Седьмое чувство / The Seventh Sense

В конце концов, я даже не уверен, сколько времени стою в темноте и тишине, просто потому что все, что происходило после, проносилось словно размытое пятно. Как будто полная неподвижность… как будто время остановилось. Думаю, на самом деле это длилось не так уж долго — не больше 15 минут — хотя сколько бы времени ни прошло, его было более чем достаточно, чтобы поднять тревогу, и к тому времени, как я вернулся к Кларисе, подкрепление уже прибыло. Потому что, конечно же, оно прибыло: весь контингент на месте (патрульные машины, сопровождающее подразделение, даже скорая помощь), и в каком-то смысле их избыточное количество почти кажется насмешкой с твоей стороны. Столько расходов и ресурсов, и все ради одного человека, а тебя здесь даже нет. Как будто ты обманом заставил их устроить огромную, продуманную вечеринку в твою честь, а потом в последний момент продинамил всех, решив не явиться. Хотя, конечно, на самом деле все совсем не так, не правда ли? Это глупая аналогия, я даже не знаю, зачем трачу на нее время. В итоге я просто стою и утомленно потираю лицо рукой, потому что больше, чем что-либо еще я просто чувствую усталость. Боже, я действительно устал: я так, так устал. Я устал от этого, от всего этого. Я устал от твоих опасных, театральных выходок без предупреждения, и я устал пытаться восстановить хоть какой-то порядок в том хаосе, который ты оставляешь после себя. Но больше всего я устал быть этой версией себя прежнего: той, что верит в закон и порядок (учитывая, что это уже не так) или которая хочет поступать правильно (учитывая, что я не хочу). Я так ужасно устал от него, но, возможно, больше всего я всецело, впечатляюще, смертельно устал от того, что никогда не нахожу в себе достаточно решимости, чтобы наконец оставить его позади. Я не могу полностью принять его — в основном потому, что ты не можешь — но даже спустя столько лет, я, похоже, все еще не могу заставить себя полностью от него отказаться. Все это время я просто стоял, прислонившись к стене, в каком-то тумане, и только сейчас передо мной внезапно появляется полицейская и громко, недовольно объявляет что-то по-итальянски. Думаю, она предположила, что я случайный очевидец (и просит меня любезно съебаться), но мне лень раздражаться из-за этого. Может, и стоит, но я не могу. На самом деле, она даже оказала мне услугу, потому что ее присутствие было именно тем, что мне нужно, чтобы вырваться из всей этого дерьмового самокопания и резко вернуться в реальность. Не то чтобы «реальность» было подходящим словом для происходящего, ведь есть что-то поистине сюрреалистичное в том, как эта старинная, причудливая улочка теперь освещена, словно декорация из сериала "CSI". Средневековые здания, соединенные с передовыми полицейскими технологиями: режущее глаз, противоречивое столкновение старой Европы и современной Америки, а в центре всего этого — улыбающийся призрак тебя. Как по команде, офицер отходит в сторону, и вот я наконец вижу Джека (предсказуемо руководящего всеми), его лицо освещено голубым и красным от маячков патрульных машин, а выражение невероятно мрачное. Рядом с ним стоит Клариса, защитно скрестив руки на груди, и они оба одновременно поднимают взгляд, замечая меня. Полагаю, я отсутствовал достаточно долго, чтобы они начали беспокоиться, что ты мог добраться до меня первым — они не знают, что я намеренно вернулся другим путем, чтобы избежать наземного подразделения, которое, словно паутина, расползается в поисках тебя. В этом смысле я уже приготовился к одной из лекций Джека о безрассудстве попытки преследовать тебя безоружным («Уилл, у тебя что, есть какое-то желание умереть?»), но в итоге этого так и не происходит. Возможно, потому что он не такой уж лицемер? В конце концов, он знает, что сам бы поступил точно так же. Вместо этого он просто подходит ко мне, молча смотрит на меня несколько секунд, а затем похлопывает меня по плечу. Нежность жеста очевидна — как будто он хотел меня обнять, но в последний момент передумал. Возможно, он боится выглядеть непрофессионально перед всеми, или, возможно, думает, что мне будет некомфортно от такого внимания. Кто знает? На самом деле, это может быть что угодно. Меня это недостаточно волнует, чтобы попытаться выяснить. — Никаких признаков? — спрашивает Джек, хотя очевидно, что их не было, и я не знаю, зачем он вообще спрашивает. Я в ответ качаю головой, создавая видимость уместной усталости и поражения, а затем стою и наблюдаю из-под ресниц, как выражение его лица начинает искажаться в ту самую обеспокоенную нахмуренность, которую он всегда использовал, когда я выглядел особенно жалко. Не то чтобы меня это волновало. Сейчас его сочувствие полезно — и гораздо предпочтительнее его подозрения. В этом смысле я решаю, что можно еще немного поиграть на этом, поэтому вместо ответа просто скорбно молчу, время от времени уныло вздыхая, периодически моргая на него поверх очков, словно диснеевская корова. — Мы его найдем, — добавляет Джек, и это, похоже, единственная реакция, на которую он способен в ответ на такое необоснованное сочетание моргания/вздохов (и это предполагает, что этим двоим удалось свести его к тем банальностям, которые он обычно ненавидит). На самом деле, он говорит это очень уверенно, хотя я не могу не гадать, действительно ли он в это верит. В конце концов, он никогда тебя по-настоящему не находил, правда? Ни разу. Это случалось лишь когда ты сперва позволял ему. — Тебе понадобится отчет, — это все, что я в итоге говорю. Сформулировано как утверждение, а не вопрос, потому что, конечно же, он ему понадобится — главное, что он должен понять, это то, что сейчас он его не получит. — Я приеду в участок первым делом завтра утром. Джек открывает рот, чтобы возразить, а Клариса бросает на меня быстрый взгляд, затем вежливо откашливается, чтобы привлечь его внимание. — Я сделаю отчет, сэр, — говорит она. — У нас с Уиллом одна и та же информация. Я благодарно киваю ей, а затем (потому что мне лень говорить что-либо еще) просто засовываю руки в карманы и неловко шаркаю ногами. Честно говоря, думаю, что в обычной ситуации в этот момент я бы просто ушел, но сейчас я чувствую, что не могу, потому что слишком параноидально боюсь сделать что-нибудь, что может еще больше взбесить Джека. Не то чтобы моя осторожность имела большое значение — совершенно ясно, как сильно он не хочет, чтобы я уходил, — и в конце концов я так отчаиваюсь, что приходится прибегнуть к усугублению моего Грустного Лица до предела, пока не кажется, что только самые бессердечные ублюдки заставили бы меня стоять здесь и отвечать на вопросы, в то время как я явно должен лежать на какой-нибудь кушетке с носовым платком и звонком для вызова прислуги. — Итак… увидимся завтра, — наконец говорю я, пытаясь покончить с этим. Говоря это, я повторяю неловкие шаркающие движения (затем осознаю, что это превратилось в своего рода чечетку, поэтому решаю, что лучше прекратить). — Ты сегодня отлично справилась, — добавляю я Кларисе: в основном потому, что это правда, но также потому, что это кажется самым меньшим, что я могу сделать теперь, когда она взяла на себя обязательство составить отчет вместо меня. — Ты впечатляюще держалась. — Взаимно, — отвечает Клариса с явной теплотой. — Я знаю, что чувствовала, когда увидела его: представить даже не могу, каково это было для тебя. Джек снова хлопает меня по плечу. — Уилл крепкий орешек, — говорит он (и от этого заявления мне тут же кажется, что я должен усилить свое Грустное Лицо, чтобы доказать его неправоту). — Но да, я согласен — превосходная работа, Старлинг. Тебе хорошо удалось сохранить самообладание. Клариса улыбается — довольная, но привычно скромная. — Спасибо, сэр, — говорит она. — Хотя я не очень-то блестяще справилась с вызовом полиции. Мой итальянский так ужасен. Оператор, должно быть, сначала подумал, что я разыгрываю его — просто какая-то сумасшедшая американка, утверждающая, что видела Ганнибала Лектера, бегающего по улицам. — Ну, не то чтобы мой лучше, — отвечает Джек доброжелательно. — Тем не менее, ты справилась, — он на несколько мгновений замолкает, серьезно поглядывая на нас. — Главное, что вы оба в порядке. — Но я тебе говорил, — вмешиваюсь я. — Ганнибал не причинит мне вреда, пока будет думать, что я выполняю свою часть сделки, — Джек снова поворачивается ко мне, и я тоже на мгновение замолкаю, прежде чем в качестве экстренной Крайней Меры выполнить поистине несчастную комбинацию шарканья ногами и Грустного Лица. — Слушай, я устал, — добавляю я, потому что, блядь, я правда больше не могу это терпеть. — Я пойду. Мне нужно время, чтобы обдумать то, что он сказал, а затем я поговорю с тобой завтра утром. Очевидно, что Джек хочет сказать еще много чего по этому поводу, но в конце концов еще одного взгляда на мое Грустное Лицо оказывается достаточно, чтобы он наконец признал поражение. — Я организую для тебя полицейскую машину, — говорит он. Он снова улыбается мне, а затем еще раз хлопает по плечу — так чертовски сердечно, что я чуть не врезаюсь в скорую помощь. — Ты же не можешь отправиться обратно самостоятельно. «О черт, — мрачно думаю я. — Черт-черт-черт» Конечно, это раздражение совершенно неоправданно, ведь легко было догадаться, что он озвучит такое предложение — учитывая обстоятельства, едва ли он мог поступить иначе — и я знаю, что несправедливо негодовать на него за это. Но справедливо это или нет, я все же негодую, потому что, хотя поездка в полицейской машине — это, блядь, последнее, чего я сейчас хочу, я также знаю, что не могу отказаться, не выглядя при этом подозрительно. В конце концов, мне приходится попросить водителя высадить меня у какого-то случайного отеля в Санта-Кроче, а затем еще пять минут слоняться по лобби, прежде чем наконец вызвать такси до верного пункта назначения. Задержка — поистине суровое испытание, и всю дорогу я пребываю в состоянии мучительного ожидания, разрываясь между осуждением твоих действий и истязающей, грызущей тревогой, что что-то могло пойти не так. Но последняя слишком беспокоит, чтобы уделять ей внимание, и вскоре я начинаю одержимо сосредотачиваться на первом — просто потому, что гораздо проще злиться на тебя, чем бояться за твою безопасность. К тому времени, как я добираюсь до отеля, я уже готов взорваться, и испытываю такое нетерпение, что мчусь наверх пешком, потому что не могу ждать лифт. От адреналина мои руки дрожат так сильно, что требуется несколько попыток, чтобы открыть дверь, — и когда я наконец-то захожу внутрь и вижу тебя, развалившегося на диване, меня накрывает настолько мощная волна облегчения, что на несколько мгновений я ничего не могу сделать, кроме как стоять в тишине, позволяя ей обрушиться на меня. В этом смысле нынешняя сцена в номере кажется взглядом в другую реальность. Я имею в виду, что это действительно так — от одной крайности к другой — потому что на фоне играет музыка (что-то насыщенное и величественное, с множеством скрипок), ты потягиваешь вино из бокала, а выражение твоего лица почти дьявольски спокойное. Другими словами, ты выглядишь как человек, которого ничто в мире не беспокоит, и контраст с моим собственным состоянием стресса и истощения настолько силен, что это почти кажется оскорблением. Я также знаю, что в прежние времена я бы, вероятно, уже начал орать на тебя — возможно, даже ударил бы — но в конце концов, удивительно легко просто молча подойти, встать позади и погладить тебя по волосам (хотя ты этого не заслуживаешь) просто потому, что я так рад видеть, что с тобой все в порядке. Честно говоря, к настоящему времени мне даже не кажется, что меня это особо шокирует. В конце концов, я всегда знал, что ты можешь сделать нечто подобное — я просто предполагал, что этого не произойдет. Я предоставил тебе презумпцию невиновности. Я даже не особо злюсь, потому что к этому моменту уже само собой разумеется, что ты ничего не можешь с собой поделать и всегда будешь совершать самые жестокие и опасные вещи из возможных. Можно даже сказать, что больше всего я негодую на самого себя и на свою непрекращающуюся готовность это терпеть. Годы, годы и годы: как долго это уже продолжается? Конечно, сначала я делал это неосознанно, но в конце концов я все же понял… и все равно продолжаю это делать. В этот момент я осознаю, что простоял на месте так долго, что твоя рука уже подкралась и накрыла мою, поэтому я полностью отпускаю тебя и сажусь рядом на диван, наливая себе вина. Там уже стоит второй бокал — очевидно (и совершенно верно), ты предвидел, что я захочу какого-нибудь алкоголя. Я так взвинчен, что у меня до сих пор дрожат руки, и я чувствую, что ты наблюдаешь за мной все то время, что я изо всех сил стараюсь не пролить ни капли: очень спокойный и непостижимый, с твоим обычным смертоносным терпением. Наконец наполнив бокал, я выпиваю все залпом, а затем откидываюсь на диван, закрыв глаза. Если я прислушаюсь, то слышу твое дыхание в темноте моей головы: очень тихий шелест, словно шелк, скользящий по полу. — Господи, Ганнибал, — наконец говорю я. — Я даже не знаю, что тебе сказать. О чем ты, черт возьми, думал? Следует небольшая пауза: хотя мои глаза закрыты, я все же чувствую, как пристально ты на меня смотришь. — Сегодняшний вечер был для тебя тяжелым, — отвечаешь ты. — Я понимаю. Тебе следует воспользоваться этой возможностью, чтобы выразить все, что считаешь необходимым. Твой голос звучит необычайно нежно, и я сразу же понимаю, что на самом деле ты хочешь сказать, что я могу без колебаний плакать перед тобой, если захочу. На самом деле, ты не совсем неправ. Часть меня действительно хочет плакать (вероятно, не в последнюю очередь ради катарсиса), но в каком-то извращенном смысле я не хочу давать тебе это. Одно из твоих неизменных удовольствий — наблюдать за моими слезами. Не потому, что ты хочешь видеть меня несчастным, а потому, что ты понимаешь, насколько я не хочу этого делать — и справедливо интерпретируешь это как мощную форму близости, когда я позволяю тебе разделить эмоцию, которую я бы скрыл от кого-либо еще. — Я очень зол на тебя, — это все, что я отвечаю. — Просто чтобы ты знал. — Да, — спокойно отвечаешь ты. — Я предполагал, что так и будет. Думаю, у тебя есть на это полное право. — Твое предположение верно. — Поэтому я и позволил ему предопределить мои действия, — ты снова делаешь паузу, а я наконец открываю глаза, и вижу, как ты медленно отпиваешь из своего бокала. — Как говорится, проще попросить прощения, чем разрешения. Это, конечно, сразу же подтверждает мои подозрения: а именно, ты был полон решимости встретиться с ней и, зная, что я никогда тебе этого не позволю, в итоге подумал: «да нахуй» — и все равно сделал это. Это практически идентично твоему решению убить Аронне, хотя признание прагматизма твоей стратегии не означает, что я должен этому радоваться. Я на мгновение прищуриваюсь, глядя на тебя, затем наклоняюсь, чтобы налить еще вина в отчетливо холодном молчании. — Ты, кажется, совершенно уверен, что я тебя прощу, — вот и все, что я говорю. — Прощение слишком велико и трудно для одного человека, — боже, ты говоришь так невероятно спокойно. Это раздражает — хотел бы я, чтобы хоть раз ты признал, как сильно ты проебался. — Нужны двое: предатель и преданный. Закончив говорить, ты вытягиваешь руку вдоль спинки дивана и нежно поглаживаешь мою шею кончиками двух пальцев. Твое прикосновение невероятно небрежное — почти беззаботное, словно ты не до конца осознаешь это действие — и это само по себе создает удивительно сильное ощущение близости. Раньше ты никогда не прикасался ко мне так легко и непринужденно. Каждое твое движение обычно настолько выверено, настолько точно спланировано для достижения определенного эффекта, что любой жест, противоречащий этому, — это знак того, что ты ослабляешь бдительность и отпускаешь контроль — и это всякий раз трогает меня до невозможности. Тем не менее, я ни за что не собираюсь позволять тебе так легко соскочить, поэтому вместо ответа просто раздраженно выдыхаю, а затем делаю еще один глоток вина (таким образом я намеревался быть холодным и пренебрежительным, но, к сожалению, просчитался, смешав эти два действия, и в итоге чуть не подавился). — Ты серьезно собираешься цитировать мне Беделию? — спрашиваю я, когда снова могу дышать. Ты поднимаешь брови в вежливом непонимании: «ну, да, мой крошечный жених, конечно же, — очевидно». — И как именно я должен был предать тебя на этот раз? — Соглашусь, — отвечаешь ты. — Источник цитаты прискорбен. Полагаю, это произошло из-за того, что я увидел тебя сегодня вечером в таком необычном контексте — похоже, это заставило меня задуматься о прошлом. Но я когда-нибудь рассказывал тебе о ее последующем заявлении? — Нет, — говорю я угрюмо. — Она уведомила меня, что предательство и прощение лучше всего воспринимать как нечто сродни влюбленности, — ты медлишь несколько мгновений, а затем бросаешь на меня долгий, медленный взгляд поверх бокала с вином. — Конечно, она имела в виду тебя, когда говорила это. — Так каков же был твой ответ? — спрашиваю я, невольно испытывая любопытство. — Что мы не властны над тем, в кого влюбляемся. — Да, — говорю я, слегка закатывая глаза. — И не говори. Твои губы изгибаются в улыбке, но я вижу, что ты стараешься подавить ее. На самом деле, такая сдержанность все еще довольно нехарактерна для тебя: она показывает, что ты понимаешь, как сильно я на тебя злюсь, и (впервые в своей безумной жизни) готов приложить необычайные усилия, чтобы отнестись к этому тактично. В связи с этим твоя рука на мгновение отстранилась от моей шеи после того, как я огрызнулся, хотя я уже чувствую, как она начинает возвращаться. — «Предательство» — это также слишком сильное слово, — отвечаешь ты. — Ты не предал, а скрыл. Это преступление бездеятельности, а не деятельности, — я хмурюсь, безмолвно прося пояснить, и ты добавляешь: — Почему ты не сказал мне, что это та же женщина, что и на моем рисунке? — Ах да, давай подумаем, — раздраженно говорю я. — Могло ли это быть сделано, чтобы предотвратить точно такую же выходку, которую ты выкинул сегодня вечером? Выражение твоего лица ничуть не изменилось, но я сразу чувствую, как сильно тебя это задело. Ты ненавидишь, когда я саркастичен с тобой. Ты считаешь это неуважением (младшим кузеном грубости), хотя, учитывая, что это абсолютный минимум того, чего ты заслуживаешь, я не могу заставить себя переживать из-за этого. Конечно, это также тот момент, когда большинству людей хватило бы порядочности проявить хоть какое-то чувство вины или неловкости; некоторые (не дай бог) даже извинились бы. Но это ты, а это значит, что ты просто смотришь на меня в ответ, а затем очень спокойно отвечаешь: — Но ты мог бы и рассказать… учитывая, что я все равно это сделал. Мои брови тут же поднимаются в выражении недоверчивого «ты что, шутишь?», но ты просто молча смотришь в ответ, безмятежно улыбаясь, словно кот, которому досталась канарейка (все канарейки… вообще все канарейки). Не то чтобы ты делал это с целью спровоцировать — ты принимаешь то, что я злюсь на тебя, и изо всех сил стараешься это уважать, но в то же время ты все же не считаешь, что сделал что-то не так. На мгновение мне кажется, что я мог бы рассмеяться от твоей наглости. Серьезно, тебе, похоже, похуй на все. Нет… нет, мне не следует смеяться, правда? Мне определенно не следует этого делать. Это было бы поощрение, а поощрение — это последнее, что тебе нужно. В конце концов я просто провожу рукой по лицу, чтобы скрыть, насколько мне сложно сдержать улыбку. — Ты ее до смерти напугал, — вот все, что я в итоге говорю. — Надеюсь, ты доволен. — Она оправится, — ты делаешь паузу, снова оглядываешь меня, затем задумчиво отпиваешь вино. — Кроме того, мне кажется, ты ее недооцениваешь. В этом смысле она немного напоминает мне тебя: эта особая разновидность смелости. Страх, но упорство, несмотря ни на что. — Да ладно, — говорю я с плохо скрываемым нетерпением. — Это едва ли одно и то же. — Я не утверждаю, что это одно и то же, — на этот раз ты делаешь более продолжительную паузу, твой палец осторожно ныряет чуть ниже моего воротника. — Полагаю, источник ее страха сильно отличается от твоего. Но, как я говорил тебе несколько вечеров назад, Уилл: бесстрашие может быть даром природы и темперамента, но истинная отвага — это не отсутствие страха, а стремление его преодолеть. По-видимому, это общее качество для вас двоих. — Не пытайся меня успокоить, — огрызаюсь я. — Ты же знаешь, что не стоило этого делать. — Нет, — легкомысленно отвечаешь ты. — Полагаю, не стоило. Но она много значит для тебя, благодаря чему неизбежно, что она должна много значить и для меня, — ты на несколько мгновений ловишь мой взгляд, а затем элегантно пожимаешь плечами. — Я просто не мог не захотеть встретиться с ней хотя бы раз. Паршивая, злобная часть меня хочет возразить тебе, но в конце концов я заставляю себя этого не делать и просто тоже слегка пожимаю плечами. Нравится мне это или нет, я знаю, что несправедливо отрицать твои доводы: я уже признался себе, что, по сути, сам сделал все для того, чтобы ты захотел с ней увидеться. — Я гадал, собираешься ли ты рассказать ей правду о нас, — наконец отвечаю я. — Я ждал, что ты это сделаешь. — А ты был бы готов принять меня, если бы я это сделал? — Да, — говорю я тихо и искренне. — Ты же знаешь, что да. Ты слегка улыбаешься, а затем снова проводишь пальцем по моей шее. — Безусловно, — отвечаешь ты. — Mylimasis. Именно поэтому я этого и не сделал. Ты больше ничего не добавляешь, но по мере того, как тишина затягивается, я чувствую странное чувство вины, осознавая, что опять приписал тебе самые худшие побуждения. Я предположил, что твое молчание о наших отношениях было результатом какой-то манипулятивной схемы или плана, но на самом деле ты подразумеваешь, что если бы разоблачил меня перед ней, то не мог бы позволить ей уйти живой. На самом деле, теперь, когда я об этом думаю, это имеет схожую подоплеку с тем, что ты сделал с Джеком. «В мои планы не входило, чтобы нас увидели вместе сегодня, — сказал ты. — Для этого нужна ситуация, когда он не сможет воспользоваться полученной информацией» Раскрытие наших отношений сделало бы ее свидетельницей, которую ты, по-твоему, должен был бы убить, чтобы защитить меня — конечно же, зная, в каком именно ужасе я был бы, если бы ты это сделал. Это означает, что все сегодняшнее представление было просто попыткой удовлетворить свое любопытство относительно нее таким образом, чтобы гарантировать ее безопасность — не ради нее, а ради меня — и хотя обман не был тем исходом, которого ты хотел, ты в любом случае был готов сделать это, потому что посчитал мои предпочтения важнее своих собственных. В этом смысле нет сомнений, что ты хотел ей рассказать, и я знаю, что в прошлом ты бы определенно это сделал. Так легко это представить: спокойная разрушительность и твое очарование последовавшими страданиями и замешательством. Сейчас кажется немного перебором благодарить тебя за то, что ты не вел себя как полный ублюдок, но я все же тянусь к тебе, поглаживая твои пальцы — показывая, что я понимаю и не принимаю это как должное. Это огромная уступка с твоей стороны, и я искренне это ценю. — Так как часто ты за мной следишь? — спрашиваю я, пытаясь перевести тему с Кларисы. — Не пытайся делать вид, что сегодня был единичный случай. На этот раз ты в ответ лишь ухмыляешься, но, хотя это и раздражает, меня это не особо удивляет. Если уж на то пошло, это был довольно бессмысленный вопрос: ты так неистово наслаждаешься своей способностью быть загадочным, что никогда не признаешься в подобном. На самом деле, подозреваю, что это происходит довольно часто, и ты делаешь это уже давно. Прайс подумал, что видел тебя, не так ли? Как и Джек. Меня бы нисколько не шокировало, если бы я обнаружил, что ты покидаешь отель каждый раз, когда ухожу я. — Дай угадаю, — добавляю я, изо всех сил стараясь не закатить глаза. — Прячешься на виду? В ответ ты снова улыбаешься. — Именно, — говоришь ты. — Я был совсем рядом, когда вы вышли из кафе — достаточно близко, чтобы услышать, как она объявила о своем отеле. После этого было легко вычислить, каким путем вы пойдете. — А затем затаиться, — иронично говорю я. — Готовясь к засаде. Твоя улыбка тут же становится шире. — Какой ты драматичный, любимый. — Да уж, — я тоже улыбаюсь и делаю еще один глоток вина. — Это я драматичный? — Но какой у меня был выбор? — отвечаешь ты преувеличенно невинным голосом. — Ты не оставил мне альтернативы. — О да, извини, — говорю я. — Я забыл, что это все моя вина. — Но это также позволило мне подслушать ваш разговор. Мне было любопытно узнать, как вы взаимодействуете наедине, и я не разочарован, — ты снова замолкаешь, затем ведешь пальцем от затылка и касаешься моей щеки. — Приятно знать, что Роберт — источник такого счастья. — Хм, пожалуй, он не так уж плох, — говорю я. — По крайней мере, он не слоняется по переулкам, как какой-то извращенец. — Действительно, — отвечаешь ты с очередной улыбкой. — И, похоже, агент Старлинг тоже его одобряет. Признаюсь, мое мнение о ней значительно улучшилось, как только я это услышал. Мне нравится, что она так внимательна к тебе. Это показывает, что она понимает твою истинную ценность. На этот раз настала моя очередь замолчать, нижняя губа зажата между зубами от резкого прилива чувства, которое я все еще не уверен, что всецело готов выразить. Вместо этого я делаю еще один большой глоток вина, а ты несколько мгновений наблюдаешь за мной, прежде чем снова погладить мою щеку. — Ты напоминаешь мне поговорку о том, что люди создали язык, чтобы лучше скрывать свои эмоции, — говоришь ты. — Тебе бы лучше продолжить говорить, любовь моя. Выражение твоего лица тут же сказало мне все, что мне нужно было знать. Я слегка вздыхаю, затем поворачиваю голову, чтобы встретиться с тобой взглядом. Сначала ты просто продолжаешь молча наблюдать, резкие черты твоего лица необычно смягчаются сочувствием, а когда ты наконец продолжаешь, в твоем голосе появляется нежность, которой прежде не было. — Я вижу, насколько ты раздираем противоречиями, — говоришь ты, продолжая скользить взглядом по моему лицу. — Ты не хочешь скрывать правду о себе, но в то же время предпочел бы, чтобы она не знала. Все в порядке, — добавляешь ты, когда я открываю рот, чтобы ответить. — Меня это не обижает. Я верю, что ты бы не отказался от меня, если бы я попытался притязать на тебя в ее присутствии, — но в то же время я вижу, какое облегчение ты испытал, когда я этого не сделал. — Да, — тихо говорю я. — Так и было. — Я знаю, mano meilė. И, увидев вас вместе, я понял, почему ее одобрение кажется таким важным. Потому что она питает в тебе эту потребность, не так ли? — следует очередная пауза, ты медленно пробегаешь взглядом по моему лицу. — Потребность делать добро. — Да, — повторяю я так же тихо. Вероятно, мой голос звучит уныло, но правда в том, что сейчас я чувствую определенное спокойствие — не лишь потому, что ты с такой готовностью понимаешь это без необходимости объяснять, но и потому, что ты так охотно принимаешь это без того негодования, которое, думаю, ты проявил бы всего несколько месяцев назад. Жить с твоим пристальным вниманием порой бывает трудно — это постоянное ощущение, что ты никогда ничего не можешь оставить при себе, — но, несомненно, в этом есть и свои преимущества. Даже в прежние времена отчаяния и разрушения всегда было нечто освобождающее в том, чтобы быть с человеком, который понимает меня так полно, как ты. — Добро и зло, — говоришь ты, возобновляя нежное поглаживание моей шеи. — Ты однажды назвал меня злом, правда, Уилл? Ты подразумевал, что я вынудил тебя переоценить свою веру в это понятие. И все же, даже не подозревая об этом, ты ответил взаимностью, потому что убедил меня поверить, что существует и добро. Я коротко поднимаю взгляд на тебя, и ты выжидаешь несколько мгновений, прежде чем добавить еще более мягким голосом: — Ты, любимый. В тебе всегда было такое добродетельное качество: быть столь истязаемым своей работой, но все равно заставлять себя ее выполнять. Потому что, как и она, ты хочешь защитить невинных, — я тихо вздыхаю, неожиданно тронутый, а ты продолжаешь нежно поглаживать меня в молчании, прежде чем наконец добавить: — Помнишь картину Блейка, Уилл? Великий Красный Дракон? Я снова поворачиваюсь к тебе, с любопытством гадая, к чему ты клонишь. — Да, — говорю я. — Конечно. — Все сосредоточены на Драконе, — продолжаешь ты задумчивым голосом. — Люди всегда забывают, что там есть и женщина. Даже в названии произведения: «Великий Красный Дракон и Женщина, облаченная в Солнце». И все же они там, их двое в зеркальном отражении: распростертые и умоляющие. Интересное противопоставление, не правда ли? Намек на то, что добро и зло — это двойственность, а не независимые силы. Как темная и светлая стороны луны… Закончив говорить, ты снова делаешь паузу, чтобы отпить вина, и теперь я вынужден сидеть в нетерпеливом молчании, пока ты наконец не решишь продолжить. На самом деле, искушение начать засыпать тебя вопросами сильно — и так было уже давно — но я вижу, что сейчас ты в созерцательном настроении и неизбежно разоблачишь больше, если позволить тебе говорить без помех. Так же, как тебя выдают твои небрежные прикосновения. Ты стал гораздо менее сдержан в своих высказываниях, чем был когда-либо в прошлом, и всегда стоит посмотреть, что ты в итоге раскроешь, если останешься наедине с собой и сможешь исследовать свои мысли вслух. — Я совершил эту ошибку с тобой, не так ли? — наконец добавляешь ты, ставя стакан на стол. — Я считал, что тебя можно классифицировать, и был вынужден узнать, что ты бросаешь вызов таким простым бинарным категориям. Конечно, твоя трудность в том, что ты вырос в системе, которая запрещала тебе выражать это, и в этом смысле нам все еще служит художественная метафора. Возьмем, например, женщину, облаченную в солнце. На протяжении большей части истории женщины изображались в произведениях искусства лишь одним из трех способов: как запуганные, освященные или нечестиво грешные… — Потому что их рисовали другие люди, — многозначительно говорю я. Я действительно изо всех сил старался молчать, но уже понимаю, к чему ты ведешь, и больше не могу сдерживаться. — У них не было свободы изображать себя. — Именно, — отвечаешь ты своим обычным спокойным тоном. — Других вариантов не было. Но с тобой было то же самое, верно? Жертва, герой или злодей… и все же твое целое намного больше, чем сумма твоих частей. Конечно, остается невысказанным, но очень ощутимым, что ты больше всех виновен в том, что заставлял меня соответствовать определенному идеалу. Если в моей жизни и есть манипулятивный художник, то это, несомненно, ты — только ты явно не собираешься уличать себя в этом, и в кои-то веки я осознаю, что мне тоже этого не хочется. Но серьезно, иногда ты так ликующе не замечаешь, какой ты ужасный лицемер. В конце концов, я просто закатываю глаза. — Освященный или грешный, — повторяю я с легкой улыбкой. — И это говорит тот, кто назвал меня шлюхой. — И это говорю я, — отвечаешь ты, тоже улыбаясь. — Но я никогда не подразумевал, что ты должен быть только таким. Ты не нуждаешься в ограничениях, любимый. Ни самим собой, ни обществом, и не — как бы неохотно я это ни признавал — мной. На этот раз я лишь замираю в ошеломленном молчании, снова пораженный тем, как ловко ты сумел разрушить мои ожидания. Твое признание этого факта — огромная уступка, возможно, одна из самых больших, что ты сделал до сих пор, — и в конце концов я просто беру тебя за руку в безмолвном знаке признательности. Не то чтобы это имело значение, потому что у меня, кажется, больше нет сил злиться на тебя. Мы нужны друг другу: нам не следует ссориться. Ты тут же кладешь другую руку поверх моей, отвечая на прикосновение, нежно проводя большим пальцем по костяшкам моих пальцев — что я всегда нахожу успокаивающим. — Думаю, требуются поздравления в связи с полной переменой ситуации, — говорю я. Это подразумевалось саркастичным замечанием, но получилось скорее ласково. — Это ты облажался, а поучают меня. Напомни мне еще раз, почему я должен все это слушать? — Потому что я старше и мудрее. — Тут ты лишь наполовину прав. — И я намного меньше испытываю чувство внутреннего конфликта, — добавляешь ты с очередной улыбкой. — Меня не раздирают те же сомнения и противоречия, что и тебя. — Или то же чувство стресса, — на этот раз я отвечаю гораздо резче. — Потому что сейчас ты, кажется, полон решимости максимально усложнить ситуацию. — Это не входит в мои намерения. — Я знаю — но действие именно такое. Твои благие намерения мало что могут смягчить. В тот же момент ты склоняешь голову набок — это один из нескольких жестов, свойственных психотерапевтам, которым ты даже сейчас временами подвержен, по-видимому, не до конца осознавая это. — Разве нет? — спрашиваешь ты. — Но было бы лучше для тебя, если бы мои намерения были плохими? — О, не будь таким непонятливым, — говорю я ласково, хотя и чувствую раздражение. — Я не в настроении. Можешь сколько угодно разбирать это предложение на части, но это не изменит его смысла. Я говорю тебе, что ненавижу то, как ты не хочешь доверяться мне. Это заставляет меня чувствовать себя бессильным — как будто мы не команда. — Мы команда, — говоришь ты мягким голосом. — Только ты не можешь соревноваться со мной на равных условиях, потому что мы не одинаковы. У тебя есть пределы, а у меня нет. — Да уж, и не говори, — иронично отвечаю я. — Когда речь о тебе, я всегда приношу пресловутый нож в перестрелку. — А теперь ты ведешь себя легкомысленно, — ты снова улыбаешься, протягиваешь руку, чтобы ласково потянуть меня за волосы, но, похоже, на полпути передумываешь и вместо этого накручиваешь локон на палец. — Что меня воодушевляет, потому что предполагает, что тебе, столь же хорошо, как и мне, известно, что это совершенно не так. И точно так же, когда я говорю, что мы не соревнуемся на равных, это не означает, что ты сам мне не равен. Напротив. Я считаю тебя равным себе в такой степени, что это несколько тревожит — только подумай, насколько проще была бы моя жизнь, если бы это было не так. За время нашего знакомства тебе удавалось сдерживать и переигрывать меня так, как никто другой никогда не мог. — Да, — говорю я. — И много мне было от этого пользы, — я слабо смеюсь, затем провожу рукой по лицу. — Боже, я просто повторяю одни и те же старые тезисы, не так ли? Мы уже столько раз это обсуждали. — Безусловно, обсуждали, — отвечаешь ты тем же ласковым голосом. — И, несомненно, еще много раз будем. Это неизбежно, любимый. Мы оба необычайно сложны, а это значит, что наша способность приспособиться друг к другу — это незавершенный процесс. У нас схожие цели, но наши представления о том, как лучше всего их достичь, очень разные. Договорив, ты снова замолкаешь, несколько мгновений выжидая в осторожной тишине, прежде чем медленно опустить руку к моему плечу. Ты делаешь это слегка нерешительно, и твое явное беспокойство по поводу того, что я стряхну ее, невероятно трогательно — обычно ты так уверен в себе, редко когда можно увидеть тебя сомневающимся в чем-либо. И, если честно, мне также кажется довольно странным иметь над тобой такую власть, потому что сейчас ты сделал себя невероятно уязвимым. Ты так чувствителен к моему отказу, что все, что мне нужно сделать, это отстраниться: я мог бы оттолкнуть тебя, сказать, что не хочу, чтобы ты ко мне прикасался… это по-настоящему ранило бы тебя и разъярило, и это словно ты даешь мне возможность сделать это, одновременно показывая, что веришь, что я этого не сделаю — хотя знаешь, что я мог бы. Признаться, у меня также есть ощущение, что ты умышленно это разыгрываешь, но это похоже не на манипуляцию, а скорее на проявление нежности — на ту игривость, что свойственна парам. Но в любом случае ты получаешь желаемое, и я в конце концов признаю поражение, а затем перемещаюсь по дивану достаточно близко, чтобы прижаться к тебе и положить голову на твою. Ты довольно вздыхаешь, прежде чем притянуть меня еще ближе, мягко поглаживая другой рукой мое колено. — У меня есть еще одно признание, — говоришь ты, когда я наконец устраиваюсь. — О, уже пора? — мой голос приглушен твоими волосами, и я меняю положение и пробую еще раз. — Кажется, прошло всего несколько дней с последнего. — Это потому, что ты вынуждаешь меня раскрывать тебе свои мысли — по-видимому, независимо от того, хочу я этого или нет. Ты обладаешь опустошительной силой, любовь моя. Надеюсь, ты решишь использовать ее милосердно. — Никаких обещаний, — самодовольно говорю я. — Понимаю, — отвечаешь ты, начиная скользить губами по моему виску. — Что ж, в этот раз мое заявление вызвано твоим предыдущим замечанием о чувстве бессилия. И я хочу признать, что считаю твою реакцию на подобные ситуации признаком твоей стойкости. Случай с успокоительными. Аронне. Клариса. Ты считаешь мое поведение крайне провоцирующим, но несмотря на это, ты продолжаешь держаться с примечательной решимостью и спокойствием, — ты снова делаешь паузу, нежно поглаживая меня по щеке. — Ты действительно думаешь, что я был бы способен на то же самое? Это относительно скромное откровение, но все же оно меня очень поражает — не только потому, что оно так просто и отчетливо правдиво, но и потому, что так удивительно слышать от тебя такое признание. В конце концов, само собой разумеется, что если бы это я был тем, кто постоянно замышляет что-то за твоей спиной, ты бы потерял самообладание. И ты действительно потерял самообладание: самый серьезный спор, который у нас был с тех пор, как мы здесь живем, возник из-за моего злоключения с Маттео, и даже оно и близко не достигло той степени обманчивости или корысти, как то, что сделал ты. Хотя, полагаю, это все та же старая динамика, что всегда была нам свойственна, не так ли? Твои действия настолько чрезмерны, что часто отвлекают от их скрытого мотива, но столь многое из того, что ты делаешь, по сути своей является формой отыгрыша с целью заставить меня обратить на тебя внимание. Если убрать эту ослепительную загадочную жестокость, ты будешь похож на гиперактивного, убийственного малыша, требующего постоянного внимания, в то время как я — мрачно стоический родитель, который постоянно на грани, но все равно продолжает любить тебя, независимо от того, насколько ты ужасен. О боже… о чем, черт возьми, я вообще думаю? Я выпил слишком много вина, да? Вероятно, мне лучше пойти спать, прежде чем я назову тебя «Ребенком-Убийцей», и все покатится под откос. — Да, я устанавливаю границы, верно? — говорю я то, что задумывалось как цензурированная версия моих размышлений. Я наклоняюсь и слегка тыкаю тебя в ребра: — Границы, которые ты потом полностью игнорируешь. Ты тут же начинаешь улыбаться, а затем хватаешь мою руку и проводишь пальцами по тыльной стороне. — Я их не игнорирую, — говоришь ты. — Я просто действую в их рамках таким образом, который тебе не нравится. Мой первый инстинкт — сказать, что это полнейший треп, хотя, честно говоря, я не уверен, что у меня хватит сил на это. К тому же, полагаю, это не совсем неправда… и не так давно у тебя вообще не было никаких границ. О боже, мы сейчас смотрим друг на друга, не так ли? Наши губы так близко. Всего несколько сантиметров между ними — я чувствую тепло твоего дыхания на своем лице. И часть меня так сильно хочет поцеловать тебя прямо сейчас — в какой-то момент я даже в предвкушении закрываю глаза — но хотя очевидно, как сильно ты хочешь того же, я знаю, что все еще не готов. В конце концов я просто скорбно вздыхаю, а затем молча склоняюсь над тобой, кладя голову на твое колено. Ты тут же начинаешь гладить мои волосы — очень легко и нежно, словно пытаясь снять напряжение. Иронично, что этот ритуал все еще происходит, хотя и в гораздо меньшей степени: ты выступаешь в роли источника утешения в конфликте, который сам же и спровоцировал. — Этот разговор еще не закончен, — сонно говорю я. — Завтра я устрою тебе тот ад, которого ты заслуживаешь. Но сейчас с меня хватит. Я так устал, — я делаю паузу, а затем так сильно зеваю, что еще немного и вывихну челюсть. — И так пьян. — Неудивительно, — ласково отвечаешь ты. — Ты выпил почти всю бутылку на пустой желудок. Полагаю, ты ничего не ел с утра? — На самом деле ел. Я ел… как это называется? — Не знаю. Как это называется? — Эти штуки, похожие на пончики. — Бомболоне? — Да, именно их. В кафе, когда ты за мной следил, — затем я медлю и замолкаю, осознавая, как мой лоб начинает морщиться во внезапной, обеспокоенной гримасе. До этого момента я забыл о Хантере — и, признаться, это кажется такой мелочью по сравнению со всем, что произошло потом, — но почему-то воспоминание об этом все же задевает. — Меня узнали, — добавляю я. — Там был парень, который знал, кто я. — О. Полагаю, ты был не особенно рад этому. — Не особенно, нет. — И что ты хочешь с этим сделать? — Ничего, — резко отвечаю я. — Боже. Не смей. Ты издаешь позабавленный звук, затем проводишь большим пальцем по краю моей скулы. — Я не предлагал окончательное решение: я имел в виду лишь то, что тебя это достаточно обеспокоило, чтобы упомянуть об этом, и теперь я хочу услышать твои впечатления. — У меня сложилось впечатление, что я хочу уехать, — говорю я с раздражением, которое на этот раз не пытаюсь скрыть. — Что, если припоминаешь, я повторяю уже довольно давно. Я хочу переехать куда-нибудь еще. На этот раз единственным твоим ответом становится медленное поглаживание моей щеки. — Скоро, — говоришь ты. Конечно, этот уклончивый ответ просто возвращает нас к тому же разговору, который мы ведем с тех пор, как Джек только появился, но не то чтобы я ожидал чего-то иного. Вся эта ситуация — состязание в выдержке, и я уже знаю, что моргну первым. В конце концов, правда в том, что я мог бы просто уехать и вынудить тебя последовать за мной, но знание о том, что я потерял самообладание в самый ответственный момент, никогда бы меня полностью не удовлетворило — тебе это уже известно и ты явно намерен использовать это по максимуму. Но в конечном итоге, это мой выбор, не так ли? Я не выбирал безопасность, предсказуемость или следование правилам. Я выбрал тебя. Я раздосадовано зажмуриваю глаза, разрываясь между привычным противоречием: поцеловать тебя или ударить. Боже, было бы так легко негодовать на тебя за твою безрассудность, но каждый раз, когда я пытаюсь, я сравниваю ту фигуру в переулке с тем, какой ты сейчас, и не могу заставить себя. В конце концов, ты все же пытаешься, правда? Твое поведение может быть за гранью допустимого, но по твоим собственным меркам ты почти святой. Я мимолетно вспоминаю твое недавнее высказывание: «У нас схожие цели, но наши представления о том, как лучше всего их достичь, очень разные» Полагаю, в этом и заключается компромисс, не правда ли? Принятие твоего желания остаться и разверзнуть ад на земле — это часть принятия того факта, что ты имеешь такое же право быть счастливым, достигнув конечной цели, как и я. Только хер его знает, как нам с этим справиться. Но, по крайней мере, я все же чувствую, что должен попытаться. В конце концов, я выбрал тебя… какие еще варианты у меня есть? — Прошу прощения? — слышу я твой голос. — Что? — Ты бормочешь себе под нос. — Это потому, что я пьян, — говорю я. — Мы это уже выяснили. — Ты выглядишь несколько раздраженным, — добавляешь ты так же ласково. — Разъяренным. Осмелюсь сказать… — я хмурю брови, давая понять, что на самом деле тебе не стоит осмеливаться. — …Сварливым. — Ты такая дрянь, — отвечаю я с чрезмерным достоинством. — Если ты слишком долго будешь стоять на обочине, то приедут какие-нибудь мужчины на грузовике и отвезут тебя на свалку. — Действительно, — говоришь ты. — Твой совет принят к сведению. — А еще ты ужасная заноза в заднице, — добавляю я. — Так что даже не думай выкидывать выходки подобные сегодняшней. На этот раз — как и предсказывалось — ты никак не реагируешь. Вместо этого твои пальцы продолжают перебирать мои волосы, и мне даже не нужно видеть тебя, чтобы понять, насколько задумчивое выражение начинает мелькать на твоем лице. — Боюсь, я не могу этого гарантировать, — наконец отвечаешь ты. — По крайней мере, не так, как ты бы хотел. Я знаю, что ты понимаешь это, любовь моя, даже если не совсем удовлетворен этим. Однако, что я могу гарантировать, так это то, что буду придерживаться тех же принципов, которыми я руководствуюсь уже некоторое время. А именно, я никогда не сделаю ничего, что могло бы причинить тебе вред — и в то же время сделаю все, что в моих силах, чтобы обеспечить твою безопасность. Учитывая, что это исходит от тебя, полагаю, это обещание может показаться довольно бессмысленным; но почему-то именно потому, что оно правда исходит от тебя, оно значит все. Это просто как то, насколько сильно ты изменился за последний год, но по сути своей остался прежним. Но если я хочу тебя, это значит, что я должен принять тебя целиком. Я не могу просто брать и выбирать самые легкие части, верно? Это должно быть целое — хорошее и плохое вместе. Не то чтобы «легко» — это вообще естественное для тебя понятие, потому что ты невероятно сложный почти во всех возможных смыслах. Ты сложный человек для узнавания. Для понимания. Тебя сложно любить… и все же как сильно я этого хочу, несмотря ни на что. «Целое намного больше, чем сумма частей», — неопределенно думаю я, возвращаясь к твоим недавним словам. Полагаю, к тебе это также относится, правда? Тебе нужно принять мое желание поступать правильно, так же, как мне нужно принять твой восторг от неправильных поступков. Но в конце концов тебе придется это принять, как и мне, потому что в конечном итоге это наш выбор. И это то, что мы будем продолжать выбирать, каждый раз до единого. Потому что, сколько бы ни было утесов или падений, мы тонем или плывем вместе.