Седьмое чувство / The Seventh Sense

Твое заявление настолько загадочно — настолько преисполнено скрытого смысла — что сразу же кажется мне чем-то, о чем мне, вероятно, следует беспокоиться. Как и большинство твоих заявлений, оно также крайне зловеще — и это, плюс загадочность, кажется идеальным набором причин, чтобы насторожить меня. Полагаю, мне действительно стоит насторожиться, не так ли? Это кажется разумным. Мне следует допрашивать тебя: требовать объяснений, пока не станет ясно, что именно ты имел в виду и каков твой план. Но проблема в том, что и беспокойство, и настороженность требуют энергии, а сейчас я чувствую себя слишком уставшим для этого. Поэтому в конце концов я просто решаю игнорировать их и притянуть тебя чуть ближе, пока не смогу обхватить за талию, а затем провести пальцами вверх и вниз по гребням твоего позвоночника. Я уже очень сонный — даже измученный — и в то же время не хочу засыпать, потому что еще не готов тебя покинуть. О боже, это действительно смущает, верно? Но это правда: я не хочу идти туда, куда ты не сможешь последовать. Это осознание настолько интенсивное, что я даже не уверен, какие слова подобрать, чтобы это описать — что само по себе довольно необычно, потому что, когда дело касается тебя, у меня почти никогда не заканчиваются слова. В смысле, это действительно так: я словно коплю их все, чтобы затем разбросать в твою сторону, и никто другой никогда не получает столько слов, сколько ты. Самое близкое, что я могу подобрать, чтобы передать это ощущение, это то, что это больше, чем просто потребность или тоска по тебе… и в этот момент трудно не представить, как ты закатываешь глаза, потому что, конечно же, ты бы ни за что не сказал ничего подобного сам. Схожее признание от тебя было бы замысловатым и прекрасным, полным элегантных формулировок и скрытых идей. Ты бы никогда не сказал ничего настолько скучного и неловкого, как «Я скучаю по тебе, когда сплю», — возможно, ты бы даже не почувствовал этого. Но я не ты. Вот почему я лежу, не желая закрывать глаза, зная, что хочу рассказать тебе что-то настолько глубокое и личное, но не совсем понимая, как это сделать. Эта озадаченность немного напоминает мне то знаменитое стихотворение: «Как я люблю тебя? Позволь мне перечислить способы» Я не помню, как там дальше… полагаю, ты бы знал. Но, видишь ли, способов так много, и каждый из них невероятно трудно осмыслить или выразить. Например, как я люблю тебя за то, что ты хочешь меня, какой я есть, а не таким, каким я притворялся всю жизнь. Или как я люблю тебя не только за то, кем ты являешься, но и за того, кем я могу быть рядом с тобой. В конце концов, может, это и не моя вина, ведь с чего бы мне хотеть терять что-либо из этого? С чего мне хотеть уходить в настолько одинокое и тихое место на несколько минут — не говоря уже о часах, — не взяв тебя с собой? Тебя, со всей твоей элегантной злобой и темными императивами. С твоим угловатым лицом и мерцающими глазами… В конце концов я засыпаю, все еще обдумывая этот вопрос, и резко просыпаюсь на следующее утро с удивлением осознавая, что уже больше 11 часов. Для меня это поздно (а для тебя еще позже), поэтому едва ли неожиданно, что ты уже сидишь рядом со мной полностью одетый, в одной руке держа iPad, а другую положив руку на подушку, прикасаясь к моим волосам. Несколько мгновений я просто смотрю на тебя, моргая и сонно щурясь, прежде чем ни с того ни с сего услышать, как объявляю: — Я тебя очень люблю. Это настолько внезапное извержение мозга, что как только я это говорю, то чувствую, что краснею (тут же ощущая прилив сочувствия к тому, насколько ты всегда дезориентирован, когда просыпаешься и забываешь говорить по-английски). Но ты не выказываешь ни малейшего веселья или насмешки, а лишь ласково улыбаешься мне, прежде чем провести пальцем по моей челюсти. — Aš tave myliu, — говоришь ты. — Настолько, что, по-видимому, я не могу придумать лучшего занятия, чем сидеть здесь и присматривать за тобой, пока ты спишь. Я тоже начинаю улыбаться, а затем лениво нащупываю твою руку. — Я тебе это припомню, — говорю я, зевая. — Когда мы состаримся и поседеем, и ты попытаешься притвориться, что всегда интеллектуально превосходил меня, я напомню тебе о том времени, когда ты провел целое утро, наблюдая, как я пускаю слюни на подушку в отеле. — Заранее спасибо, — говоришь ты, начиная рассеянно поглаживать мои костяшки большим пальцем. — Уверен, я буду тебе очень признателен. Я снова улыбаюсь, а затем несколько мгновений героически пытаюсь (совершенно безуспешно) собраться с силами, чтобы проверить телефон. О, блядь, почему у меня никак не получается? В смысле, он же прямо здесь. — Я так устал, — раздраженно говорю я. Бог знает, зачем мне нужно тебе об этом сообщать: не то чтобы это не было очевидно. — Я чувствую себя так, будто был в коме. Твои черты тут же принимают то крайне самодовольное выражение, которое подразумевает, что ты намерен присвоить себе все заслуги за мое нынешнее состояние психического/физического коллапса. Я не могу не ухмыльнуться в ответ, осознавая, что мои пальцы невольно потянулись к следам от трения ошейника. Я тут же вижу, как твой взгляд тоже метнулся к ним, прежде чем ты крепче сжимаешь мою вторую руку. Прикосновение собственническое, но в то же время нежное — своего рода безмолвное напоминание о том, как ты счастлив и благодарен за то, что я был готов сделать это для тебя. — Полагаю, мне следует встать, — добавляю я, снова зевая. Это задумывалось как своего рода самонаставление, однако часть меня явно считает, что мне следует просто отъебаться, учитывая, что в итоге я продолжаю лежать, как пресловутый выброшенный на берег кит. Я как-то видел фотографию такого кита из Массачусетса: грустный, бледный и раздутый, но все же обладающий несколько большим чувством собственного достоинства, чем я сейчас. На этой фотографии — я. Я — кит. Вероятно, вокруг кровати должна расположиться группа активистов Гринпис, поливая меня водой и пытаясь оросить мое дыхало… — О боже, кажется, я схожу с ума, — говорю я. — Скажи мне встать. — Я тебе ничего подобного не скажу, — к этому моменту степень твоего самодовольства вот-вот станет критической: очевидно, как сильно тебе нравится идея быть ответственным за мое нынешнее состояние. — Тебе вовсе не нужно вставать, если только ты того не хочешь. — Но я хочу. — В таком случае я уверен, что ты справишься без моего вмешательства, — ты снова замолкаешь, а затем одариваешь меня особенно кошачьей улыбкой. — К тому же, ты никогда не делаешь то, о чем я прошу. Я бы, несомненно, добился большего успеха, просто приказав тебе остаться в постели. Я фыркаю от смеха, а затем с трудом переворачиваюсь на бок, чтобы прижаться к тебе. Ты такой теплый. Я чувствую жар твоего тела, струящийся сквозь тонкую ткань твоей рубашки — основополагающий и фундаментальный, пульсирующий из самого сердца. — Я просто измотан, — добавляю я непреднамеренно жалостливо. Мне даже не нужно видеть твое лицо, чтобы понять, что самодовольное выражение снова стало термоядерным. — Я не удивлен, — отвечаешь ты. — Ты… потрудился. — Мм-м, я основательно потрудился, — иронично говорю я. Это правда: потрудился на матрасе и едва живой. Так потрудился, что едва могу ходить ровно. — Никогда прежде не слышал, чтобы это так называли, — добавляю я. — Полагаю, можно и так выразиться. — Полагаю, да, — отвечаешь ты более серьезным голосом. — Однако, судя по всему, ты к тому же плохо спал. Ты был очень беспокойным ночью. — О, — говорю я. — Неужели? — Да. Как будто твои сны тебя тревожили. — О, — повторяю я. — Я не осознавал. Если мой голос звучит удивленно, то это потому, что так и есть (я не осознавал). На самом деле, теперь мне почти никогда не снятся кошмары — однако даже если и случается, это едва ли имеет значение, потому что ты разработал целую систему борьбы с ними. У тебя такой чуткий сон, что при первых же признаках ты всегда что-нибудь делаешь, чтобы остановить их: гладишь меня по волосам, бормочешь что-то успокаивающее на иностранном языке, а если это не помогает, то просто будишь меня, прежде чем сон полностью войдет в полную силу. Я всегда задаюсь вопросом, насколько их сокращение связано с твоей заботой, а насколько — просто с чувством большей безопасности и счастья. Вероятно, в основном последнее, хотя вклад первого также нельзя обесценивать. В этом смысле я часто сам просыпаюсь в успокаивающей фазе — именно так я и узнал о твоей системе, — но прошлой ночью даже этого не случилось, так что, думаю, все было не так уж плохо. — Полагаю, это связано с нашим предыдущим обсуждением? — спрашиваешь ты. — С этим общим чувством беспокойства, которое ты испытываешь? Оно преследует тебя даже во сне. — Наверное, — медленно отвечаю я. — В смысле… да, я недоволен сложившейся ситуацией. Тебе это известно. — Известно, и мне неприятно видеть тебя в состоянии такой неопределенности. Это заставляет меня думать, что ситуацию нужно разрешить как можно скорее. — Что именно это значит? — отвечаю я с намеком на резкость. — Ганнибал, хоть раз оставь эту двусмысленность. Если у тебя что-то запланировано, то я хочу, чтобы ты мне сказал. Я говорю очень твердо, хотя, даже задавая этот вопрос, я понимаю, что ты этого не сделаешь. В конце концов, до сих пор ты ни о чем не информировал меня заранее, и нет никаких оснований полагать, что сейчас ты изменишь эту закономерность. Проблема в том, что это твоя версия командной работы: твоя задача — бросить гранату, а моя — «извлечь выгоду» из хаоса, затем перевести дыхание и попытаться осмыслить, что, черт возьми, только что произошло, в то время как ты просто сидишь и поздравляешь себя с такими слаженными совместными действиями. Когда мы будем вместе уже несколько лет ты, возможно, согласишься сбавить обороты (справедливости ради, ты уже начал сбавлять обороты), но еще слишком рано менять твою основную модель поведения. Но ведь еще слишком рано полностью менять и мою — и в этом смысле это еще одно напоминание о моем постоянном вызове: научиться принимать твои самые крайние проявления такими, какие они есть. Я мельком бросаю на тебя взгляд. Я не обязан быть в восторге от этого, но у меня все же достаточно самокритики, чтобы распознать взаимную иронию ситуации: а именно, что это борьба, в которой приходится участвовать и тебе. Ты хочешь, чтобы я был таким же ликующе разрушительным, как и ты, и все же не можешь полностью скрыть разочарование, которое испытываешь каждый раз, когда этого не происходит. Полагаю, это уступки, на которые пришлось пойти нам обоим — каждому по-своему. Я хочу, чтобы ты был более человечным, а ты хочешь, чтобы я был более бесчеловечным, но независимо от того, как это раздражает, мы все равно придем к согласию. Мы простим друг другу эти чудовищные стороны — нашу взаимно нестерпимую моральность и аморальность — потому что это компромисс, на который, как нам кажется, мы должны пойти. Думаю, в этом и заключается любовь, не так ли? Расширить одну точку зрения в такую, которая охватывает и оставляет место для второй. Для этого нужны терпение, мужество и великодушие — иногда мне кажется, что это самое трудное, что мне приходилось делать когда-либо в жизни. Труднее, чем разоблачать твои обманы или исцеляться от твоих нападок: просто попытаться увидеть мир так, как видишь его ты, и признать твою точку зрения. Понять тебя. Отказаться от собственной точки зрения, чтобы любить и жертвовать ради другого… Я знаю, что прежде мы бы начали спорить на эту тему, но теперь я просто смиренно вздыхаю, а затем провожу рукой по твоей спине. — Ты — угроза, — вот и все, что я говорю. — Но это подразумевает, что я представляю опасность, — очень спокойно отвечаешь ты. — Но я — полная противоположность: по крайней мере, в отношении тебя. Это, конечно, лишь подтверждает твою давнюю убежденность в том, что каждое твое дерьмовое действие «ради моего же блага». Крайне заманчиво уличить тебя в этом, но я знаю, что это приведет к той же разрушительной динамике, что была раньше — и даже тогда это ничего не изменит. Я мог бы быть искренне расстроен, а ты бы все равно ничего мне не сказал — и сделал бы это без малейшего угрызения совести, просто потому что считал бы молчание самым элегантным и эффективным планом действий. Честно говоря, когда ты того захочешь, ты можешь быть такой занозой в заднице. Бог знает, как тебе удавалось так долго работать психиатром. Наверняка большинство твоих пациентов дошли до того, что хотели уничтожить тебя, или себя (или, скорее всего, и то, и другое). — Ладно, — говорю я вслух. — Я имею в виду в неформальном смысле, что ты — раздражитель. Как название того комикса, — ты поднимаешь брови в вежливом непонимании, и я осознаю, что не особо облегчаю себе задачу, потому что не могу вспомнить его название. — Ты — досада, — говорю я вместо этого. — Напасть. Вредитель. Знаешь, как собак, бегающих без присмотра в парках, называют общественной угрозой? — Да. — Что ж, — заключаю я с намеком на триумф. — Эти собаки — это ты. — И ты говоришь мне такие слова. — Да, — самодовольно отвечаю я. — Они очень грубые. — Ужасающе. — И все же ты собираешься просто сидеть и терпеть это, не так ли? — Похоже, что так. — О боже, доктор Лектер, — говорю я невинным голосом. — Вы становитесь немного размазней, правда? — По-видимому, — ты преувеличенно вздыхаешь, а затем поднимаешь взгляд к небу, словно средневековый мученик. — Похоже, я страдаю от досадной нехватки силы воли. Я не могу сдержать смешок (несмотря на то, что поощрять твои ужасные каламбуры — это последнее, что мне следовало бы делать), и ты быстро наклоняешься, потираясь лбом о мой. — Какая у тебя очаровательная улыбка, Уилл, — говоришь ты. — Я бы откусил ее прямо с твоего лица. Я снова зеваю, а затем слегка толкаю тебя. — Спасибо, — говорю я. — Хотя, если подумать, я бы, наверное, предпочел, чтобы ты этого не делал. И перестань называть меня прекрасным. Это тупо. — Список запрещенных слов, которыми я не могу тебя называть, становится довольно длинным, — следует небольшая пауза: ты словно приглашаешь меня поздравить себя с достижением нового уровня — официальным превращением в Прекрасного Мальчишеского Мангуста-Шлюху-Землеройку. — Но ты действительно прекрасный, так что же мне делать? — Думаю, тебе следует признать, что ты — доказательство изречения «любовь слепа». — В моем случае от любви было бы больше пользы, если бы она была глуха, — отвечаешь ты совершенно бесстрастно. — Так я был бы избавлен от боли выслушивания, какой ты бестолковый и грубый. — Спасибо, — сухо говорю я. — По крайней мере, это более точное описание, чем «прекрасный». Твои брови снова начинают опускаться. — Ты думаешь, что у меня плохой вкус? — Дело не в этом. — Дело именно в этом. Поэтому, когда я говорю, что ты прекрасен, ты знаешь, что я говорю правду. Это заставляет меня одновременно опровергнуть твои утверждения о глухоте/слепоте, издав неловкое и впечатляюще непривлекательное кряхтение. Тем не менее, я не могу отрицать, что есть нечто невероятно тешащее эго в том, чтобы валяться, как выброшенный на берег кит (с безумной секс-прической), пока кто-то искренне и пространно настаивает на том, насколько я чертовски прекрасен. В этом смысле это также напоминает мне тот случай, когда Фрэнсис Долархайд назвал меня «целеустремленным», а не привлекательным (этот зубастый, самоправедный ублюдок в капюшоне), потому что, если бы в мире существовала хоть какая-то справедливость (которой нет), то он бы сейчас вращался в гробу так быстро, что это изменило бы магнитное поле Земли. По крайней мере, я все же смеюсь последним, учитывая, что можно с уверенностью сказать, что сейчас он выглядит полным дерьмом по любым меркам… В этот момент я осознаю, что моя деменция, похоже, повторяется, а это значит, что лучшее, что я могу сделать, — это принять душ и прочистить голову, прежде чем появится риск, что я проговорю всю эту чушь вслух. Очевидно, что ты уже принял душ, но все равно настаиваешь на том, чтобы присоединиться ко мне — встаешь за моей спиной, чтобы потереть мне спину, а затем, пользуясь моей сонливостью и медлительностью, моешь мои волосы, хотя обычно тебе это делать не позволено. После этого ты следуешь за мной на кухню, а затем прислоняешься к стойке, наблюдая за мной, пока я ковыляю по комнате и пытаюсь сварить кофе. Ты всегда внимателен, но даже по твоим меркам такой уровень испытующего изучения чрезвычайный — и только когда я замечаю, как твой взгляд снова скользит к моему горлу, до меня наконец доходит, что ты все еще страдаешь от переизбытка Чувств после всей этой истории с ошейником. Обычно ты не бываешь так очевиден, и, когда ты начинаешь всматриваться еще внимательнее, невозможно не быть тронутым той эмоциональной искренностью, которую ты проявляешь. Я тебя даже не виню, потому что вчерашняя ночь была поразительной: еще одна иллюстрация того, насколько лучше мы научились предоставлять разрешение преодолевать барьеры друг друга и нежиться во всех скрытых чувствах, что находятся по ту сторону. Мы оба стали более доверчивыми, но при этом готовыми отказаться от большего контроля — просто благодаря пониманию, что другой человек сохранит его для нас, а затем вернет обратно, когда это потребуется. Верно также то, что секс может быть более ярким примером этого — но это не значит, что такого не происходит бесчисленным множеством других способов изо дня в день. Словно прочитав мои мысли, ты бесшумно появляешься позади меня и обнимаешь меня за грудь. Это один из твоих классических приемов засады (без сомнения, очень успешно применявшийся на протяжении многих лет для убийства множества людей), и я улыбаюсь, а затем ласково тыкаю тебя локтем в ребра. В ответ ты еще крепче сжимаешь меня и зарываешься лицом в мои волосы. — Ты был идеален прошлой ночью, — говоришь ты. Я несколько раз неловко прочищаю горло, прежде чем осмыслить свои действия, и приложить сознательное усилие, чтобы просто принять твой комплимент, а не пытаться перевести его в шутку. — Ну, как и ты, — отвечаю я. — Это было невероятно. Всегда бывает. Прежде чем я успеваю закончить, ты уже проводишь пальцем по моему горлу в той неторопливой, чувственной манере, которая гарантированно заставляет меня дрожать. — Ты изысканно чувствителен, — говоришь ты, начиная скользить губами по краю моего уха. — Твое тело научилось так чутко реагировать на меня. Mano meilė. Ты теперь ничего не можешь с собой поделать, правда? Думаю, я с легкостью мог бы довести тебя до оргазма, даже если бы ты этого не хотел. Я снова улыбаюсь, а затем еще раз тыкаю тебя в ребра. — Да, наверное, мог бы, — говорю я. — Но ты же не собираешься, верно? Потому что это было бы грубо. На этот раз издаешь поистине роскошный глубокий вздох, скользишь рукой по моей груди к поясу, задержавшись на несколько мгновений, а затем кончиком пальца опускаешься ниже и легчайшими кругами поглаживаешь мою тазовую кость. — Возвращайся в постель, — говоришь ты. Я издаю смешок, а затем запрокидываю голову тебе на плечо. — Нет, — говорю я. — Я буквально только что встал — и ты видел, какая это была эпопея. — Но посмотри, как хорошо ты справился. Уверен, ты мог бы проявить не меньший героизм и во второй раз. — Нет, не могу, — говорю я. — Я до сих пор не оправился после прошлой ночи. Ты тут же перестаешь гладить мое бедро, медлишь несколько мгновений, прежде чем поцеловать меня в висок. — Почему? — спрашиваешь ты более серьезным голосом. — Я тебе навредил? — Нет, — ласково отвечаю я. — Конечно, нет: вовсе нет. Я просто устал — и у меня нет твоего неестественно высокого либидо. Ты издаешь тихий мычащий звук, хотя невозможно сказать, от облегчения, что я не пострадал, или в честь твоего мутантного сексуального влечения. — Тогда поезжай со мной в Рим, — говоришь ты. — От возвращения в постель к поездке в Рим? — спрашиваю я с очередным смешком. — Это довольно большой шаг вперед. — Я хочу поводить тебя по магазинам. — Что… серьезно? — Я совершенно серьезен. — Но это слишком далеко. — Меньше четырех часов езды. — На машине. Которой у нас нет. — Тогда поедем на такси. — Нет, — твердо говорю я. — Вероятно, дешевле будет купить машину. К тому же, тебя увидят слишком много людей. Я не хочу рисковать. Мой тон, должно быть, ясно дает понять, что я не собираюсь отступать, потому что ты издаешь самый экстравагантный вздох, прежде чем полностью отпустить меня, опираясь на стойку, вытянув перед собой длинные ноги. По выражению твоего лица очевидно, что ты считаешь меня не только невероятно скучным ублюдком, но и полнейшим убийцей веселья (хотя, полагаю, я вполне могу им быть, когда выпадает шанс, учитывая, как ты настаиваешь на убийстве всего остального). Я вытягиваю ногу, а затем слегка толкаю твою ступню своей. — Прости, — говорю я. — Я ценю твое предложение. Но… сейчас просто неподходящее время. — Напротив: сейчас идеальное время. Я хочу доставить тебе удовольствие, и, следовательно мне нужна возможность для этого. — Ты в любом случае делаешь это. Мне не нужно ехать в Рим, чтобы получить удовольствие. — Нет, полагаю, не нужно, — задумчиво отвечаешь ты. — И все же, как же меня вдохновляет желание взять тебя туда. Это действительно весьма любопытно… — ты снова делаешь паузу, медленно оглядывая мое лицо, прежде чем наконец начать улыбаться. — Я хочу, чтобы ты был моим сообщником, — добавляешь ты. — Моим соратником, участвующим во всех моих злодеяниях. И в то же время я хочу, чтобы ты был моим возлюбленным, которому я льщу и поклоняюсь, и ради которого я разоряюсь, покупая красивые, легкомысленные подарки. Сейчас ты сам немного легкомысленный, но за игривым тоном я вижу редкий случай саморазоблачения. Выражаемое тобой противоречие подлинно, потому что, хотя ты действительно хочешь видеть меня окровавленным и запятнанным грехами, моя относительная моральная чистота по-прежнему тебя завораживает — даже несмотря на то, что ты активно пытаешься разрушить ее. Ты упоминал об этом всего несколько недель назад, предаваясь воспоминаниям о том, каким я был при нашей первой встрече: «Ты был таким невинным по сравнению со всеми вокруг, — сказал ты. — Как Агнец из Откровения. Символ мучительного правосудия, карающего злодеев с возмездием, подобным божественному…» И столь многое изменилось с тех пор, но во многом динамика осталась прежней. Ты все еще хочешь быть змеем, который искушает и развращает добро, но сейчас, как и тогда, ты бы не был полностью удовлетворен, если бы преуспел — точно так же, как я никогда не был бы доволен, если бы смог отбелить всю твою тьму. Вспоминая твою вчерашнюю речь, я почти чувствую, как ухмыляюсь. Как будто ты хочешь, чтобы я был одновременно святым и павшим. И Мадонной, и Блудницей: заместителем твоей сестры, и холстом, на котором ты рисуешь все свои самые порочные, разрушительные желания. Полагаю, ты никогда не ожидал найти кого-то, кто мог бы вместить такие противоречия в одном разуме и теле, и я знаю, что именно поэтому тебя так заводит мое подчинение тебе: не потому, что ты заставил меня, а просто потому, что я этого хочу. И секс, опять же, может быть особенно чувственным проявлением этого, но мы оба знаем, что это понятие бесконечно сложнее. В конце концов, я всю свою жизнь был обременен традиционным представлением о добре и зле. Любовь к тебе представляет собой бесконечный процесс переосмысления, и никогда не знать точно, какой стороной упадет моя монета — это всегда будет для тебя источником нескончаемого очарования. В конце концов, я просто поднимаю взгляд и снова улыбаюсь. Не то чтобы тебе нужно было объяснять что-либо из этого — я знаю, что ты понимаешь. И кроме того, я тоже смотрю на тебя с подобной противоречивостью. Я хочу видеть в тебе антагониста, чья глубинная аморальность служит утешением для моей собственной тьмы, но в то же время ты мне нужен как источник комфорта, безопасности и стабильности. Полагаю, так было всегда, не так ли? Именно поэтому я всегда хочу изменить тебя, но в то же время мне жизненно необходимо, чтобы ты оставался прежним. — Ну, все в порядке, — наконец отвечаю я. — Я могу быть и тем, и другим. Ты в ответ тут же улыбаешься, прежде чем отстраниться от стойки и подойти ближе. Словно ты можешь выдержать лишь некоторое время, прежде чем снова почувствуешь потребность прикоснуться ко мне — и я опять улыбаюсь, затем обнимаю тебя за шею обеими руками, прижимаясь лицом к твоему. — Мне не понадобится так уж много времени, чтобы оправиться, — ласково говорю я. — Мы можем пойти в кровать, как только я вернусь. Еще даже не успев договорить, я чувствую, как твоя рука крепче сжимает мое плечо. — Вернешься откуда? — спрашиваешь ты. Я немного отстраняюсь, чтобы посмотреть на тебя, пораженный резкой сменой тона. — Я же тебе говорил, — отвечаю я. — Мне нужно пойти в офис сегодня днем. На этот раз следует еще одна, более продолжительная пауза. «О боже», — несчастно думаю я. Очевидно, как сильно ты разозлился, и хотя, похоже, ты собираешься соблюсти наше соглашение и не спорить об этом, я все же прекрасно понимаю, в каком непривлекательном свете я себя подал. Обычно есть предел моему терпению к твоим требованиям никогда не сосредотачиваться ни на чем, кроме тебя, но на этот раз в том, чтобы отклонить две твои просьбы подряд лишь чтобы сбежать и провести весь день с Джеком, есть что-то особенно неуклюжее и ранящее. — Слушай, прости, — говорю я. — Если ты правда хочешь, чтобы я остался, то я останусь. — Но тогда я расторгну свою часть сделки, — отвечаешь ты. Твой голос звучит отчетливо холодно: не то чтобы рассержено, скорее разочарованно — и это еще хуже. — Если хочешь, уходи. — Но я не хочу, — мрачно говорю я. — В этом-то и есть половина проблемы. Несколько мгновений ты просто смотришь на меня, прежде чем выражение твоего лица начинает смягчаться. — Полагаю, твой дядя Джек снова разглагольствует, — добавляешь ты более нежным голосом. — В чем проблема на этот раз? — Ничего конкретного, — отвечаю я так же недовольно. — Просто не хочу, чтобы он меня проверял. Он всегда начинает тревожиться, если не видел меня лично несколько дней. Как только я это говорю, твои брови начинают хмуриться — неизбежная реакция на то, что Джек позволяет себе проявить ко мне хоть какие-то защитные чувства, в то время как с твоей точки зрения это всецело твоя ответственность. Глядя на это, я невольно снова улыбаюсь, и игриво толкаю тебя в руку. — Ну, и чья это вина? — добавляю я. — Тебе не стоило пытаться убить меня столько раз, правда? Ты в ответ снова вздыхаешь и на несколько мгновений выглядишь так, будто изо всех сил стараешься не закатить глаза. — Ты — маленький ужас, — говоришь ты. — Я думал, я — Землеройка-Шлюха? — Ну, кем бы ты ни был, — отвечаешь ты, снова начиная улыбаться, — ты мой. И я не готов долго делить тебя с Джеком. — Это ненадолго, — говорю я. Я намеренно неверно истолковываю твои слова, но любое обсуждение твоих окончательных планов относительно Джека неизбежно перерастет в ссору (не в последнюю очередь потому, что ты по-прежнему отказываешься их обсуждать), и меньше всего мне хочется разрушить положительный настрой последних нескольких дней еще одним бессмысленным спором. — Я вернусь к ужину. — Так поздно? — спрашиваешь ты. — Кажется непомерным, чтобы просто успокоить Джека. Я тихо вздыхаю и снова кладу руку на твое предплечье. — Но я иду не только ради Джека, — говорю я. — Я сказал Кларисе, что просмотрю с ней некоторые отчеты о вскрытии. Мне инстинктивно неприятно упоминать Кларису, но после разговора на прошлой неделе я знаю, что еще меньше мне нравится идея лгать тебе. Тем не менее, я по-прежнему воздерживаюсь от раскрытия настоящей причины, по которой хочу ее увидеть: а именно, чтобы внимательнее следить за тем, как продвигается дело с подражателем Macellaio. Эта осмотрительность кажется более чем разумной (учитывая, что так уж случилось, что это я), но нет сомнений, что даже намек на беспокойство по этому поводу был бы катастрофическим для безопасности Кларисы. Если ты подумаешь, что она близка к раскрытию истины, то без колебаний устроишь на нее охоту, и всех моих заверений в обратном будет недостаточно, чтобы остановить тебя. Такова твоя природа. Я не могу ее изменить. Все, что я могу сделать, это предотвратить ситуацию, в которой ты почувствуешь необходимость действовать. К счастью, на моем лице не отражается все это смятение, потому что ты снова начинаешь улыбаться, явно довольный моей честностью, а затем целуешь меня на прощание в лоб — защитно, почти отечески, — прежде чем полностью отпустить меня и подойти к столу за своей коробкой-головоломкой. Ты давно не занимался ею, и есть что-то в том, как ты устраиваешься на диване, чтобы поиграть с ней, что я невольно нахожу трогательным. Как ни странно, мне кажется, что это потому, что подобное наглядно демонстрирует, насколько спокойнее я учусь относиться к твоей непостижимости. Раньше ты меня так раздражал, но за последние несколько месяцев я начал смотреть на это иначе: в худшем случае, я могу научиться терпеть, а в лучшем — активно наслаждаться. Потому что я могу: я могу наслаждаться, пытаясь расшифровать тебя. Ты подобен попыткам Черчилля предсказать действия России: загадка, окутанная тайной, внутри головоломки… но, возможно, ключ есть. Я бросаю на тебя быстрый взгляд: насколько сфинксоподобным и непостижимым ты выглядишь, откинувшись на подушки — расслабленный и непринужденный, каким ты никогда не бывал, когда мы только познакомились. У тебя есть ключ? Иногда мне кажется, что да, а временами я не уверен — хотя знаю, что можно смело утверждать, что ты чувствуешь то же самое ко мне. Ты также ищешь мой ключ, и именно неспособность разгадать друг друга до конца заставляет нас возвращаться снова и снова. Словно притянутый силой моего взгляда, ты смотришь мне в глаза. — Я люблю тебя, — выпаливаю я. — И я тебя, — отвечаешь ты необычайно тихим и мягким голосом. — Aš tave labai myliu. Я обожаю тебя, Уилл. Ты для меня все. Твой голос звучит очень искренне, и сила проявляемых тобой эмоций наполняет меня внезапным, настойчивым чувством того, как сильно я не хочу покидать тебя — даже на те несколько часов, что понадобятся, чтобы увидеть Джека. Это та же беспомощная преданность, которая захлестнула меня прошлой ночью, и ее интенсивности почти достаточно, чтобы я испугался, потому что даже сейчас я все еще не привык к такой неистовой зависимости от другого человека. Ты мог мучить и истязать меня сколько угодно, и этого было недостаточно, чтобы заставить меня уйти, но теперь, когда твои побуждения стали положительными, от ее силы у меня перехватывает дыхание. Хотя, возможно, это тоже не совсем правда, ведь у тебя и прежде были положительные мотивы. В конце концов, ты всегда мог заглянуть за ужас и страх и увидеть человека, сидящего на стуле напротив тебя — точно так же, как я всегда мог видеть тебя. Ты видел мои изуродованные, искаженные стороны, но все равно хотел их. Ты всегда считал меня прекрасным. К этому моменту кажется, что существует реальная опасность того, что я могу простоять здесь весь день, и я мысленно грубо встряхиваюсь. «Мне нужно уйти, — твердо говорю я себе. — Вот что значит ответственность. Я должен обеспечить нашу безопасность» С огромным усилием я заставляю себя взять портфель, а затем, наконец, поворачиваюсь и с явной неохотой бормочу: — Мне пора идти. Я наблюдаю, как ты щелкаешь последней гранью коробки-головоломки, а затем снова поднимаешь взгляд и улыбаешься мне. От легкой тени, падающей на твое лицо, твои глаза кажутся мерцающими. — До скорой встречи, — говоришь ты.