Седьмое чувство / The Seventh Sense

За столом напротив меня Клариса переворачивает последнюю страницу отчета, затем тихо вздыхает, отодвигает все в сторону и делает глоток кофе. Свет падает на ее запястье, и я сразу вижу, что на ней новые часы: подделка Gucci, предположительно купленные у одного из многочисленных торговцев, продающих их с прилавков на маленьких темных улочках, извивающихся вокруг Дуомо. Для копии они довольно неплохи, хотя я знаю, что ей никогда бы не пришло в голову притворяться, что они настоящие. Она просто улыбнется и насладится их подлинностью — как сувениром из поездки во Флоренцию — и в этой простой искренности есть что-то такое, что меня невольно трогает. Довольно рыться на солнце в поисках поддельных дизайнерских украшений, зная, что она никогда не сможет позволить себе настоящие… это что-то вроде того, что могла бы сделать Эбигейл? Возможно да, возможно, нет. Трудно сказать. — Мне нравятся твои часы, — выпаливаю я. — О, спасибо, — говорит Клариса. Она, кажется, удивлена, что я их заметил, и бросает на них ироничный взгляд, прежде чем протянуть мне руку для более тщательного осмотра. — Они стоили всего 30 евро. Полнейший хлам, конечно: они, вероятно, развалятся, как только я вернусь домой. Но они мне так понравились, что я не смогла устоять. — Нет, они хорошие, — говорю я. Я на несколько секунд запинаюсь, пытаясь подобрать подходящее прилагательное, чтобы украсить эту жалкую, слабую похвалу. На самом деле это довольно сложно — я никогда толком не знал, что женщинам нравится слышать. — Они… красивые, — наконец добавляю я. Клариса снова улыбается, а затем благодарно кивает. Мне кажется, ей нравится моя по-мужски неуклюжая попытка сделать комплимент, хотя убедительная лесть — это то, в чем я ужасен, и так было всегда. У тебя это получается намного лучше, чем у меня. Если бы ты был здесь, ты бы уже мурлыкал над часами своим дымчатым голосом. «Они изысканны, — сказал бы ты. — В них есть тот самый вневременной шик оригинала». От возникшего в мыслях образа я вздыхаю: меня не было всего несколько часов, но уже начинаю скучать по тебе. Твое отсутствие делает меня беспокойным. Как будто я не могу перестать думать о том, чем ты занимаешься, хотя, полагаю, это тот же старый парадокс, что и всегда: я хочу тебя, и я хотел бы, чтобы ты был здесь, но в то же время я так, так рад, что тебя здесь нет. — Что ж… раз уж речь зашла о времени, — говорит Клариса. Она слегка закатывает глаза, словно морщится от очевидности каламбура (не зная, что я годами выслушивал твои, и теперь едва ли это замечаю), затем снова берет папку с еще одним, более громким вздохом. — Уилл, я очень признательна за твое время. Я никак не ожидала, что последнее совещание затянется так надолго. Ты, должно быть, отчаянно хочешь поскорее вернуться домой. Я пожимаю плечами и ставлю чашку на стол. — Думаю, не больше, чем ты. — Но ты не обязан быть здесь, — говорит Клариса с очередной улыбкой. — Ты делаешь мне одолжение. — Все в порядке, — отвечаю я, надеясь, что это не звучит слишком мученически. — В любом случае, это лучше, чем быть в офисе. В данном случае «это» подразумевает кафе Хантера, где мы сейчас и сидим (и, несомненно, нарушаем несколько законов о защите данных, но это также то, что меня никогда особо не волновало — даже в те времена, когда у меня еще были силы переживать из-за этого). В свою очередь, с тех пор как мы были здесь в последний раз, он, похоже, был занят ремонтом, потому что прежний простор пластика в основном заменили деревом, и зал очень уютно освещен смесью свечей и гирлянд вместо старых люминесцентных ламп. В сочетании с разнообразными фикусами и свисающими папоротниками все выглядит таким укромным, похожим на грот, что я почти ожидаю увидеть мягко ступающего тигра с желтыми глазами, мерцающими среди листьев. Это мило — мне нравится. Думаю, тебе бы тоже понравилось. На самом деле, учитывая, что я ожидал, что сегодняшний день будет крайне мучительным по всем мыслимым параметрам (а также нескольким другим, которые еще предстоит придумать), я вынужден признать, что все в итоге немного лучше, чем я надеялся. Словно прочитав мои мысли, Клариса ставит свою чашку на стол, а затем ловит мой взгляд. — Да, ты, должно быть, был рад уйти оттуда, — говорит она. Я вопросительно поднимаю брови, и она добавляет: — Росси и Бьянки были очень напряжены с тобой. К настоящему времени я уже настолько привык к проницательности Кларисы, что меня не удивляет, что она заметила непрестанные взгляды двух итальянских офицеров (и знает их имена) — хотя это не значит, что я особо рад этому. С другой стороны, чего она не знает, так это того, что сегодня они со мной заговорили. Стоит признать, разговор был недолгим: «Вы здесь впервые за долгое время?», — они практически выплюнули это, словно вопрос был невкусным, — но их враждебный тон говорил о многом, помимо невыразительного смысла слов. — Они работали с Аронне, — вот и все, что я говорю. — Полицейским, которого убили, — боже, зачем я вообще ей это рассказываю? Не то чтобы она этого не знала. — Он меня очень недолюбливал, и, похоже, это передалось им по наследству. Клариса медленно кивает, затем делает еще один глоток кофе. — Почему он тебя недолюбливал? «Потому что почти все так делают», — думаю я с мрачным удовлетворением. Не то чтобы меня это волновало. В конце концов, ты тоже никому не нравишься. — Честно? — спрашиваю я. — Не совсем уверен. Наверное, личностный конфликт. Кажется, я его задел. — Да, итальянская команда определенно негодует, — задумчиво отвечает Клариса. — Они чувствуют, что мы подрываем их авторитет, и легко понять почему. Наше присутствие здесь подразумевает, что они не могут с этим справиться. — Потому что они не могут, — говорю я категорично. — И они должны быть благодарны за это. Обширная компетентность в вопросе серийных убийц — это едва ли желательные знания. Клариса снова кивает, молча переваривая сказанное, прежде чем с присущей ей откровенностью добавить: — Ты не думаешь, что они винят тебя в его смерти? Моя размешивающая кофе рука на мгновение замирает, а затем снова начинает двигаться немного быстрее. — Возможно, — говорю я. — Хотя итальянцы гораздо хуже осведомлены о моем прошлом, чем команда ФБР. Большинство из них, кажется, считают, что приезд Ганнибала — это совпадение, или что он здесь из-за Джека. — Согласна, — говорит Клариса. — Не то чтобы это имело значение. Независимо от причин его возвращения, было бы совершенно неблагоразумно винить тебя в том, что он сделал. — Конечно, — отвечаю я тем же категоричным тоном. — Но их коллега был убит. Благоразумие здесь ни при чем. О боже, теперь мне так скучно… все эти бесконечные банальности. Благоразумие здесь ни при чем. Это могло бы быть названием пьесы XIX века: хрупкая социальная комедия, где все сидят, пьют чай и обмениваются въедливыми шпильками, прежде чем внезапно пожениться в последнем акте. Хотя, честно говоря, Аронне казался настолько непопулярным, что трудно представить, что кто-то настолько переживает из-за его смерти, чтобы обвинять меня в том, что я стал приманкой, завлекшей тебя обратно во Флоренцию. Такие упреки исходят из эмоциональной привязанности, а что бы ни происходило между ними двумя, похоже, это подпитывается гораздо более холодным и рациональным мотивом. — Ну, в любом случае… — говорю я, внезапно решив, что мне надоело об этом говорить. — У тебя есть еще какие-нибудь вопросы о подражателе? — Да, вроде того, — отвечает Клариса. — Или, по крайней мере, о мистере Алессандри, — она медлит, а затем слегка неприязненно морщится. — Я узнаю о его прошлом больше: гораздо больше. И, слушай, Уилл, я знаю, что не должна так говорить… но, похоже, карма наконец-то настигла его. — О? — спрашиваю я нарочито небрежно. — Почему? — Потому что он был ужасным человеком, — прямо говорит Клариса. — За кулисами шла масштабная операция по вымогательству: почти на уровне стороннего бизнеса. Насколько я понимаю, он был обыкновенным Чарльзом Милвертоном. — Кем? Клариса слегка улыбается. — Извини. Наверное, это довольно неясная отсылка. Я тоже улыбаюсь, а затем качаю головой. — Нет, все в порядке, — отвечаю я. — Кажется, теперь я вспомнил. Шерлок Холмс, верно? — Верно, — говорит Клариса. — Я никогда не читала книги, но мой отец был полицейским, и он обожал старые телеэкранизации. Помню, как мы смотрели их каждое воскресенье… На несколько мгновений она замолкает, и на ее лице мимолетно появляется выражение искренней печали, которое тут же исчезает. — Милвертон был профессиональным шантажистом, — продолжает она. — И в целом отталкивающей личностью. И тем не менее, Маттео Алессандри мог бы составить ему серьезную конкуренцию. Большая часть файлов пропала из его сейфа, так что мы, вероятно, никогда не узнаем масштабов его деятельности. Но из того, что мне удалось собрать воедино, похоже, что у него была операция, длившаяся как минимум шесть лет. Деньги. Секс. Это просто не укладывается в голове: сколько жизней он, должно быть, разрушил… — она замолкает и задумчиво качает головой. — «Конец Чарльза Огастеса Милвертона»: так называется эта история. Ты знаешь, чем она заканчивается? — Нет. — Он умирает, — отвечает Клариса мрачным голосом. — Но дело в том, что его смерть считается праведной. Его убивает леди Хаксли, жена одной из его жертв, но Холмс и Ватсон не вмешиваются. Они просто стоят и позволяют этому случиться. А после Ватсон говорит: «Это было не наше дело: справедливость восторжествовала над злодеем». — Да, — весомо говорю я. — Думаю, в те времена все было намного проще. — Думаю, да, — отвечает Клариса после очередной паузы. — Слушай, я не говорю, что он не заслуживает того, чтобы его убийца был привлечен к ответственности — я определенно этого не утверждаю. Это моя работа, и я рада ее выполнять. Но… — Но трудно сильно ему сочувствовать? — Именно, — она оглядывается, затем слегка понижает голос, несмотря на то что поблизости нет никого, кто мог бы подслушать. — Если кто-то и заслужил такого конца, то это, вероятно, был он. Но это все усложняет, не так ли? Последние несколько минут я ждал, что она это скажет, но теперь, когда момент настал, на удивление трудно испытывать из-за этого сильную тревогу. Первая мысль, которая приходит мне в голову, — это как бы тебе понравилось добавить «Леди Хаксли» к существующему списку моих ужасных прозвищ, прежде чем решить, что ради точности оно должно звучать как «Леди Лектер». После чего мне хочется просто схватиться за голову, потому что… о боже. Я словно немного схожу с ума: все это смертельно серьезно, и сейчас, когда это больше всего нужно, мне сложно найти в себе силы беспокоиться по этому поводу. Полагаю, это еще один признак твоего влияния, потому что ты почти никогда не действуешь импульсивно. Ты просто наблюдаешь и ждешь, бесконечно хитрый и терпеливый, а затем, когда приходит время, хладнокровно выбираешь верный курс действий. Ты не паникуешь и не теряешь самообладания — твои действия не исходят из страха. Ты просто… ждешь. Я совершенно спокойно беру кусочек таралли, и задумчиво, медитативно жую его, словно созерцая Безмятежную Долину Моего Похуизма. — Да, не исключено, — говорю я. — Это, безусловно, выявляет другой мотив. — Конечно, в той истории Милвертона застрелили, — добавляет Клариса. — И это именно то, чего можно было бы ожидать в подобном деле — нечто быстрое и простое. Только вот этого не произошло. — Нет, — говорю я. — Не произошло. — Когда я впервые упомянула подражателя, то предположила, что это случайный преступник, — она мгновение колеблется, затем указывает на стопку папок, и черты ее лица мимолетно искажаются в очередной нахмуренности. — Но теперь я уже не так уверена: детали слишком точны. Если я права, и это действительно был не Il Macellaio, то убийце потребовались бы специфические знания, чтобы сделать все настолько подобным — не те, которыми может обладать обычная жертва шантажа. Я не знаю, Уилл. Словно это либо кто-то со значительными познаниями о насильственных преступлениях, либо кто-то хорошо осведомленный о Il Macellaio. Возможно, даже кто-то из оперативной группы, — она иронично смеется, затем встречается со мной взглядом. — А теперь скажи мне, я сошла с ума? — Я не думаю, что ты сошла с ума, — сказал я тем же спокойным тоном. — Но я не могу пойти и высказать это предположение мистеру Кроуфорду. — Ну, ты не можешь и не сказать ему, — я медлю, затем еще один глоток кофе. Могу представить, как я, должно быть, выгляжу: такой же отстраненной и бесстрастной, как и ты. — Это возможная зацепка. Ты же знаешь, что не можешь промолчать об этом. — Да, знаю. У меня завтра встреча с ним — тогда я и собиралась сообщить ему об этом. — Тогда просто обрисуй факты, — отрывисто говорю я. — Тебе не нужно размышлять, что они могут означать — по крайней мере, на данном этапе. Подразумеваемые последствия очевидны. Если он посчитает это обоснованным направлением расследования, он скажет тебе об этом. — Наверное, — она ловит мой взгляд, затем снова улыбается, на этот раз несколько смущенно. — Извини, я знаю, что слишком много думаю. Я просто хочу, чтобы он воспринимал меня всерьез. — Поверь мне, — говорю я более мягким голосом. — Он воспринимает тебя всерьез. Клариса открывает рот, чтобы ответить, но тут же закрывает его, заметив, что Хантер надвигается на нас с подносом капучино и бомболоне. Он широко улыбается, нетерпеливый и запыхавшийся, и, глядя на него, я внезапно чувствую острый укол раздражения. Боже, как странно вспоминать те дни, когда я видел в нем символ упущенных возможностей: воплощение всех дружеских отношений, которые я и не надеялся обрести. Хотя, опять же, может быть, и нет? Может быть, это совсем не странно. В конце концов, это не так уж сильно отличается от того, с какой готовностью я отказался от своей отдельной спальни или американских сувениров… просто осознание того, что ничего из этого я уже не хочу — как только я научился принимать то, насколько сильно я хочу тебя. — Спасибо, — говорю я. Я намеренно говорю максимально вежливо, чрезмерно компенсируя раздражение, которое изо всех сил пытаюсь скрыть. — Но мы это не заказывали. — Знаю, — говорит Хантер. — Они за счет заведения. Эй, чувак, слушай, извини, что прерываю, но… — он ставит поднос на стол, затем переминается с ноги на ногу, словно больше не может сдерживаться. Его голос понизился, став почти театрально взволнованным. — Ты Уилл Грэм, да? «О, блядь», — мрачно думаю я. На самом деле, мой первый инстинкт — сказать «нет», но уверенность, с которой он спрашивает, подразумевает, что на самом деле это вовсе не вопрос: он уже точно знает, кто я, и это просто мой шанс подтвердить это. Кроме того, едва ли я могу отрицать собственное существование, когда Клариса сидит прямо здесь. В конце концов я просто киваю — отрывисто и слегка раздраженно, словно не могу поверить, что он достает меня из-за чего-то столь очевидного. — Я так и знал, — говорит Хантер. — Чувак, ты же по всему интернету! Поверить не могу, что ты так долго сюда заходил и ни разу не сказал. — С чего бы мне говорить? — приходится приложить чрезвычайные усилия, чтобы не огрызнуться, но каким-то образом мне это все же удается. — Это не особо интересно. — Приятель, ты слишком скромный. Это очень интересно, — он снова улыбается, разводя руками, словно приглашая нас оценить, насколько это чертовски интересно. — Сколько раз я говорил о романах о Кейдже, а у меня тут был настоящий агент ФБР! К этому моменту его голос звучит так, будто он готов взорваться — бог знает, что бы он сказал, если бы знал, что сейчас у него их двое. — На самом деле, я больше не агент, — говорю я. — И я не могу обсуждать ни одно из дел, над которыми работал. Лицо Хантера тут же омрачается (подтверждая не только его разочарование, но и то, что я, похоже, по сути своей не способен не вести себя как полнейший мудак, когда представляется такая возможность). — О, чувак, как жаль, — говорит он. — Серьезно, мне столь о многом нужно спросить тебя. О боже, он собирается упомянуть тебя, да? Я это прямо чувствую. Он уже понижает голос, принимая тот драматичный, слегка благоговейный тон, который так часто бывает у людей, когда упоминается твое имя. Даже Джек иногда так делает. Даже Клариса. И все это в отношении той версии тебя, о которой я едва могу говорить, потому что (если называть вещи своими именами) меня это охуеть как выводит из себя. Это версия тебя, которая реальна так же, как и Роберт, в том смысле, что лишь внимание других людей вдыхает в него жизнь… только в этом случае его присутствие болезненно и пугающе, просто потому что он не ты. Я больше не хочу, чтобы он существовал, и каждый раз, когда кто-то говорит о нем с таким почтением, это мгновенно воскрешает его и все те ужасные вещи, которые он со мной сделал. Возможно, кое-что из этого отражается на моем лице, потому что Хантер повторяет то же неловкое шаркающее движение, прежде чем наклониться и забрать поднос. — Слушай, я оставлю вас в покое, — говорит он. — Извините, что прерываю. Но, эй, чувак… о чем бы ты ни мог поговорить — ну, просто заходи как-нибудь. Столько кофе, сколько пожелаешь. За счет заведения. — Конечно, — говорю я сквозь стиснутые зубы. — Так я и сделаю. Хантер благодарно улыбается, затем снова кивает, прежде чем наконец вернуться за стойку, где ему и место. Я смотрю, как он уходит, слегка прищурив глаза, а Клариса переводит взгляд с меня на него, затем тянется за одним из бомболоне — предположительно, скорее из вежливости, учитывая, что она украдкой заворачивает его в салфетку, а не съедает. — Ну, это было неожиданно, — говорит она. — У тебя тут настоящий фанат. — У меня и раньше были фанаты, — сухо отвечаю я. — Почему-то ничего хорошего из этого не вышло. Клариса бросает на меня быстрый сочувственный взгляд. Она, похоже, не склонна развивать эту тему, хотя, полагаю, ей это и не нужно. Она наверняка уже слышала обо всем этом — скорее всего, не один раз и с разных точек зрения. Тем не менее, хотя ситуации, признаться, не одинаковые, нельзя отрицать, что вся эта сцена с Хантером все равно оставила очень неуютное ощущение. Узнавание — это то, чего я всячески старался избежать, и то, что меня вот так лишили анонимности, вызывает у меня настороженность и негодование: как у пресловутой улитки, вытащенной из раковины. По крайней мере, у меня хватило рассудительности никогда не приходить сюда с тобой, хотя даже это утешает не так, как должно бы. Боже, нам действительно нужно покинуть это место, не так ли? Кажется, будто оно почти проклято, когда дело касается нас. Мне нужно еще раз поговорить с тобой об этом… мне нужно найти способ заставить тебя передумать. Клариса напротив меня берет в руки дело Маттео. Когда она переворачивает страницу, я мельком вижу его фотографию, и на несколько мгновений мне кажется, что я снова слышу этот елейный голос; вижу, как его взгляд ползает по моему лицу. «Я хочу добавить тебя в свою коллекцию». Правда в том, что он оказался злодеем из детективного романа, но, конечно, я не знал об этом, когда планировал свое место преступления и брал свой блестящий маленький нож. С моей точки зрения, единственный его проступок заключался в том, что он представлял угрозу твоей безопасности — и хотя его поведение дало мне моральную лазейку, нет сомнений, что я бы убил его в любом случае, если бы пришлось. Ведь так и было бы, правда? Я бы сделал это ради тебя. — У меня остался последний вопрос по поводу результатов вскрытия, — говорит Клариса. Она поднимает взгляд, затем слегка запинается, очевидно, заметив выражение моего лица. — Если ты не возражаешь? «Блядь, я так устал, — беспомощно думаю я. — Я так устал от всего этого». Затем, с огромным усилием, я заставляю свое лицо принять подобие нейтрального выражения; придаю своему тону подобие спокойствия. — Конечно, — слышу я свой голос. — Совершенно не возражаю.

***

К тому времени, как мы наконец выходим из кафе, уже темнеет. Луна над головой светит очень ярко — острый срез серебра, окутанный туманной завесой облаков. Прежняя жара сменилась гнетущей, липкой прохладой, и Клариса вздрагивает, затем засовывает руки чуть глубже в карманы. — Мне нужно такси, — говорит она. — Ты не мог бы вызвать? Извини, но у меня разрядился телефон. — В это время тебе придется ждать его целую вечность, — мой собственный голос для меня же звучит поразительно — настолько же устало, насколько я себя и чувствую. — Где твой отель? — Виа делле Терме. — Это всего в нескольких кварталах — быстрее будет дойти пешком. Клариса согласно кивает, а затем колеблется, увидев, что я тоже разворачиваюсь. — Спасибо, но тебе не обязательно провожать меня обратно, — говорит она. — На самом деле, я бы предпочла, чтобы ты этого не делал. Я не хочу тебя беспокоить. — В городе двое серийных убийц, — мрачно говорю я. — Я провожу тебя. Клариса снова колеблется, поскольку неоспоримая правда борется с нежеланием доставлять мне неудобства. Морщинка между бровями также указывает на чувство гордости, утверждающее, что она не нуждается в сопровождении и может позаботиться о себе сама — хотя в конечном итоге, по-видимому, побеждает именно осторожность. — Ну хорошо, спасибо, — говорит она. — Я ценю это. Следующие напитки за мой счет. — Тебе не обязательно это делать. — Я знаю, — говорит Клариса. — Но тогда и тебе не обязательно это делать. Я иронично улыбаюсь, затем делаю несколько шагов в сторону, пока у нее не появляется достаточно места, чтобы обойти меня, и мы оба не оказываемся лицом в нужном направлении. После этого следующие несколько минут проходят в приятном, дружеском молчании, за что я признателен, и это то качество, что я всегда в ней ценил. В отличие от большинства людей, она не чувствует необходимости громоздить череду бессмысленных замечаний, довольствуясь установившейся тишиной, создающей ощущение покоя, а не неловкости. Справедливости ради, Джек тоже неплохо справляется с этим, но лучше всех, конечно же, ты. — Ты впечатляюще хорошо знаешь город, — наконец говорит Клариса. Я тихо хмыкаю, предлагая ей объяснить, и она добавляет: — Ты точно знал, где находится отель. — А, это, да, — говорю я. — Думаю, я живу здесь уже достаточно давно, и просто улавливаю на ходу. И я много гуляю с Робертом. Ему здесь очень нравится — он мог бы весь день просто осматривать окрестности. Конечно, я прекрасно знаю, что мог бы ограничиться первой частью. Не было никакой необходимости упоминать «Роберта». Но я ничего не могу с этим поделать, потому что к этому моменту я почти зависим: это словно жаждущее безотлагательное желание найти кого-нибудь (кого угодно), кто мог бы стать слушателем для моей потребности в признании наших отношений. В моих мыслях Роберт превратился в твоего доброжелательного близнеца — твой человеческий костюм, который выступает в роли очищенной, социально приемлемой версии — хотя, конечно, сходство лишь поверхностное, потому что всегда был только один, не так ли? Только ты. Тот факт, что мы якобы познакомились в колледже, означает, что он моложе тебя, поэтому я представляю его с чуть более длинными волосами, чуть менее формальной одеждой и с той пылкой, слегка невротической интенсивностью художника, которым он притворяется. Он из тех людей, которые всегда оставляют на чай ровно 15% от счета, извиняются чаще, чем ты, меньше пристально смотрят, больше улыбаются и искренне волнуются о том, что о них думают окружающие. У него твой гипнотический взгляд, острые скулы и тот же дымчатый голос — хотя он никогда не стал бы использовать его, чтобы прошептать твою элегантную ложь или мрачные загадочные истины. И если бы я встретил его в реальной жизни, я знаю, что он наскучил бы мне через неделю, но вместо этого я могу просто улыбнуться ему, а затем встретиться с ним взглядом, потому что мы оба знаем, что под всем этим скрываешься ты. — Как дела у Роберта? — спрашивает Клариса — именно так, как я и надеялся. — С ним все в порядке, — отвечаю я, намеренно небрежно. Затем я добавляю, что он «держится» (потому что «держаться» — это именно то, что сделал бы Роберт), прежде чем позволить тебе немного проявиться и заключить: — Он крепкий орешек. Он справляется. — Хорошо, — говорит Клариса. — Он, должно быть, беспокоится о тебе, — поскольку это слишком очевидно, чтобы требовался ответ, она не ждет его, а просто добавляет: — Ты рассчитываешь скоро его увидеть? — Надеюсь. — Хорошо, — повторяет Клариса. — Я тоже надеюсь. Я знаю, что говорила это раньше, Уилл, но ты всегда выглядишь таким счастливым, когда говоришь о нем. Все выражение твоего лица меняется, твой голос — все. Тебе повезло иметь такого поддерживающего партнера. Большинство людей всю жизнь ищут подобную связь. — Да, — тихо отвечаю я. — Я искал всю свою жизнь. Я говорю это очень искренне, хотя знаю, что это не совсем правда, потому что я не искал. В конце концов, с чего бы мне это делать? Зачем тратить время на поиски того, в чье существование я не верю? Это было бы все равно что охотиться на единорогов или испанское золото: мифический, недостижимый предмет, о котором интересно думать, но которым совершенно невозможно завладеть. Понятие такой связи для меня существовало лишь на картинах или в рассказах. Оно никогда не было живым существом с прекрасным угловатым лицом и темным, замысловатым разумом; чем-то теплым и дышащим, чего можно было бы коснуться, обнять и заняться любовью. Такого, как ты, невозможно было представить, даже для человека с настолько богатым воображением, каким, предположительно, обладаю я. Ты превзошел все ожидания. Даже сейчас я часто смотрю на тебя и едва верю, что ты реален. Но, конечно, я никак не могу это объяснить, поэтому в конце концов просто нескладно добавляю: — Ты права. Мне действительно повезло. — Ну, как и ему, — отвечает Клариса. — На самом деле, я беру свои слова обратно, потому что это не просто удача. Судя по тому, что ты описал, для того чтобы все получилось, потребовалось много усилий и открытости с твоей стороны. Он кажется очень особенным, Уилл, но и ты тоже — и ты заслуживаешь того, кто достаточно хорош, чтобы быть с тобой. Это, пожалуй, самое личное наблюдение, которым она когда-либо делилась со мной, и я не могу не быть немного удивлен им. На самом деле, возможно, она чувствует то же самое, потому что тут же снова замолкает — хотя даже сейчас тишина столь же спокойная и комфортная, как и прежде. «Ого, я же совсем не планировала это говорить», — возможно, думает она, но я знаю, что она не будет тратить время на то, чтобы смущаться. Она просто слишком искренна и честна, и в каком-то смысле грустно думать о том, что еще несколько лет в отделе бихевиористики ожесточат ее до такой резкости и цинизма, что она никогда и не подумает о подобном откровении. В правоохранительных органах нет места романтизму: я помню, как однажды ты рассуждал об этом. «Романтизм превозносит индивидуальность, — сказал ты. — Изобретательную, импульсивную, одаренную воображением, вдохновенную и выразительную, — ты замолчал, на твоем лице мелькнула улыбка, когда ты медленно провел пальцем по моему лбу. — Силу личности». Луна над головой все еще выглядит туманной, небо испещрено звездами, твердыми и кремнистыми, как осколки льда. Едва ли я видел такое небо в американских городах: загрязнение воздуха слишком велико. Я также никогда не видел настолько тихого американского города, хотя у этой разницы есть еще более уродливое объяснение, потому что это город, не привыкший к насильственной смерти. Люди сейчас напуганы: конечно, никто не хочет выходить на улицу после наступления темноты. В конце концов, сейчас на свободе не один убийца, а два. Один — опрометчивый, импульсивный новичок, а другой, обладающий почти легендарным, мифическим статусом, приехал из-за моря, чтобы охотиться здесь. — Как же жаль видеть его в таком виде, — говорит Клариса, словно читая мои мысли. Она делает торжественную паузу, затем жестом указывает вперед, предлагая мне посочувствовать тому, как все здесь уныло и пустынно. — Я бы предположила, что обычно здесь было бы много людей. Как только она заканчивает говорить, одинокий порыв ветра сдувает жестяную банку по брусчатке; металлический лязг преувеличенно громкий на этой в остальном тихой улице, и мы оба одновременно вздрагиваем от внезапного шума. — Может быть, здесь не так, — устало говорю я. — Но в центре города определенно было бы больше народу. — Все так напуганы, да? Думаю, экономика сильно пострадает от потери туристов. — Конечно. — Не то чтобы я их винила, — добавляет Клариса. — Наверное, просто интересно, как люди оценивают риск. Вероятность того, что что-то пойдет не так, выше при посадке в самолет — и еще выше, если ехать на такси из аэропорта. Мы всегда так избирательны в том, где видим угрозы. — Верно, — отвечаю я тем же усталым голосом. — Но, думаю, нам приходится быть такими. Иначе жизнь была бы невыносимой. — Я знаю. Просто вероятность столкнуться с кем-либо из них бесконечно мала, и все же люди держатся подальше. Особенно в случае с доктором Лектером. Судя по тому, что я читала, он едва ли выбрал бы целью случайного туриста. — Нет, — соглашаюсь я. — Это не в его стиле. В этом смысле я бы гораздо больше беспокоился из-за Il Macellaio. Клариса откашливается, словно собираясь ответить, но на этот раз я так и не узнаю, что она хотела сказать. Вероятно, что-то о том, насколько выше вероятность для туристов; или, возможно, что они могут беспокоиться об Il Macellaio, но мы с Джеком должны беспокоиться о тебе. Или, может быть, это было сочетание того и другого — или, может быть, ничего из этого — но в конце концов все, что происходит, это то, что ее дыхание сбивается, а затем резко прерывается вдохом. Как будто она испытывает физическую боль, и я тут же резко оборачиваюсь, открывая рот, чтобы спросить, все ли с ней в порядке, хотя очевидно, что это вовсе не так. На самом деле, она даже не повернулась ко мне — она просто смотрит прямо перед собой с застывшим выражением лица и слишком широко распахнутыми глазами. Давно, очень давно я не видел никого в таком виде, и это настолько драматично, что почти могло бы быть иллюстрацией: ты выглядишь так, будто увидела призрака. Инстинктивно я тоже оборачиваюсь, но сначала вижу лишь тени. Ничего, кроме двух темных очертаний — моего и ее, тянущихся по брусчатке, словно разлитые чернила, а затем наконец сливающихся воедино, образуя третий силуэт, полностью проявляющийся перед нами. И вот тогда я понимаю. Шок от этого осознания настолько силен, что у меня перехватывает дыхание, но даже думая об этом, я осознаю, что это не совсем правда. Может, я уже знал. Может, я догадывался? Думаю, да… думаю, я просто не хотел это признавать. Дело в том, что на этот раз ты зашел слишком далеко — даже для тебя это слишком. Полагаю, ты тоже это понимаешь — разница лишь в том, что тебе все равно. И вот я здесь, думаю обо всем этом, и ничто из этого не имеет значения, потому что ты все равно здесь. Стоишь в лунном свете, словно это твой личный прожектор — ошеломляющий и пугающий в своем длинном темном пальто и с мерцающими глазами. Просто стоишь там, наблюдаешь… наблюдаешь и ждешь, пока не настает момент, когда ты решаешь, что ждал достаточно долго, и наконец делаешь медленный шаг прямо к нам.