Седьмое чувство / The Seventh Sense

В следующие несколько мгновений царит лишь тишина: мрачный, монотонный отрезок пустоты, когда никто не двигается и не говорит, и все мы просто стоим в молчании, наблюдая друг за другом. В этом смысле тишина невероятно обманчива, потому что, несмотря на нее, в наличие все же богатый спектр реакций — все они столь же разнообразны, сколь и всецело предсказуемы. Моя собственная — это смесь шока и негодования, тогда как твоя — это наслаждение в сочетании с определенным любопытством, но, думаю, наиболее остро я ощущаю реакцию Кларисы. В конце концов, она единственная из нас, кто не понимает, что происходит, и легко представить, насколько она, должно быть, испугана. Тем не менее, воображение — это также все, на что я могу опираться, потому что, что бы она ни чувствовала на самом деле, выявляет она чрезвычайно мало. Это, конечно, неудивительно. Агенты ФБР обучены терпеть экстремальный стресс, и, наблюдая за ней, я почти вижу, как она применяет теорию на практике: изо всех сил пытается замедлить дыхание, возможно, прибегая к визуализации или техникам концентрации внимания. Тем не менее, я все же понимаю, что она напугана. Даже в ужасе — потому что, конечно же, так и есть. С чего бы ей не быть напуганной? Она храбрая, а не глупая. Может быть, она вспоминает все те фотографии с мест преступлений, которые ей, должно быть, показывали в Куантико? Или, опять же, может, и нет. Может быть, наоборот: может быть, она вообще не смеет о них думать? Не то чтобы я ее винил. В ярком свете аудитории они всегда больше походили на абстрактное искусство, чем на реальное человеческое существо. Но ведь они были настоящими, верно? Гротескные раны, бурлившие и переполнявшиеся пеной, кровью и брызгами алого… суровое, глубинное напоминание о том, на что именно ты способен. Ты до сих пор не заговорил, и по мере того, как затягивается молчание, мне наконец приходит в голову, что ты, возможно, ждешь, пока я его нарушу. Так вот оно что? Ты этого хотел? Устроить из этого некую извращенную проверку на верность, чтобы посмотреть, готов ли я публично притязать на тебя? Честно говоря, трудно сказать наверняка. Ты можешь быть таким переменчивым: возможно, тебя привлечет театральность жеста, а возможно, ты не захочешь подвергать меня этому — но в любом случае можешь идти прямиком на хуй, потому что ты создал эту ситуацию, не посоветовавшись со мной, и теперь можешь разбираться с этим, черт возьми, сам. Как ты сказал несколько недель назад? «Что произойдет дальше, зависит от твоего выбора, а не от моего. Уилл, это ты автор этой конкретной истории — я передаю перо тебе». Возможно, это твоя версия того же самого — силовой ход в стиле «выбери-свое-приключение», чтобы посмотреть, что я сделаю, — но сейчас мне трудно слишком сильно беспокоиться из-за этого, потому что это игра, для которой я слишком расстроен и зол. Тем не менее, негодование все же лишь поверхностное, потому что, если придет время, я знаю, что не отвергну тебя. Если придется, я проигнорирую свой собственный стыд и ужас Кларисы и обниму тебя перед ней: это будет совершенно сокрушительно, но я знаю, что все равно сделаю это, хотя угроза разоблачения уже заставляет мое сердце биться чаще, а дыхание прерываться. «Мне жаль, — говорю я ей мысленно. — Мне так жаль». Не то чтобы имело особое значение, сожалею я или нет. Мое раскаяние бессмысленно, потому что нет сомнений, что я все равно выберу тебя. Я не позволю тебе навредить ей, но я также не встану на ее сторону; и единственная уступка, на которую я готов пойти, — это то, что я отказываюсь облегчать тебе задачу. Боже, ты так пристально смотришь на меня, правда? Сперва твое внимание было сосредоточено на Кларисе, но, похоже, ты уже потерял к ней интерес, потому что твой взгляд снова скользнул ко мне и на этот раз не отрывается. Очевидно, Клариса также это заметила (и тут же предположила худшее), потому что она быстро перемещается и встает чуть впереди меня в явной попытке защитить. Конечно, если бы ситуация была такой, какой она ее считает, этот жест был бы трагически тщетным; вот только она не знает — и поэтому невозможно не заметить ее действие и не быть тронутым им. «Я тебя прикрою, — вот что она говорит. — Ты можешь рассчитывать на меня, если понадобится». В конце концов, нет сомнений, что она могла бы просто убежать, если бы захотела: с ее точки зрения, она тебя не интересует, и ты здесь именно из-за меня. Она могла бы позволить мне принять на себя всю силу возможного нападения, зная, что я физически сильнее ее и гораздо лучше могу дать отпор. Но она этого не делает: она остается и поддерживает меня, просто потому что это правильно. Ее инстинкт — защищать невинных, даже если они, подобно мне, глубоко виновны, и если бы ситуация была такой, какой она ее считает, я бы, повинуясь столь же сильному инстинкту, положил руку ей на плечо, чтобы оттащить назад. Проблема в том, что я не хочу прикасаться к ней на твоих глазах. Не имеет значения, насколько случайным или мимолетным будет контакт, тебе это все равно не понравится, а сейчас кажется невероятно важным не давать тебе еще больше поводов негодовать на нее, чем у тебя уже есть. В итоге я просто сам двигаюсь вперед в подобие барьера, все еще сохраняя то же упрямое молчание — и тут же чувствую, как Клариса снова перемещается, начиная опускать руку к карману. В этот момент моя основная мысль — слава богу и спасибо нахуй, что мы больше не в Штатах и нам не разрешено носить оружие. Могу лишь предположить, что шок от ситуации заставил ее на мгновение забыть, что ее телефон разряжен, но, хотя движение невероятно неуловимо, твой взгляд все равно устремляется прямо на ее пальто. Полагаю, ты думаешь о том же, потому что делаешь внезапный шаг вперед и говоришь: — Я был бы признателен, если бы вы держали руки там, где я могу их видеть. При звуке твоего голоса Клариса резко вздрагивает. Полагаю, она никогда раньше не слышала, как ты говоришь, да? В лучшем случае она могла наткнуться на старые новостные материалы или записи допросов, но даже это не было бы достаточной подготовкой к настоящему звучанию. Запись не может в полной мере передать отрывистую характерность твоего акцента, низкий, дымчатый регистр, или ту ритмичность и одновременно неопределенную угрозу: мурлыканье тигра, рокочущее на струнах виолончели. В этом смысле ты также не упоминаешь какие-либо последствия неповиновения, но, конечно, в этом и нет необходимости — подразумеваемый намек и так понятен, а остальное сделает ее воображение — и она быстро вытягивает руки перед собой: обе ладони раскрыты в очевидном жесте уступчивости. Это эффективная попытка деэскалации, и, чтобы подыграть, я, наверное, должен сделать то же самое… только я ни за что не буду стоять здесь перед тобой с поднятыми руками, поэтому в конце концов просто позволяю им бесполезно болтаться по бокам в качестве некоего бестолкового компромисса. В то же время я пытаюсь взглянуть на нее, чтобы успокоить, но к этому моменту она уже даже не смотрит на меня: она смотрит прямо на тебя. По углу направленности ее взгляда мне кажется, что она смотрит на твои руки, но я понимаю это желание, потому что помню, как когда-то сам был ими очарован. Твои руки поразительны. В том, как они сочетают силу и ширину костей с определенной гибкой элегантностью. Руки художника или музыканта. Руки хирурга. И это с простым знанием, что они сделали и на что способны… знанием, что они могут сделать с любым, кто окажется в пределах их досягаемости. Словно прочитав мои мысли, ты слегка улыбаешься, затем делаешь еще один медленный шаг вперед, снова переводя взгляд с Кларисы на меня. — Здравствуй, Уилл, — говоришь ты. Это всего два слова — лишь три слога — но они все равно значимы, потому что это самый явный сигнал, который ты подавал до сих пор, проясняя что не хочешь раскрывать наши настоящие отношения (по крайней мере… пока не хочешь). В любом случае, показательность все же очевидна, потому что обычно ты говоришь со мной теплым, ласковым тоном, в то время как сейчас он отчетливо холодный и отстраненный: тот тон, каким бы ты говорил, если бы мы действительно воссоединились после долгой и горькой разлуки. Это подтверждает, что, что бы ты ни планировал, ты предпочитаешь поддержать обман еще немного — и хотя это может наполнить меня обычной всепоглощающей смесью вины и облегчения, я все же знаю, что более чем готов с этим согласиться. О боже, я всегда хотел и того, и другого, не так ли? Я хочу быть рядом с тобой, но при этом чтобы Клариса сохранила веру в меня; позволить миру узнать о нас, и в то же время каким-то образом сохранить свою репутацию невредимой. Я твой Агнец из Откровения, но и твой Великий Красный Дракон… так сильно желающий быть хорошим, но так глубоко нуждающийся в том, чтобы быть плохим. Ты сам говорил об этом несколько месяцев назад, верно? Я помню это: как ты цитировал мне Гете своим тлеющим голосом. «Две души живут в больной груди моей, — сказал ты. — Друг другу чуждые, — и жаждут разделенья…» За все это время я так ничего и не сказал, и пока ты продолжаешь смотреть на меня, мне вдруг приходит в голову, что я действительно должен ответить. Но как? Что бы я сказал тебе, если бы это было по-настоящему? Полагаю, что-то сардоническое. Слегка насмешливое. «Здравствуй, Ганнибал. Давно не виделись». Нет, не так. Я бы не стал называть тебя по имени. Я бы назвал тебя доктором Лектером: мне было бы комфортнее, если бы наше общение было менее личным — совсем как это было в реальной жизни. Только я не хочу этого делать, потому что, как бы зол я ни был, я не могу заставить себя отречься от тебя. Даже если это всего лишь притворство. Даже если ты сам это подстроил… я просто не могу этого сделать. Поэтому в итоге я вообще ничего не говорю, хотя, думаю, это все же столь же правдоподобная реакция, как и любая другая. Конечно, сам ты на это ни за что бы не повелся, но, по крайней мере, Клариса знает меня недостаточно хорошо, чтобы понять, насколько это непохоже на меня. Без сомнения, она просто предположит, что шок и страх лишили меня дара речи. — И вновь на прежних охотничьих угодьях, — наконец добавляешь ты, когда становится очевидно, что я не собираюсь отвечать. Ты медлишь, а затем снова жутко улыбаешься: слабый блеск зубов в лунном свете. — Если Вселенная сожмется; если время повернется вспять и чашки соберутся воедино. Мы не можем путешествовать во времени, но мы все же можем вернуться, не так ли, Уилл? Эмоции, воспоминания, места, где мы встречались и разговаривали… они всегда продолжают свое существование, — очередная пауза, и я вижу, как твои зубы снова блестят. — Всегда можно вернуться на место преступления. Твой тон, если это вообще возможно, стал еще более зловещим, и если бы это было по-настоящему, я знаю, что именно сейчас ты бы сказал что-нибудь насмешливое. Это было бы что-то жестокое и унизительное — умышленно задуманное с целью опустошить — и хотя это сделало бы сцену более реалистичной, я понимаю, что ты не можешь заставить себя сделать это. «Ты, сентиментальный старый ублюдок», — думаю я: ласково, хотя я и в ярости. Но, конечно, если бы это было реально, то все было бы наоборот, потому что это я пришел бы за тобой. Ты бы смотрел на меня сквозь тени, совершенно бесстрастный и непостижимый, скрывающий боль. «Ты пришел, чтобы посмотреть на меня, — сказал бы ты. — Пришел, чтобы снова ощутить прежний запах. Почему бы тебе просто не принюхаться к себе?» И я бы смотрел на тебя, чувствуя, будто твой взгляд пронзает меня насквозь. Я бы был в замешательстве и тревоге, задаваясь вопросом, почему я так и не могу изгнать твой призрак после стольких лет попыток. Это осознание острое — ощущение того, как все могло бы быть, — и я стою, зная, что теперь моя очередь быть встревоженным, возможно, даже больше, чем Клариса, просто от шока, вызванного столкновением с той версией тебя, которую я уже не узнаю. Это та версия, которая преследовала меня в темноте, чтобы нежно расчленить — и, честно говоря, это словно смотреть на другого человека. В этом нет и следа от тебя: того, который улыбается и смеется, который взъерошивает мои волосы или в притворном раздражении закатывает глаза. Твоей человеческой части. Здесь стоит та версия, которая упала с утеса, и знание, что все это игра, на удивление мало разбавляет шокирующую интенсивность встречи с ней. Я знаю, что должен злиться на тебя (и так и есть), но в то же время этот контраст также заставляет меня хотеть обвить тебя руками. Знаю, это глупо, но я ничего не могу с этим поделать, потому что, хотя мы часами обсуждали мое собственное Становление, так невероятно очевидно, что за последний год ты изменился гораздо больше, чем я. Возможно, на моем лице отражается отголосок этой эмоции, потому что именно сейчас я вижу, как твое выражение начинает смягчаться. Никто другой этого ни за что не заметит, но это определенно так — и это (скажем прямо) вероятно, самое близкое для тебя к извинениям за настолько безумную выходку. С явным усилием ты наконец отводишь взгляд от меня и поворачиваешься к Кларисе, которая слегка вздрагивает, но не отступает. — Вы знаете, кто я? — спрашиваешь ты. Конечно, ты прекрасно осведомлен, каким будет ответ, но не то чтобы это имело значение, потому что не в этом причина твоего вопроса. Ты не ожидаешь знаний — ты ожидаешь, что тебе скажут. Словно ты просто не можешь сдержаться, и все происходящее напоминает кота, лениво протягивающего лапу, чтобы ударить птицу: не потому, что ему это нужно, или даже особенно хочется, а просто потому, что он может. Пока ты говоришь, я слышу, как Клариса переводит дыхание, хотя это проявление тревоги также едва ли удивительно. В конце концов, она достаточно умна, чтобы понимать, что есть все основания бояться твоего внимания. В какой-то момент она также сумела переместиться так, что снова оказалась передо мной, а это значит, что я тоже должен передвинуться вперед, чтобы занять ее место в качестве живого щита. Но как долго это может продолжаться? Мы оба медленно приближаемся, соревнуясь за право стать жертвенным подношением, пока наконец не окажемся достаточно близко, чтобы ты мог на нас наброситься. — Да, — говорит Клариса тихим, но твердым голосом. — Да, доктор Лектер. Я знаю, кто вы. Она вежлива с тобой, и это хорошо — тебе это понравится. В свою очередь, я вижу, как пристально ты на нее смотришь, и не могу не гадать, каково это — видеть, как объект твоего наброска так ярко оживает прямо на глазах. Обычно тебя не слишком интересуют совпадения: твой разум слишком точен и логичен для этого. «Совпадение — это всего лишь последовательность математических вероятностей», — как ты однажды сказал мне. Тем не менее, я все же вижу, что эта конкретная вероятность не миновала бесследно. — Значит, нам нужно лишь частично познакомиться, — наконец отвечаешь ты. — Вы же из ФБР, верно? — Да, сэр, — говорит Клариса. И снова я не могу не восхититься ее тоном. Он вежливый, но не покорный, и в данных обстоятельствах такого сочетания достичь сложно. — Я стажер. Меня зовут Клариса Старлинг. Ты делаешь медленный шаг вперед, предположительно, чтобы посмотреть, не отшатнется ли Клариса (чего она не делает). Я знаю, что это еще одна черта, которая тебе понравится: ты всегда испытывал определенное уважение к людям, которые не показывают, что боятся тебя. — И что же привело вас сюда, Клариса Старлинг? — отвечаешь ты. — Приехать так далеко от дома… это был я или Il Macellaio? И опять же, конечно, ты уже знаешь ответ, хотя, полагаю, на этот раз уловка скорее ради меня, чем ради тебя. В конце концов, ты не можешь показать, что знаешь о ней слишком много, не вызвав этим подозрений, но в то же время явно не можешь устоять перед возможностью допросить ее, раз уж появился шанс. Интересно, пытаешься ли ты обнаружить в ней тот след Эбигейл, который, как я утверждал, я смог увидеть? Хотя, даже думая об этом, я понимаю, насколько это напрасно, потому что да, конечно, пытаешься — почему бы и нет? Сегодняшний вечер — это своего рода эксперимент. Это способ понаблюдать за ней в ее естественной среде обитания, прежде чем она наконец выяснит правду обо мне, и в этом смысле все это, похоже, было неизбежно. В конце концов, одно дело — негодовать на тебя за то, что ты сделал, но я знаю, что все же не могу отрицать свою долю ответственности за то, что это произошло. Как только ты понял, насколько она мне небезразлична, это был лишь вопрос времени, когда тебе потребуется увидеть ее лично. В каком-то смысле единственное, что удивляет во всем этом, это то, что ты смог ждать так долго. — Я приехала сюда в составе оперативной группы по Macellaio, — отвечает Клариса тем же размеренным тоном. — Мне не поручали ничего, связанного с вами, сэр. Мистер Кроуфорд руководит этим делом сам. — Естественно, — говоришь ты, слегка изогнув губы. — Без сомнения, ему очень умело помогает и содействует мистер Грэм. Клариса бросает на меня несколько нервный взгляд, затем снова поворачивается к тебе. — Да, сэр. Но Уилл помогал мне и с Il Macellaio. — Уверен, так и было, — следует пауза — достаточная, чтобы твои губы изогнулись в одной из твоих самых непостижимых улыбок. — Уилл действительно так любит помогать. Интересное назначение, не правда ли, агент Старлинг? Il Macellaio такой рьяный мальчишка: жестокий и безрассудный, но все же избегающий любой попытки поимки. Ваш карьерный рост скажет вам за это спасибо. Клариса колеблется, затем во второй раз смотрит на меня. — Да, сэр. Это правда. И я очень благодарна за возможность учиться у Уилла. Но это не единственная причина, по которой я хотела быть вовлеченной в дело. Ты слегка прищуриваешь глаза, что является верным признаком интереса. Не то чтобы это было удивительно — именно за такими подробными сведениями о ней ты сюда и пришел. — Так почему же? — спрашиваешь ты. — Потому что он навредил многим людям, — отвечает Клариса с простой искренностью. — Его нужно остановить. А итальянская полиция не сможет поймать его самостоятельно. На этот раз ты не реагируешь сразу, и я тут же понимаю, что ее ответ тебя заинтриговал. Ты склонен к невероятному цинизму в отношении мотивов людей — почти всегда предполагая, что делать то, что они делают, их заставляет корыстное желание, — и, задав этот вопрос, ты углублялся в ее разум, чтобы выяснить, какое именно побуждение движет ею. Возможно, это проявление эгоистичного контроля и амбиций (как у Джека), или мучительное увлечение насилием (как у меня), или, может быть, даже какой-то неразрешенный источник ярости или травмы, который может породить непреходящую жажду преследовать худшее из худшего. И все же она этого не сказала: и близко нет. Пока я наблюдаю, ты на мгновение опускаешь взгляд, оценивая, как она пытается стать живым щитом между нами, прежде чем наконец вернуться к ее лицу. — Вы хотите оберегать? — спрашиваешь ты. — Возможно, больше, чем хотите охотиться. Это весьма похвально, агент Старлинг: приехать так далеко, чтобы защитить невинных. Клариса снова колеблется — думаю, она предположила, что ты издеваешься над ней, хотя я знаю, что это не так. — Это моя работа, сэр. — Однако вина и невиновность — такие незыблемые понятия, — тут же отвечаешь ты. — Сама моральность всегда относительна, — я наблюдаю, как твой взгляд медленно возвращается ко мне и на этот раз остается там. — Ты не согласен, Уилл? Я в ответ медленно киваю, едва заметно протягивая к тебе руки — даже не совсем осознавая это. — Конечно, — отвечаю я. Мой голос звучит очень сухо и невыразительно, но я думаю, что это скорее от шокирующей сюрреалистичности ситуации, чем от искренней попытки притворства. — И, следовательно, отделяет факты от оценочных суждений, — я наблюдаю, как твоя сфинксоподобная улыбка становится чуть шире. — Ни одна точка зрения никогда не является полной истиной. — Безусловно, нет, — говоришь ты. — Как же ты чудесно абстрактен, Уилл — ты никогда не должен менять это в себе. В конце концов, я уже с нетерпением жду возможности вести еще много таких разговоров в будущем, — ты делаешь паузу, а затем снова бросаешь на меня пристально-жуткий взгляд — вновь идеальная копия твоего прежнего «я». — Как в старые добрые времена. Клариса тут же бросает на меня еще один настороженный взгляд. Очевидно, что она истолковала это как угрозу, но, полагаю, именно этого ты и добивался. И, в свою очередь, легко представить, как сильно ты наслаждаешься обманом, потому что для тебя не имеет значения, что она еще не знает — по-настоящему важно то, что ты знаешь. Когда речь о тебе, знание действительно сила, и чувство всеведения, которое ты получаешь, дергая за ниточки всех вокруг, — это тот кайф, который тебе никогда, ни за что не надоест. На самом деле, теперь, когда первоначальный шок прошел, я понимаю, почему тот факт, что ты решил подержать наши отношения в секрете еще немного, не так уж и удивителен. В конце концов, по-настоящему тебя заботит чтобы это выяснил Джек, и я знаю, что для тебя важно, чтобы он обнаружил это первым. Сегодняшний вечер был не для того, чтобы огорошить сенсациями, а просто чтобы удовлетворить твое любопытство по поводу Кларисы — и это осознание почти заставляет меня хотеть ударить тебя, потому что сейчас кажется, что только ты мог пойти на такой безумный риск ради такой, по сути, бессмысленной цели. Хотя, возможно, это не совсем справедливо, потому что я знаю, что с твоей точки зрения это не бессмысленно. Настоящая причина твоего присутствия здесь — это я, и в каком-то странном смысле это даже искренний комплимент. Клариса является для тебя источником интереса в том смысле, что она служит тебе зеркалом, в котором можно вглядеться в мои мысли и эмоции — и если бы я смог лучше скрыть свой интерес, нет сомнений, что ты бы и не подумал знакомиться с ней. Конечно, ты достаточно часто намекал, что хочешь этого, но почему-то я никогда не думал, что ты действительно это сделаешь — и это, конечно, было ошибкой эпических масштабов, потому что я, как никто другой, должен знать, насколько невероятно рискованно вообще когда-либо недооценивать тебя. Это неоспоримая истина, но, размышляя об этом, я осознал, как быстро начал смещаться объект моего беспокойства: удаляясь от безопасности Кларисы и возвращаясь обратно к твоей. Каждая секунда твоего пребывания здесь — это огромный риск, и это означает, что игры разума и самоанализ могут подождать: единственное, что меня теперь волнует, это твоя безопасность и твой уход. Все это время я не двигался и не говорил, но ты меня так хорошо понимаешь, что, думаю, ты все же чувствуешь мое нарастающее волнение, потому что именно сейчас ты, наконец, делаешь шаг назад — что, как я отчаянно надеюсь, является подготовкой к отступлению. — Что ж, это была очень увлекательная интермедия, — говоришь ты. — Возможность завести новое знакомство и возродить старое, — говоря это, ты медленно поворачиваешь голову от меня обратно к Кларисе — движение кажется жутким и хищным. — Было приятно познакомиться с вами, агент Старлинг. Клариса шумно сглатывает, но продолжает смотреть тебе в глаза. — Спасибо, сэр. — Вы кажетесь человеком, достойным восхищения, — добавляешь ты. — И поэтому я собираюсь предложить вам то, чего почти никогда не предлагаю: предупреждение, — ты снова ненадолго замолкаешь, позволяя тишине затянуться ровно настолько, чтобы вызвать беспокойство, прежде чем добавить: — А именно, когда я уйду… я настоятельно советую вам не пытаться следовать за мной. Ты не утруждаешься тем, чтобы включить меня в это обращение, однако, полагаю, подразумевается, что я настолько знаком с последствиями попыток перейти тебе дорогу, что в предупреждении нет необходимости. Затем следует еще одна пауза — почти как будто ты дразнишь нас вероятностью того, что не уйдешь, — прежде чем наконец снова разворачиваешься и так же внезапно, как и появился, исчезаешь в глубине ближайшего переулка. Клариса медленно тихо выдыхает, и я пользуюсь моментом ее отвлеченности, чтобы скользнуть рукой в карман и выключить телефон. После этого я просто безмолвно смотрю в темноту, убедительно изображая человека в глубоком шоке. Это унизительно, но необходимость столь велика, что меня это не волнует. Чем дольше задержка, тем дольше тебе обеспечено быстрое и безопасное отступление. Каждая секунда на счету, и сейчас мне совершенно все равно, как я их получу. — Уилл, — слышу я голос Кларисы. — Уилл. Ты в порядке? Прежде она не выглядела встревоженной, но сейчас, несомненно, выглядит. Полагаю, она слышала все эти истории о моей хрупкой, поврежденной психике — возможно, она волнуется, что шок от этой встречи подтолкнул меня к грани и довел до срыва. На самом деле, заманчиво продлить это еще немного, но полноценный ступор выходит за рамки правдоподобности — даже как для встречи с тобой — и я несколько раз моргаю, словно наконец возвращаясь к реальности. И не то чтобы от меня ускользнула ирония, ведь реальность — это последнее место, где я хочу быть. Реальность стрессовая и угнетающая, она требует выборов, которые мне совсем не хочется делать… таких как притворяться, что я заинтересован в том, чтобы поймать тебя. Но вероломство — это единственный способ обеспечить нашу безопасность, и я мысленно хорошенько встряхиваюсь, готовясь сделать то, что необходимо. — Я в порядке, — говорю я. — Извини, просто… нет, я в порядке, — Клариса с явным облегчением кивает, но я тут же хватаю ее за руку. — Даже не думай идти за ним, — резко говорю я, намеренно тихо и настойчиво. — Не безоружной. Ты можешь думать, что понимаешь, с чем имеешь дело, но поверь мне — это не так. Позвони в полицию. Сделай это сейчас. А потом позвони и Джеку. Еще даже не закончив говорить, я уже мчусь в сторону переулка. Теперь я, точно так же, как и ты, притворяюсь собой прежним: несусь в ночь, готовый сразиться с чудовищами. Как ты тогда сказал? «Тот, кто сражается с чудовищами, должен быть осмотрительным, чтобы самому не стать чудовищем». Вот только я стал чудовищем — или, как минимум, позволил себе полюбить чудовище — и эта версия меня кажется столь же незнакомой, как и твоя. Она неуклюжая и неудобная, как плохо сидящая одежда, но в то же время ее невозможно стянуть, пока я не уйду от всего этого и не вернусь к тебе. И мне интересно, так ли себя чувствует змея, когда сбрасывает свою кожу, хотя, полагаю, нет… почти наверняка нет. Она ведь не оплакивает ее утрату, правда? Она не лелеет и не зацикливается на той версии себя, которая существовала в тот момент — просто отбрасывает ее и сосредотачивается на следующем воплощении. Змея знает, что находится в постоянном состоянии переменчивости и преобразования — никогда не бывает лишь одной версии змеи. Она всегда на грани Становления. В этом смысле кажется излишне оптимистичным думать, что Клариса забудет, что у нее разрядился телефон, но часть меня все же надеется, что она не осознает этого, пока я не окажусь вне зоны слышимости. К сожалению, она почти сразу же зовет меня, однако это все же немного задерживает процесс на время, нужное, чтобы я мог вернуться и дать ей свой — после чего ей придется подождать еще секунд 20, пока он снова включится. Вся эта глупая пантомима, вероятно, выиграла тебе всего около трех минут, но это не так уж важно: ты сможешь сделать необходимое гораздо быстрее. Я могу постоянно обвинять тебя в безрассудстве, но я знаю, что это не так. Не на самом деле. Ты бесстрашен, что вовсе не одно и то же. Ты идешь на риски, которые никто другой даже не рассматривал бы — именно так, как ты сделал сегодня вечером — но твое умение просчитывать все наперед безупречно. Ты пошел на эту выходку просто потому, что хотел и мог, но если бы существовала вероятность, что это может подвергнуть кого-либо из нас серьезной опасности, нет сомнений, что ты бы ни за что этого не сделал. Все это время я вслепую бродил по переплетению переулков, играя роль даже без зрителей, способных засвидетельствовать это действо, и вот наконец я останавливаюсь, опираясь на ближайшую стену. Кирпичи сквозь тонкую ткань моей рубашки ощущаются холодными и шершавыми, но я не могу заставить себя беспокоиться из-за этого. Сколько еще ждать, прежде чем вернуться и сказать, что я не смог найти тебя? Десять минут? Может быть, пятнадцать? Странно одиноко стоять здесь, в темноте, слоняясь в тени, ожидая оставшееся время, но я не ожидаю, что ты снова появишься сегодня вечером, и чувствую глубокое облегчение от того, что моя правота подтвердилась. Если повезет, ты уже в такси, элегантно расположился на заднем сиденье, с привычной сфинксоподобной улыбкой на губах. Твое дыхание будет ровным и спокойным. Ты не вспотеешь. Ты будешь в порядке. Будешь, правда? Ты всегда в порядке. К этому времени я уже слышу полицейские сирены: этот первый низкий вой, предвещающий появление следующих, скрежещущий в ночном воздухе, словно что-то страдающее. Они такие громкие, не правда ли?.. Кажется, я забыл, насколько они невероятно резкие. «О боже, — думаю я. — О боже, о боже». В какой-то момент я, возможно, даже произнес это вслух, хотя понятия не имею, зачем: зачем взывать к богу, в которого я не верю, ведь даже если бы и верил, мы с тобой — последние люди, которым Он захотел бы помочь? Но я все равно продолжаю думать об этом (ОбожеОбожеОбоже), потому что это еще не конец, не так ли? Нет, конечно, нет — все только начинается. В этом смысле мое негодование на то, что ты сделал, остается яростным, но его с легкостью заглушило гораздо большее беспокойство о твоей безопасности. Меня меньше волнует, почему ты это сделал, чем то, чтобы ты сделал это успешно — и вот почему я сейчас стою здесь, прислонившись к стене в лунном свете, поглощенный тревогой, которую тебе самому никогда бы не пришло в голову почувствовать. Не то чтобы «тревога» было действительно верным словом. То, что я чувствую, больше похоже на ощущение неизбежности — неотвратимое чувство конца. Как ты тогда сказал? Это была та итальянская пословица, не так ли: «Самое сладкое мясо — у костей, — говоря это, ты слегка наклонился вперед, и твои губы скользили по моей скуле с теплым шелестом дыхания. — Это значит, что достижение завершения — это самая приятная часть, любимый». И вот сейчас, здесь, в лунном свете, под вой сирен, я наконец-то полностью осознаю, что ты имел в виду. Потому что это действительно сейчас начинается, не так ли? Твое завершение — наша развязка. Зрители занимают свои места, свет гаснет, раздается звук малого барабана, а затем… начали.