пока мой член не начинает дергаться на животе в новом блестящем потоке предэякулята. При виде этого ты довольно вздыхаешь, быстро наклоняясь, чтобы слизать его, а затем прижимаешь язык к основанию моего члена, проводя им по всей длине. Одновременно ты раздвигаешь мои ноги шире, твои пальцы толкаются, а язык чередует влажные поглаживания с дразнящими облизываниями — при этом ты громко стонешь, чтобы я слышал и понимал, что ты считаешь меня чем-то восхитительным, чего тебе никогда не бывает достаточно. К этому моменту я начинаю прерывисто двигать бедрами, разрываясь между желанием покачиваться к твоему рту или опуститься на твои пальцы. Чтобы помочь мне, ты свободной рукой обхватываешь мою талию, располагая под лучшим углом: проводишь языком по головке моего члена, затем обхватываешь его губами и заглатываешь так глубоко, что я чувствую, как кончик влажно и жестко скользит по задней стенке твоего горла. Я издаю почти вой, мои пальцы неистово впиваются в твои волосы и с возрастающим нетерпением тянут, пытаясь заставить тебя опустить голову. Это (давайте будем честны) невероятно грубо, но, само собой разумеется, что тебя это не волнует. Вместо этого ты отстраняешься, прижимаясь к моему бедру, а затем тут же переключаешься: на этот раз нежно поглаживая мой член рукой, в то время как твой язык скользит все ниже между моих ног. Я пытаюсь позвать тебя, но слова снова теряются в прерывистом стоне, когда ты хватаешь мои дрожащие бедра, удерживая на месте, а затем начинаешь лизать горячими, влажными движениями. Ты используешь кончик, чтобы лишь подразнить, не проникая полностью — тем не менее, я уже так расслаблен и растянут от твоих пальцев, что твоему языку все же удивительно легко наконец-то толкнуться внутрь. От этого ощущения мой позвоночник резко выгибается, каждая мышца дрожит и напрягается, и я практически вибрирую, приподнимаясь над кроватью. В ответ ты немного сильнее поглаживаешь мой член, а затем полностью отпускаешь его, чтобы обеими руками раздвинуть мои ноги: это движение помогает твоему языку погрузиться еще глубже, поэтому, когда ты наконец снова касаешься моего члена, я чувствую, как по всему моему телу пробегает дрожь, дополняя влажные толчки твоего языка, когда он скользит внутрь и наружу моей задницы. Боже, он такой мускулистый. Такой теплый, влажный и твердый, когда пронзает меня. — О, блядь, — выдыхаю я. — Блядь, Ганнибал, — мое дыхание сбивается в серию прерывистых вздохов; я не уверен, что ты вообще поймешь, что я говорю. — О боже… пожалуйста, пожалуйста, я сейчас… я… Ты на несколько мгновений останавливаешься, целуешь мою тазовую кость, бормоча что-то нежное на литовском, а затем на мгновение заменяешь язык двумя длинными пальцами. Они такие скользкие от слюны и предэякулята, что легко проникают до самых костяшек, заставляя мои ноги дрожать от напряжения еще сильнее, пока тебе не приходится схватить их, чтобы я не извивался. В это время толщина твоего языка снова начинает двигаться, продлевая ощущение с каждым толчком, пока я не издаю беспомощный вопль и не сжимаюсь так сильно, словно пытаясь удержать его как можно глубже внутри себя. Ох, блядь… блядь, ты засовываешь большой палец рядом с языком, исследуя и ощупывая скользкую узость, одновременно поглаживая мой член свободной рукой. Ты все это время тихо вздыхаешь — словно на свете нет ничего, что ты предпочел бы делать вместо того, чтобы лизать меня — и в ответ я невольно издаю эти смущающие прерывистые звуки. Кажется, будто я вот-вот расплачусь. Хотя, бог знает, может, так и есть? Это просто так невероятно приятно, и переизбыток ощущений трудно переварить. Я отчаянно хочу кончить, но в то же время не хочу, чтобы это заканчивалось. — Я люблю тебя, — повторяю я словно песнопение. — Я так сильно тебя люблю. О боже, Ганнибал, мне это нравится, мне это очень нравится. Это так приятно, я не могу… На этот раз твой ответ — раскрыть меня большим и указательным пальцами, несколько секунд облизывая ободок, прежде чем погрузить язык глубоко внутрь. От настолько основательного исследования моей задницы я становлюсь еще тверже, и я действительно чувствую, как мой член дергается — все мое тело начинает дрожать и напрягаться, готовясь к оргазму. Ты слегка стонешь, затем несколько раз двигаешь лицом вперед и назад, прежде чем снова отстраниться и погладить меня кончиком пальца, медленно размазывая слюну. Я снова всхлипываю, пальцы беспомощно вцепляются в простыни, и ты ненадолго берешь обе мои руки в свои и нежно проводишь большим пальцем по костяшкам. Мой член лежит пренебрегаемый на животе, горячий, набухший и почти болезненно твердый, но в конце концов это уже не имеет значения, потому что, когда ты опускаешь голову, продолжая ласкать меня языком, я начинаю стонать, и все мое тело замирает. Я словно чувствую, как кольцо мышц сжимается и разжимается в предвкушении, пока твой язык настойчиво потирает его. — Ох, — слышу я свой вздох. — О боже. Я сейчас… о, блядь, о, блядь. Ганнибал, пожалуйста, я не могу… я сейчас кончу… Я смутно осознаю, что ты тянешься, чтобы взять мой член, но теперь уже слишком поздно. Твой язык все еще глубоко в моей заднице, и когда ты начинаешь посасывать ободок, этого достаточно, чтобы я в последний раз беспомощно дернулся, мое тело содрогнулось, и я кончил, совершенно без прикосновений. Сперма разбрызгивается по моему животу серией густых, горячих струй — в какой-то момент брызги настолько сильные, что я даже чувствую, как несколько капель попадают на основание моей шеи. Мои глаза крепко зажмурены, но я слышу, как ты надо мной тяжело дышишь, прежде чем твоя рука нежно обхватывает мою щеку. Очевидно, что ты ничего так не хочешь, как поднять мои ноги к груди и трахнуть меня до беспамятства, но я уже слишком чувствителен, и знаю, что ты не захочешь причинить мне боль. Вместо этого ты снова устраиваешься между моих ног, затем одной рукой берешься за мое колено — предположительно просто потому, что это ближайшая часть моего тела в пределах досягаемости, — и начинаешь дрочить другой рукой. Увидев и услышав это, я шумно втягиваю воздух, почти шепотом бормоча что-то вроде «О, блядь». На самом деле ты так заведен, что тебе требуется меньше минуты, чтобы кончить (это своего рода личный рекорд), но в самый последний момент ты все же толкаешься глубоко в мою задницу, чтобы убедиться, что я наполнен твоей спермой. К этому времени я уже настолько мокрый и скользкий, что ты легко скользишь внутрь без дополнительной смазки, и на несколько безумных мгновений кажется, что ты остаешься твердым лишь благодаря чистой силе воли. Делая это, ты издаешь странную череду звуков: нечто среднее между рычанием и хрипом — грубых и почти животных, а также совершенно нехарактерных для тебя в своей несдержанности. Это длится очень долго, но даже после того, как ты кончил, такое ощущение, что твоя эрекция сохраняется еще целую вечность, и ты покачиваешь бедрами, совершая все менее глубокие толчки, пока наконец не вынужден признать поражение и отстраниться. Боже, твоей спермы так много, что я чувствую, как она вытекает из меня на простыни. Какое-то время я просто лежу, неопределенно потрясенный и моргающий в потолок, прежде чем вслепую протянуть руку, схватить тебя за предплечья и потянуть к себе. — Ты там, наверху, за много миль, — говорю я. Мой голос отчетливо хриплый и сиплый от продолжительных стонов, и я замолкаю, а затем несколько раз откашливаюсь. — Я хочу тебя. Спускайся сюда. Ты с довольным вздохом тут же подчиняешься, располагаясь так, чтобы я лежал ровно на матрасе, и ты мог накрыть меня собой. Ты меняешь положение бедер и туловища, переплетая свои длинные ноги с моими, а затем, наконец, обхватываешь меня за плечи, так что я оказываюсь полностью окруженным, но без необходимости держать весь твой вес. Интимность поразительна, и я бы никогда не подумал, что мне будет комфортно в таком положении — но всякий раз, когда ты это делаешь, я нахожу это успокаивающим. Это словно ощущение, что кто-то, кого я знаю как невероятно сильного человека, предлагает мне убежище и безопасность, и это неизменно дарит мне чувство собственной ценности — того самого, которое я не всегда могу найти в себе самостоятельно. И вместо того, чтобы отстраниться, я просто вытягиваюсь, позволяя себе стать мягким и податливым, пока ты надо мной шепчешь мое имя, а затем прижимаешь зубы чуть выше ошейника, очень осторожно потягивая его, не рискуя повредить кожу. — Ты сейчас такой хрупкий, — нежно говоришь ты. — Такой маленький и уязвимый подо мной — хотя я знаю, что это не так. Это такая мощная маскировка, любимый. Никто, глядя на тебя, не догадается, насколько ты смертоносен. Я в ответ что-то сонно бормочу, а затем придвигаюсь ближе, пока мое лицо полностью не скрывается под твоей рукой. Мне очень хочется рассказать тебе что-нибудь проникновенное о том, как это было приятно, но как только я открываю рот, чтобы попробовать, я тут же начинаю смеяться… а затем осознаю, что не могу остановиться. В конце концов ты опираешься на локоть и просто наблюдаешь за этим, на твоем лице все это время мелькает нежная улыбка. — Ты хихикаешь, — наконец говоришь ты. — Нет иного слова, чтобы описать это. — Нет, — я пытаюсь собраться, но безуспешно, и в итоге снова фыркаю, лишь чуть менее громко, чем до этого. — Я не хихикаю. — Заливаешься смехом? — ты снова улыбаешься и нежно проводишь пальцем по моей челюсти. — Гогочешь? — О боже, заткнись, — говорю я. — Хихикай, если хочешь, mano meilė: посткоитальная истерия — очень благородное явление. — Я не… — следует пауза, один из смешков сменяется легкой икотой — ты вопросительно поднимаешь брови. — Я не истеричен. — Конечно, Гален также описывал посткоитальную дисфорию, — добавляешь ты задумчивым голосом. — Так что, не то чтобы не могло быть хуже. Полагаю, мне следует считать себя везучим, что ты не выбрал это направление и не начал нападать на меня. В попытке успокоиться я решительно зажмуриваю глаза (а затем изо всех сил стараюсь игнорировать то, как ты начал поглаживать мою переносицу, по-мудачески пытаясь заставить меня открыть их). — Может быть, в следующий раз я выберу французский вариант, — добавляю я. — Как называется состояние, когда человек теряет сознание после оргазма? — La petite mort. — О, да, точно: «маленькая смерть», — я наконец открываю глаза, чтобы закатить их на тебя. — Это, кажется, больше в твоем стиле. Надо будет посмотреть, что я могу сделать. — Какой же ты ужас, любимый. — Ты это обожаешь, лжец. — Да, полагаю, так и есть, — говоришь ты. — Похоже, я и лжец, и лицемер. — В общем-то, да, — отвечаю я. — Думаю, все это, — в ответ ты снова начинаешь улыбаться, а затем несколько мгновений просто гладишь мои волосы в успокаивающей тишине, пока я наконец не замираю и не начинаю издавать тихие, рокочущие, похожие на мурлыканье звуки от этого умиротворяющего ощущения. — Посмотри на себя, такой милый, — добавляю я, мой голос мягкий и хриплый от усталости. — Ты никогда не бываешь таким с другими людьми. — Разве нет? — Ты же знаешь, что нет. — Нет, — соглашаешься ты. — Не думаю, что бываю — хотя иногда и знаю как. И поначалу я не намеревался быть таким с тобой — я честно признаю это. Кажется, ты меня основательно покорил. — Да, — самодовольно говорю я. — Знаю, — я провожу рукой по волосам, а затем издаю последний смешок. — Боже, Ганнибал, это было безумие. Все это было просто сумасшествием, — я медлю, а затем встречаюсь с тобой взглядом и улыбаюсь. — Нам определенно следует повторить. — Следует, — говоришь ты. — Согласен, — ты тоже улыбаешься, а затем начинаешь расстегивать ошейник, нежно проводя пальцем по оставшимся следам. — Какая у тебя горячая кожа, — тихо добавляешь ты. — Такая влажная. Мне кажется, я мог бы поднести зеркало к твоему телу, и оно бы затуманилось, словно от теплого дыхания. — Это просто вежливый способ сказать, что я весь в поту. Но спасибо. — Ты… вкуснейший, — отвечаешь ты. — Роскошный. И, должен сказать, как любовник ты совершенно непревзойденный. Твои реакции идеальны, — ты тихо, довольно вздыхаешь, затем медленно проводишь языком по моей шее, слизывая пот. — Моя изысканная маленькая шлюха. Как раз когда ты это говоришь, я зеваю и тут же начинаю давиться собственной слюной: ты с вежливым предвкушением на лице ждешь, пока я снова смогу дышать. — Господи! — выпаливаю я, борясь с внезапным желанием рассмеяться. — Ты что, с ума сошел? Никогда больше так меня не называй. — Прошу прощения, — отвечаешь ты, хотя в твоем голосе нет ни капли сожаления. — Хотя, полагаю, само собой разумеется, что это не подразумевалось оскорблением. На самом деле, напротив, я испытываю крайнее отвращение к нравоучительным словам и наслаждаюсь каждой возможностью их ниспровергнуть, — ты делаешь паузу, а затем бросаешь на меня долгий, медленный взгляд. — А что, если я назову тебя убийцей? Это вызовет такую же обиду? — Это едва ли то же самое, — мрачно говорю я. — Хотя, полагаю, ты можешь называть меня как пожелаешь — ты в любом случае большую часть времени так и делаешь. Мальчик. Мангуст, — я медлю, а затем прищуриваюсь. — Землеройка. — Да, — отвечаешь ты с присущим тебе терпением. — Только это слово имеет очень конкретные коннотации. Оно призвано пристыдить тех, кто проявляет энтузиазм к сексу — или даже просто создает видимость такого энтузиазма, — поэтому, когда я его использую, можешь быть уверен, что я аплодирую твоей дерзости и воодушевленности в том, как ты игнорируешь ограничивающие, разборчивые правила общества. Думаю, ты меня уже достаточно хорошо понимаешь, чтобы знать, что я не поддерживаю нормирование удовольствия ни в чем — и если от чего-то призывают воздержаться, то я, скорее всего, буду стремиться к этому еще более страстно. Всегда должна быть свобода удовлетворять свои потребности, не боясь последствий… и сексуальные аппетиты в том числе. — О, избавь меня от семантического анализа, — говорю я. В этом смысле твой выбор слова «аппетиты» как существительного тоже кажется умышленным, и мгновение я борюсь с очередным желанием улыбнуться. Вместо этого я просто снова зеваю, затем закрываю глаза и одновременно обнимаю тебя за талию, прижимаясь ближе. — В любом случае, я не думаю, что мужчинам стоит беспокоиться о том, чтобы отвоевать себе это слово. — Нет, — соглашаешься ты. — Вероятно, нет. Но, видишь ли, меня совершенно не интересует, что мужчины как коллектив должны делать. Меня интересуешь ты: и наблюдать за тем, как ты начинаешь избавляться от своих ограничений по поводу того, что тебе следует, а чего не следует, позволяя себе получать удовольствие, было почти неописуемо приятно. Ты демонстрируешь такую степень комфорта в отношении своего тела — и стремления к его удовольствию — которого у тебя не было никогда прежде. — Ну, это потому, что это с тобой, — резко говорю я. — Ты заставляешь меня чувствовать себя бесстыдным. Я ожидаю, что ты ответишь на это очередной лекцией (или, возможно, назовешь меня какой-нибудь нечестивой смесью Мальчишеского Мангуста-Шлюхи-Землеройки), но вместо этого ты, кажется, чувствуешь деликатность момента и просто наклоняешься вперед, прижимаясь губами к моему лбу. — Aš tave labai myliu, mylimasis, — тихо говоришь ты. — Рад это слышать. — Да, — отвечаю я так же тихо. — Знаю. Я начинаю чувствовать усталость, хотя и приятную, сонливую — совсем не такую, как та свинцовая изнуренность, которую я испытывал раньше. Я с удовольствием прижимаюсь к твоей груди, одновременно поправляя одеяло, чтобы убедиться, что ты хорошо укрыт. На самом деле, твоя предыдущая речь (какой бы ужасной она ни была) заставила меня осознать, что меня также очень тронула история Адриана и Антиноя. Признаться, до сегодняшнего вечера я знал о нем только то, что он построил Адрианов вал (а это я знаю лишь потому, что он послужил вдохновением для «Игры престолов»), но есть что-то глубоко удручающее в том, что самый могущественный человек в мире 2000 лет назад мог иметь отношения, которые практически невозможны для современного лидера. Наклонившись, я целую тебя еще раз в ближайшую скулу. — Значит, Адриан превратил Антиноя в бога? — ласково говорю я. — Ты собираешься улучшить свои навыки дарения подарков? Твоя единственная реакция на это — самая ужасающая ухмылка (явно подразумевающая, что только простолюдины и крестьяне создавали целые религии ради своих избалованных инфантильных бойфрендов, и что все, что решил бы сделать ты, в сравнении надрало бы их жалкие задницы). Затем ты просто лежишь, глядя на меня, проводя рукой по моим волосам и время от времени наматывая прядь на палец. Ты, по сути, играешь с ними, и я снова украдкой улыбаюсь, а затем прижимаюсь к тебе еще ближе. — У тебя так быстро бьется сердце, — наконец говоришь ты. Другая твоя рука опускается вниз, пальцы тепло прижимаются к моей груди. — Такой тревожный, Уилл. И все же такой решительный — несмотря ни на что. Ты отважный мальчик, не так ли? — Хватит уже «мальчика», — бормочу я, зарываясь лицом тебе в плечо. — И я не тревожный. — Но это так, — говоришь ты тихо, но твердо. — Ты тревожишься за Джека. И за меня. Такой настороженный и неуверенный, любимый, — и все же ты здесь. Это впечатляет. Бесстрашие может быть даром характера и темперамента, но истинная отвага — это не отсутствие страха, а скорее испуг, и все же настойчивость, — ты наконец сдвигаешься, чтобы обнять меня обеими руками, притягивая к себе, а затем добавляешь более мягким голосом: — Страх — это не повод останавливаться или воздерживаться: это вдохновение для свершений. И у тебя самый изысканный вид грации, даже против твоей воли. Я снова открываю глаза, затем немного отстраняюсь, чтобы посмотреть на тебя. — Так ли это? — сардонически спрашиваю я. — Конечно так: врожденная, естественная грация. И красота. И тьма. Ты так хорошо это скрываешь, не так ли, Уилл Грэм… но ты же знаешь, что я все равно вижу тебя. Я иронично улыбаюсь, затем протягиваю руку и откидываю волосы с твоего лба. — Знаешь, что, — говорю я. — Давай заключим сделку после свадьбы: я не заставлю тебя основать мне религию, а взамен ты перестанешь психоанализировать меня каждый раз, когда мы занимаемся сексом. — Но я не анализирую тебя. Это описательное упражнение, а не исследовательское. Я говорю то, что вижу. — Это, — говорю я, — полная чушь, и ты это знаешь. Ты тоже улыбаешься, затем наклоняешься и накрываешь мою руку своей. — Возможно, слово «тревожный» было выбрано неверно, — добавляешь ты. — Но ты ведь действительно сохраняешь некоторую настороженность, не так ли? Следует краткая пауза, пока я обдумываю этот вопрос, стараясь сформулировать честный ответ, который не будет слишком осуждающим. — Насчет будущего? — наконец отвечаю я. — Да, наверное. Меня беспокоят я и Маттео — и ты и Джек. В основном ты, — я тихо вздыхаю, затем слегка сжимаю твою руку. — Хотел бы я, чтобы ты был более предсказуемым, Ганнибал. Но в то же время я рад, что это не так. Я знаю, что никогда не захотел бы тебя изменить — даже если бы мог. Ты тут же снова начинаешь улыбаться — одной из тех редких, искренних улыбок, которые всегда словно озаряют твое лицо. Очевидно, как сильно тебя порадовал этот ответ, и иногда меня все еще удивляет твой настолько счастливый вид, и осознание, что причиной тому я. Это так отличается от того, что было раньше, верно? От того, как я столько лет был твоим главным источником противоречий, так же как и ты был моим. Уже некоторое время я просто молча смотрю на тебя, восхищаясь плавной линией твоей дуги Купидона и тем, как изгибается твоя нижняя губа. Тем не менее, когда ты все же снова заговариваешь, твой ответ все же как обычно загадочен. — Сомневаюсь, что это ожидание продлится долго, — говоришь ты. — Природа не терпит пустоты. Этот город в данный момент — пустое пространство, а подобное противоречит законам природы. Его нужно заполнить — и очень скоро это произойдет. — Если ты пытаешься меня утешить, — отвечаю я совершенно бесстрастно, — то знай, что у тебя это ужасно не получается. — Нет, я не пытаюсь тебя утешить, — отвечаешь ты тем же мягким голосом. — Я пытаюсь тебя вдохновить. Думаю, ты компенсируешь мою отстраненность — я не воспринимаю ситуацию всерьез, из-за чего тебе хочется поднять еще более громкую тревогу. Уверен, со временем мы научимся лучше понимать друг друга в том, как мы подходим к угрозам. Ты станешь более непринужденным, а я буду… — Нет, — говорю я. — Не будешь. Ты смеешься, затем наклоняешься и ненадолго зарываешься лицом в мои волосы. — Что ж, тем не менее, — говоришь ты. — А тем временем я хочу, чтобы ты принял наши нынешние обстоятельства и весь потенциал, который они нам предлагают. Грядет противостояние, Уилл — я хочу, чтобы ты наслаждался им так же, как и я, — ты делаешь очередную паузу, на этот раз гораздо дольше, а затем одариваешь меня одной из своих зловещих улыбок. — La carne più dolce è vicina alle ossa, — говоришь ты. — Что это значит? — Старая итальянская пословица: самое сладкое мясо — у костей, — говоря это, ты слегка наклоняешься вперед, твои губы с теплым шелестом дыхания скользят по моей скуле. — Это значит, что достижение завершения — это самая приятная часть, любимый. И это значит, что все, чего мы ждали, наконец-то станет нашим.