Седьмое чувство / The Seventh Sense

Следующий день не по сезону холодный: пасмурный и темный, с хмурым, болезненным небом и потоками дождя, барабанящими по крышам различными оттенками серого металла. Зловещая погода. Меланхоличная… Я не хочу начинать день с такого зрелища. На самом деле, я даже не должен бы, ведь обычно шторы задернуты, но, по-видимому, у нас обоих вчера вечером были дела поважнее, раз мы не озаботились этим. В конце концов, я просто снова закрываю глаза, чтобы больше не смотреть на окружающий мир, и вместо этого с мрачной решимостью слушаю к грохот дождевых капель в темноте своей головы. Все это время я был совершенно неподвижен, но уже слышу, как ты шепчешь мое имя — твой голос низкий и звучный, мягкий, как ласка, и он все ближе и ближе, пока твои губы наконец не начинают скользить по моему затылку. Ты всегда можешь определить, когда я проснулся. Мне даже не нужно двигаться или говорить, чтобы оповестить тебя: ты просто знаешь. Полагаю, ты очень чутко реагируешь на ритм моего дыхания или что-то вроде того, но что бы это ни было, ты никогда не ошибаешься. Твои губы очень нежно касаются моей кожи, осыпая чередой легчайших поцелуев, пальцы движутся по моим ребрам, а затем опускаются к гребню тазовой кости. Это невероятно нежно. Почти благоговейно. Словно после долгих лет ожидания ты наконец-то уложил меня спать в своих объятиях, и даже сейчас не можешь в это поверить — как будто тебе нужно прикоснуться ко мне, чтобы убедиться, что я настоящий. В этом смысле твое намерение также невероятно очевидно, но я просто мысленно вздыхаю, потому что секс сейчас — это последнее, чего я хочу. Боже, я правда не знаю, как тебе это удается: как ты можешь разделять вещи с такой безжалостной точностью? С твоей точки зрения, прошлой ночи как будто и не было: ты просто осмыслил все, обработал, а затем спрятал и двинулся дальше. Но я так не могу. Я не ты. У меня нет твоего дара отстраненности. К этому моменту твоя рука стала немного настойчивее, поглаживая круговыми движениями, и ты целуешь мою челюсть, а затем тихо шепчешь что-то на литовском. Ты ведь не остановишься сам, правда? Ты думаешь, что я тоже этого хочу, а это значит, что в какой-то момент мне придется либо ответить взаимностью, либо прямо сказать тебе, что я не хочу. Ни один из вариантов не кажется особенно привлекательным, и если бы это был кто-то другой, я бы, наверное, даже соблазнился сымитировать: просто перевернуться и позволить всему идти своим чередом в качестве самого быстрого и простого способа сохранить мир. Но это ты, поэтому я не могу, потому что, как бы убедительно я себя ни вел, ты бы, несомненно, все понял. И это тебя бы очень расстроило, потому что, как бы ты ни наслаждался физическими ощущениями, я знаю, что не это главное. Больше всего на свете ты хочешь видеть, как я тебя желаю, и я искренне верю, что тебе будет больнее, если я буду притворяться, чем если вообще не получишь меня. В итоге я просто ловлю твою руку, чтобы она не опускалась ниже, а затем нежно вплетаю пальцы в твои волосы. Это для того, чтобы ты понял, что я отвергаю тебя не из-за гнева, но хотя ты сразу понимаешь посыл, мне все равно не нужно видеть твое лицо, чтобы знать, как ты разочарован. Ох, блядь, теперь я чувствую себя виноватым, хотя это и не так. Проблема в том, что всякий раз, когда я нахожусь в таком состоянии, мой инстинкт всегда подсказывает мне отступить. С одной стороны, это защита от дальнейшей боли, но с другой стороны, мотивация меньше связана со мной и больше с тобой. Я не особенно горжусь этим, но это привычка, которая формировалась годами и от которой до сих пор чрезвычайно трудно избавиться, а именно: один из самых эффективных способов наказать тебя — это лишить доступа ко мне. Это осознание делает меня несчастнее, чем когда-либо, и я наконец поворачиваюсь, легко бодая твой лоб. Я действительно не хочу извиняться. Отчасти потому, что я ничего плохого не сделал, но в основном потому, что ты сделал, но ты не извинялся, и нет вероятности, что планируешь. Тем не менее, твое пренебрежение нормальными границами, похоже, является еще одной характеристикой, к которой у меня нет никакой склонности, потому что всего через несколько секунд я все же бормочу себе под нос «прости». Ты быстро наклоняешься, целуешь меня в лоб, а затем проводишь пальцем по моей щеке. — За что? — спрашиваешь ты. — Я не хочу, — говорю я. К настоящему моменту мой голос звучит до смешного жалко, что раздражает и чего я правда не планировал. — Я не в настроении. — За это тебе не нужно извиняться. — Я знаю, — говорю я — и у меня тут же заканчиваются слова, потому что я знаю, что это так, и все же почему-то считаю, что должен. Мне кажется, я слишком сильно сопереживаю твоему чувству отвержения, и это косвенно заставляет меня чувствовать себя плохо. В конце концов, твое поведение прошлой ночью, возможно, было ужасным, но злиться на тебя сейчас кажется таким же бесполезным, как злиться на слепого человека за то, что он меня не видит. Я знаю, что ты делал это не специально: в этом не было никакого деструктивного намерения. Возможно, раньше было, но теперь нет — ты делаешь это просто потому, что это неизменная часть тебя. Ты делаешь это, потому что не можешь не делать. Это действительно иронично, верно? Ты, безусловно, самый сложный человек, которого я когда-либо встречал, и все же во многих случаях твои рассуждения удивительно прямолинейны: ты хочешь чего-то, что тебе говорят, что ты не можешь получить, но из-за отсутствия у тебя нормального чувства сдержанности ты просто хватаешь это. Тебе потребовалось больше года, чтобы наконец-то начать учитывать мои реакции на все это, хотя одному богу известно, сколько еще лет потребуется, прежде чем ты окончательно научишься отвечать на них. Все это никак не улучшает мое настроение, и после еще нескольких минут молчаливого поглаживания твоих волос, я решаю, что, возможно, лучше просто вытащить свою жалкую задницу из постели и попытаться начать день на менее пессимистической ноте. Размышления о твоих мотивах могли бы быть интересным интеллектуальным упражнением — если бы я, например, профилировал тебя, — но сейчас это моя жизнь, и я не хочу рассекать ее на части подобным образом. Хотя даже эта стратегия в конечном итоге терпит неудачу, потому что после душа я прислоняюсь к стойке и безучастно смотрю вдаль, вяло потягивая кофе, который у меня нет сил пить. Это своего рода оцепеневшее забвение, к которому я всегда прибегаю, когда испытываю стресс — и о чем ты чрезвычайно хорошо осведомлен, потому что краем глаза я замечаю, как ты наблюдаешь за мной с другого конца комнаты. Я колеблюсь, затем бросаю на тебя быстрый взгляд. На твоем лице выражение, которое я помню с прежних лет (задумчиво-напряженное, глаза прищурены, голова слегка наклонена), и я знаю, что это потому, что все это зрелище завораживает тебя. Ты всегда наслаждался моим несчастным видом. Хотя, возможно, это не совсем справедливо, потому что «наслаждение» — не совсем верное слово. «Признание», вероятно, было бы лучше. Это как восхищение эстетическими качествами эмоций — почти художественное, в каком-то смысле — и я знаю, что ты, несомненно, нарисовал бы меня прямо сейчас, если бы думал, что тебе это сойдет с рук. Кто знает, может быть, нарисуешь? Может быть, я найду рисунок позже, листая один из твоих альбомов, и вдруг обнаружу себя с этим пустым лицом и измученными, пристально смотрящими глазами. «В твоей печали есть такая мрачная красота, — однажды сказал ты. — И так и должно быть, потому что красота в огорчении всегда живописнее любой другой». Я снова бросаю на тебя взгляд, и на этот раз ты отвечаешь тем же, и выражение твоего лица тут же смягчается. — Иди сюда, — говоришь ты. В этой просьбе нет ничего властного — на самом деле, скорее наоборот, поскольку нежность в твоем голосе очевидна. Проблема в том, что мне сейчас все так надоело, что я просто не могу набраться сил подыгрывать. Вместо этого я прищуриваюсь тебя, и медлю, отпивая кофе. — Знаешь что? — огрызаюсь я. — Почему бы тебе не подойти сюда? Признаться, я не особо рассчитываю на твое согласие — вовсе нет. Ты почти не способен реагировать на прямые просьбы (не говоря уже об откровенных приказах), а мой тон был бесконечно резче твоего. Но, к моему удивлению, ты не проявляешь никаких признаков возмущения и почти сразу же подходишь ко мне, прислоняясь к стойке рядом со мной. Не то чтобы это действительно точное описание, потому что прислоняюсь я: ты же элегантно маневрируешь, грациозно изгибая конечности и сохраняя прямую осанку. Порой это больше похоже не на опору на мебель, а на перформанс. Я невольно слегка улыбаюсь и делаю еще один глоток кофе. — Ты недоволен, — говоришь ты. Я в ответ тут же снова улыбаюсь. Я ничего не могу с этим поделать — просто это так типично для тебя. Любой другой сказал бы: «Ты выглядишь взбешенным» или «Что тебя грызет?», в то время как ты всегда должен быть таким абсурдно, очаровательно формальным. — Это правда, — говорю я. — Сейчас моя способность быть довольным невелика. — И, полагаю, причиной являюсь я? — Не совсем, — отвечаю я более дружелюбным голосом. — Дело не в тебе как таковом. Дело скорее в ситуации. — Понимаю, — говоришь ты, хотя я знаю, что это не так. На самом деле нет: у тебя для этого недостаточно эмпатии. Но, по крайней мере, ты все же пытаешься, и это само по себе немаловажно. Еще одно проявление — неожиданная молчаливость, и я снова медлю, украдкой глядя на тебя из-под ресниц. Интересно, о чем ты думаешь, пока я стою здесь, игнорируя тебя? Нетерпелив ли ты, обижен ли… может, даже позабавлен? Не знаю, трудно сказать наверняка: в твоем случае это может быть что угодно. Полагаю, ты никогда не представлял себя в подобной ситуации, правда? Ты всегда был таким безжалостно свободным. Ты — байроновский антигерой: безумный, плохой и опасный для понимания; сверхразумный изгнанник, бродящий среди человечества, влюбленный в него и увлеченный им, но в действительности никогда не являющийся его частью. Никогда не было никого, кто просто сказал бы тебе «Нет», верно? Кого-то, кто не только ожидает, что ты проанализируешь свое поведение, но и требует этого от тебя. — Что ж, возможно, я могу кое-что сделать, чтобы повысить твой уровень довольства, — наконец добавляешь ты. — Потому что я купил тебе подарок. — О, да? — отвечаю я. — Спасибо. Это было мило с твоей стороны. Мой голос звучит немного бесцветно, хотя это и не намеренно. В основном это потому, что я устал, но также и потому, что я оцепенел. С оцепенением легче: как будто все эмоции вытекли из меня, оставив после себя это полое, обезболивающее чувство пустоты. Полагаю, моя бесстрастность беспокоит тебя, не так ли? Ты уже опознаешь это как признак того, насколько мне становится тяжело. Даже увидеть меня активно разъяренным было бы предпочтительнее, будь то ярость, обжигающая добела и безжалостная, или ледяная, сдержанная и смертоносная, более близкая к твоей собственной. И это, в свою очередь, не лишь потому, что тебе нравится смаковать мои эмоции, но и потому, что то, что я держу их при себе, ты рассматриваешь как форму отрицания. Ты хочешь получить свою ожидаемую долю, пить их чувственными глотками, как одно из твоих выдержанных вин. Отсутствие возможности получить их значит, что ты не можешь получить меня — а это всегда было неприемлемым для тебя. В этот момент я понимаю, что снова начал бессмысленно таращиться вдаль, а ты смотришь на меня с выражением, в котором есть и беспокойство, и… что именно? Негодование? Я до сих пор не уверен — я никогда не мог читать тебя так, как других людей. Я поднимаю руку, чтобы снять очки, но осознаю, что уже снял их, поэтому вместо этого провожу рукой по лицу. Ты продолжаешь смотреть, и я наконец-то вздыхаю чуть громче, а затем толкаю твою руку. — Извини, — добавляю я. — У меня просто болит голова. Он здесь, или… — Он прямо здесь, — говоришь ты. Я опускаю взгляд и понимаю, что ты действительно уже поставил на стойку коробку: длинную, узкую и великолепно украшенную глянцевой багровой бумагой, которая, вероятно, стоила около 8 евро за лист. Боже, как, черт возьми, я не заметил ее раньше? Я действительно был не в себе, да? Я даже не увидел, что она там. На самом деле я в целом не люблю получать подарки, но всегда есть что-то в их распаковке, что пробуждает во мне ликующую, детскую часть, которая смакует предвкушение обнаружения того, что внутри. Полагаю, это потому, что в юности мне не так часто дарили подарки, но, хотя я никогда об этом не говорил, ты, кажется, все равно это осознал, потому что все, что ты мне даришь, всегда тщательно упаковано. Я ловлю твой взгляд, улыбаюсь и затем сосредотачиваюсь на том, чтобы аккуратно вынуть коробку из блестящей упаковки. Признаться, меня не покидает назойливое ощущение, что это может быть что-то связанное с сексом (платиновый массажер простаты? анальные бусы ручной работы из унобтания?), хотя, несомненно, ты бы не стал? Даже ты. Не сейчас. В этом смысле довольно иронично вспоминать, как я мучился, думая, что мой последний подарок в виде секс-игрушки окажется обручальным кольцом — просто потому, что мои чувства с тех пор так в корне изменились. Не то чтобы сейчас это имело значение, поскольку очевидно, что коробка слишком большая для этого. После еще нескольких секунд уговоров мне наконец удается снять бумагу и открыть крышку. Коробка полна древесной стружки, и я осторожно отодвигаю ее кончиком пальца, после чего тут же начинаю смеяться. — Ого, — говорю я. — Поверить не могу. Это так круто… где ты ее нашел? — Рад, что тебе понравилось, — твой голос звучит довольно: ты счастлив, что я счастлив. — А ответ на твой вопрос — я заказал ее. Я открываю рот, собираясь высказать свое обычное возмущенное замечание о стоимости, но понимаю, насколько бестактно это прозвучит, и заставляю себя сдержаться. — Не стоило, — говорю я. — Но я очень рад, что ты это сделал. Ты тут же начинаешь улыбаться, поглаживая мою скулу, а затем заправляя несколько выбившихся прядей волос за мое ухо. — Кажется, ты покраснел, — говоришь ты. Я снова смеюсь, затем слегка опускаю голову. — Да… — отвечаю я, — мне тоже так кажется. Ты издаешь тихий позабавленный звук, и я снова улыбаюсь, прежде чем наклониться, чтобы внимательнее рассмотреть подарок: изысканную, идеально пропорциональную копию статуи «Тесея и Минотавра» Кановы. Заказ означает, что ее изготовили специально для тебя, и невероятно неловко представить, как скульптор сидит и вырезает ее. Каждая складка ткани, каждый изгиб мышц… каждая деталь воспроизведена в несравненной, кропотливо выполненной миниатюре — и все это сделано для меня. В качестве подарка это чувственно, прекрасно, до нелепого экстравагантно и очень многозначительно — и, следовательно, это всецело и чудесно ты. — Большое спасибо, — повторяю я. — Это один из лучших подарков, что мне когда-либо дарили, — я на несколько секунд ловлю твой взгляд, а затем снова толкаю тебя. — Хотя теперь я совершенно смущен: что, полагаю, отчасти и было целью. Говоря это, я снова кладу статуэтку в коробку, бережно укладывая вокруг нее древесную стружку, чтобы уберечь ее, и ты быстро пользуешься моей изменившейся позой, прижимаясь ко мне. Я тут же невольно вздрагиваю: очевидно, что ты вспоминаешь, что мы делали, когда эта статуя упоминалась в прошлый раз, потому что я уже чувствую, как толстая линия твоей эрекции упирается мне в бедро. «О боже, — беспокойно думаю я. — Пожалуйста, просто остановись» На самом деле, неспособность ответить взаимностью также порождает новую волну раскаяния — и это само по себе очень расстраивает, потому что я знаю, что ни в чем из этого нет моей вины. Чтобы отвлечь нас обоих, я пытаюсь повернуться, но ты прижал меня к стойке, и нет никакого способа двинуться, кроме как откровенно оттолкнуть тебя. — Жаль, что я не знал тебя во времена «Тесея и Минотавра», — шепчешь ты мне прямо в ухо. — Предложенный тобой сценарий был необычайно приятен. Кудри, огромные глаза и стройное тело… это было бы похоже на занятие любовью с очень красивой девушкой. — Хорошо, это здорово, — говорю я. — Или, может быть, ты захочешь проявить еще немного покровительственности — на случай, если этого было недостаточно? Мой тон намеренно игривый, но, хотя я ожидаю улыбки, ты в ответ лишь задумчиво смотришь. — Ты думаешь, что сравнение с женщиной — это оскорбление? — спрашиваешь ты. — Конечно, нет, — отвечаю я, стараясь не показаться слишком нетерпеливым. — Ты же знаешь, что я так не думаю. На этот раз ты лишь тихо вздыхаешь, прежде чем обхватить ладонью мое лицо. — Прошу прощения, — говоришь ты. — Я знаю, что ты очень высоко ценишь женщин. Похоже, сегодня я опасаюсь обидеть тебя, и это заставляет меня очень тщательно подбирать слова. Я тут же чувствую, как смягчилось выражение моего лица. Ты редко делаешь подобные признания, и я знаю, что тебе это дается нелегко. — Все в порядке, — говорю я. — Ты прощен. Просто назови меня землеройкой или мангустом, и все будет хорошо. Ты снова улыбаешься. — Принято к сведению. — И серьезно, — добавляю я, наклоняясь и дотрагиваясь до коробки. — Спасибо тебе за это. Мне очень нравится. Для меня очень много значит, что ты приложил столько усилий, чтобы достать ее для меня. — Ты подарил мне нечто гораздо более ценное, — говоря это, ты наклоняешься ближе, и ненадолго прижимаешься лицом к моим волосам. — Ты подарил мне себя. — Мне нужно найти для нее особое место, — говорю я искренне. — В смысле, когда у нас будет свой дом. Место, где я смогу видеть ее каждый день, — я делаю паузу, затем хмурюсь, пытаясь представить себе подходящее место. — Может быть, в моем кабинете? — Я думал, ты собирался сказать, что в спальне, — отвечаешь ты с очередной улыбкой. — Но у тебя на уме явно более возвышенные цели. С другой стороны, меня интригует идея кабинета. Ты никогда раньше об этом не упоминал. — Нет, — говорю я. — Полагаю, не упоминал. Я снова замолкаю на несколько мгновений, пытаясь представить, как все могло бы быть. В моей голове это маленькая, захудалая комната, забитая книгами, с окном с видом на какой-нибудь итальянский виноградник, с запахом кипариса в воздухе. Твой собственный кабинет (более аккуратный, чистый) был бы этажом выше, и мы бы встречались на кухне каждый день, чтобы вместе приготовить обед, а потом ели бы его на террасе, пока собаки грелись бы на солнце. Только на этот раз это были бы не просто мои собаки, правда? Они были бы наши. Ты бы придумывал для них претенциозные имена и делал вид, что считаешь их раздражающими, а втайне заботился бы о них: вычесывал колючки из их шерсти одной из твоих расчесок из слоновой кости, а затем планировал для них утонченные маленькие обеды, которые будешь готовить вручную… — Уилл? — слышу я твой голос. Я несколько раз моргаю, а затем смотрю на тебя. — Извини, — отвечаю я. — Я был за много миль отсюда, — был: за много-много миль. В Умбрии или Абруццо — где угодно, только не здесь. — Да, иметь кабинет было бы неплохо, — добавляю я с некоторой грустью. — Я уже давно думаю о том, чтобы написать книгу; или для начала — статьи. Ты в ответ снова улыбаешься. — Я думаю, это превосходный план. Расскажи, что еще ты хотел бы сделать? — Хм, я не уверен, — задумчиво говорю я. — Может, выучить новый язык? Научиться играть на музыкальном инструменте… — я снова непреднамеренно замолкаю. Конечно, в этих областях ты уже чрезвычайно искусен: занятия привилегированного среднего класса — мир столь далекий от моего кочевого детства, наполненного выхлопными газами дизельных двигателей, талонами на питание и одеждой, купленной на размер больше, чтобы я дорос до нее. — В любом случае, — добавляю я тем же тоскливым голосом, — планировать будет намного проще, когда мы где-нибудь обоснуемся. — Согласен, — отвечаешь ты. — Будет. Часть меня надеется, что ты воспользуешься предложенным переходом, чтобы обсудить практические аспекты отъезда, но, разумеется, ты этого не делаешь. Не то чтобы я этого правда ожидал — и я уже знаю, что нет смысла заставлять тебя. Возможно, разочарование отражается в выражении моего лица, потому что ты сразу же становишься серьезнее, а затем немного откидываешься назад, словно пытаясь рассмотреть мое лицо как можно лучше. — Mylimasis, — мягко говоришь ты. — Куда ты ушел? Я хочу, чтобы ты вернулся ко мне. Я слегка вздыхаю, а затем снова встречаюсь с тобой взглядом. — Это так очевидно? — Да. Ты был крайне отстраненным все утро — тот факт, что ты так стараешься это скрыть, просто делает это еще более очевидным. Я в ответ снова вздыхаю, хотя я и так это понял — и ничуть не удивлен, что ты это уловил. Ты так сильно жаждешь моих эмоций, правда? Для тебя они — нечто драгоценное. Неотразимые в своем хаосе и захватывающие в своей изменчивости — осколки стекла, кусочки костей, щелкающие друг о друга, словно жемчужины, — и все более притягательные, от того, как неустанно я борюсь за то, чтобы скрыть их. В свою очередь, глубина, на которой они погребены, не только делает их переживание более приятным для тебя, но и разжигает твое желание ухватиться за любую возможность, чтобы выманить их из их темного укрытия и заставить раскрыться. Проблема, конечно, в том, что открыто говорить с тобой о своих эмоциях все еще кажется немного рискованным. В этом есть определенное чувство уязвимости: как будто давать тебе заглядывать в мою голову слишком часто равносильно предоставлению тебе материала для последующей атаки. Не то чтобы это хорошее оправдание — по крайней мере, больше нет. Если последние несколько месяцев и научили меня чему-то, так это тому, что делиться с тобой этими убеждениями и ощущениями — единственный реальный способ справиться с ними. — Я не злюсь, — говорю я. — Не совсем. Ты поднимаешь бровь. — Но? — Но, — твердо говорю я, — прошлая ночь задела меня. Сильно. Слушай, я понимаю, почему ты хотел это сделать, — и я всегда знал, что мне придется принять твой особый метод действий, — но я все же негодую на то, как я себя чувствовал из-за этого. Понимаешь? А кроме того, когда я чувствую угрозу, мой инстинкт — отступить, — я делаю небольшую паузу и прикусываю губу. — Даже с тобой. Как только я это говорю, я вижу, что выражение твоего лица идет рябью. Это едва заметно, но определенно есть, и благодаря этому легко догадаться, насколько глубоко тебя ранило это откровение. Я инстинктивно протягиваю руку и кладу на твое предплечье. Часть меня хочет спросить, чего ты, черт возьми, ожидал, но нет сомнений, что это не даст ничего, кроме как ухудшит ситуацию. К тому же, я даже не особо хочу. Это выражение потрясло меня — особенно зная, что я тому причина — потому что, хотя на лице другого человека это было бы почти незаметно, тот факт, что это ты, делает это равнозначным явному, драматическому огорчению. — Мне нужно больше времени, — говорю я более мягким голосом. — Вот и все. Я люблю тебя. Я все еще доверяю тебе. Но я не могу забыть то, что ты сделал с Кларисой, пока не смогу это осмыслить. На этот раз следует еще одна, более долгая пауза. Ты злишься? Вполне возможно: в твоем случае отвержение и утрата с почти пугающей легкостью перерастают в ярость. Тем не менее, мне не приходит в голову отстраниться от тебя; и когда ты наконец заговариваешь, я сразу же получаю ответ — по тому, насколько необычно тихий и задумчивый твой голос. — Я понимаю, — говоришь ты. — Ты разочарован во мне. Меня это чрезвычайно расстраивает. — Не совсем, — теперь я чувствую себя немного неспокойно: я не привык видеть тебя таким и не могу решить, как с этим справиться. В конце концов, я просто печально улыбаюсь в попытке разрядить обстановку, а затем легко пинаю тебя ногой. — Полагаю, я не совсем верно выразился. — Подозреваю, ты выразился именно так, как и намеревался. — Нет, не совсем так, — говорю я. — На самом деле, определенно не так. Думаю, я вторю своему старому директору: он говорил мне то же самое, и это всегда сводило меня с ума. «Я не злюсь на тебя, Уильям, — говорил он, — я просто разочарован». — Неужели? — спрашиваешь ты. — Как невероятно грубо. — Полагаю, да. — Ему повезло, что мы не были знакомы в те дни, — говоришь ты. — Я бы убил его за то, что он посмел так с тобой разговаривать. — Ты, вероятно, и меня бы убил. Я тогда был грубым маленьким засранцем. Ты улыбаешься, а затем быстро взъерошиваешь мои волосы, прежде чем я успеваю тебя остановить. — В отличие от нынешнего времени, — говоришь ты, — когда твои манеры безупречны. — В отличие от нынешнего времени. Я знаю, что именно отсутствие у меня грубости нравится тебе больше всего. — Может быть, не больше всего, — говоришь ты. — Хотя это, безусловно, претендент. Говоря это, ты снова начинаешь улыбаться, притягивая меня к себе, а затем обнимая за талию, зарываясь лицом в мои волосы. Несколько мгновений я так же крепко обнимаю тебя, изо всех сил стараясь сосредоточиться на ощущении близости. Тем не менее, я все же отстраняюсь первым. — Слушай, мне жаль, — неловко говорю я. — Но мне нужно идти. Меня ждет Джек: я не дал ему показаний вчера вечером, и если я пропаду сейчас, он вышлет за мной половину полиции города, — ты медленно киваешь, внезапно выглядя смирившимся, и я немного колеблюсь, а затем снова кладу руку на твое предплечье. — Пожалуйста, не следуй за мной, — добавляю я. — Не в этот раз. Я хочу знать, что ты здесь и что ты в безопасности. — Полагаю, Джек очень беспокоится о твоем благополучии, — все, что ты отвечаешь. В твоем голосе чувствуется нотка раздражения — совершенно очевидно, что ты недоволен, но в то же время не хочешь провоцировать меня очередным спором, заявляя об этом прямо. На самом деле, подобная динамика стала практически неизбежной всякий раз, когда упоминается Джек, но хотя мне на ум тут же приходит предыдущий образ любовного треугольника, я понимаю, что сейчас не время указывать на это. Тем не менее, мне все же трудно игнорировать внезапный прилив разочарования. Твой отказ принять какие-либо последствия твоих действий всегда приводит к подобным сценам. — Да, — говорю я с оттенком резкости. — Учитывая то, что произошло, у него, по сути, нет выбора. — Что еще он сказал тебе вчера вечером? — Не так уж много, — я стараюсь скрыть нетерпение в голосе, хотя не уверен, насколько у меня получается. — Я ушел, как только смог, поэтому едва ли было время. Думаю, в основном он просто почувствовал облегчение. Он был рад, что со мной все в порядке. — И теперь он хочет снова поговорить с тобой, — ты на несколько мгновений замолкаешь, между бровями появляется маленькая морщинка, словно ты представляешь себе эту сцену. — Ты собираешься довериться ему, Уилл? Позволишь ли ты ему утешить тебя, если он предложит? Это правда, что за последние несколько месяцев ты стал более открытым, но эта неприкрытая неуверенность все же совершенно тебе не свойственна, и невозможно остаться нетронутым ею. Конечно, это также идеальная возможность наказать тебя — и раньше я бы, вероятно, воспользовался ею — но теперь я просто беру тебя за руку и нежно сжимаю. Так поразительно видеть, как ты позволяешь себе быть уязвимым, и я могу лишь представить, сколько усилий тебе приходится прилагать, чтобы позволить мне наблюдать за этим. — Может, немного, — говорю я, потому что моя линия поведения — говорить тебе правду, даже если это то, чего ты не хочешь слышать. — Сейчас я чувствую, что мне это нужно. Но это не будет похоже на разговор с тобой — даже близко. Никто не может успокоить меня так, как ты. Ты на мгновение встречаешься со мной взглядом, и я уже знаю, о чем ты думаешь: «но сейчас ты этого не хочешь» И мне становится грустно, потому что, хотя это и незначительный конфликт по сравнению с тем, что происходило в прошлом, глубина доверия и близости между нами в последнее время настолько возросла, что даже малейшая рябь недовольства приобретает гораздо большее значение. Боже, все это ужасно — думаю, ни один из нас не готов справиться с подобной ситуацией. Мы оба очень глубоко чувствуем друг друга, но ни один из нас так и не выработал по-настоящему здоровой стратегии, чтобы объяснить или выразить это. Словно читая мои мысли, ты вдруг резко дергаешься вперед, обхватывая ладонью мою шею сзади. Хватка сильная — граничащая с болезненной — и я хмурюсь, как бы безмолвно предупреждая, что если ты не отпустишь, мне придется тебя заставить. К твоей чести, ты, кажется, осознаешь, что делаешь, и тут же ослабляешь хватку, мягко скользя рукой вперед, большим пальцем слегка поглаживая мое горло в знак извинения. — Выражение твоего лица было очень знакомым, — говоришь ты. — Озадаченное чувство обиды. Негодование. Я видел его много раз много лет назад — и результат всегда был один и тот же. Я снова встречаюсь с тобой взглядом. — О, да? — спрашиваю я. — И каков был результат? — конечно, я уже знаю, каким был мой (и, справедливости ради, вероятно, могу догадаться и о твоем), но мне все же любопытно услышать это от тебя. — Ты собирался отстраниться, — отвечаешь ты с такой простотой, которую я нахожу странно трогательной. — Я всегда буду помнить, как ты смотрел на меня: как ты вставал, вздыхал, а потом проводил пальцами по волосам. Или свет в твоих глазах, когда ты награждал меня улыбкой, и каково было видеть это, — ты снова замолкаешь, на мгновение погружаясь в размышления. — Даже при нашей самой первой встрече, — добавляешь ты тише. — Ты тоже помнишь, как ты сказал свое имя? Было время, когда мне хотелось произносить твое имя как нечто священное всякий раз, когда тебя не было рядом, потому что моим единственным утешением в твое отсутствие были воспоминания о том времени, когда ты был рядом. Я часто представлял тебя в те годы, что мы провели порознь, Уилл. С твоей женой. С ее сыном, — ты снова делаешь паузу — между твоими бровями снова появляется легчайшая морщинка, и ты молча смотришь вдаль. — В каждом образе ты всегда выглядел таким счастливым от того, что меня не было рядом. К этому моменту твой голос звучит невероятно проникновенно, и я не могу не испытывать легкого шока от того, насколько больше откровенности ты проявляешь. Рефлексивно я снова накрываю твою руку, не в силах видеть тебя опустошенным, не попытавшись утешить. — Я не вдали от тебя, — мягко говорю я. — Больше нет. Я здесь. — Но это не так, — мгновенно отвечаешь ты. — Ты ушел куда-то, куда я не могу последовать за тобой. Не то чтобы это удивительно. В конце концов, я никогда не мог действительно предсказать тебя, не так ли, Уилл? Ты так часто ускользал от моего влияния, и в конечном итоге моя потребность в тебе росла схожим образом. Еще одно доказательство твоей уникальности: даже один твой взгляд мог вселить в меня чувство несчастья и тоски, которые я не в состоянии контролировать, — ты делаешь третью паузу, затем снова тихо вздыхаешь, пальцами продолжая ритмично поглаживать мои волосы. — За всю свою жизнь я никогда ничего не желал так сильно, как тебя, — говоришь ты, и на этот раз оттенок печали в твоем голосе безошибочен. — Я всегда буду помнить удовлетворение от знания о том, что я завоевал твое доверие: такого юного, дикого и настороженного, каким ты был тогда. И такого безжалостного, Уилл. Такая способность к жестокости в одном взгляде, — я смотрю на тебя, не говоря ни слова, ты вздыхаешь еще глубже, а затем твой взгляд скользит по моему лицу. — Ты был мастером в этом: истинным художником. С годами я привык к этим многочисленным мелким мучениям — и все же я бы бесконечно более предпочел быть раненным ими, чем не иметь тебя вовсе. Я уже слышу, как мое сердце начинает колотиться в ушах, потому что теперь стало почти невозможно игнорировать, насколько жутко похожа твоя поза на ту, в которой ты ударил меня ножом. Боже, это действительно так: выражение твоего лица, тон голоса, все… Интересно, думаешь ли ты о том же? На самом деле, почти наверняка, потому что я помню все так ярко, и знаю, что и ты тоже. Это было так мрачно, не правда ли? Этот многозначительный двойник того, что в противном случае было бы классической прощальной позой: твоя рука на моем лице, мы пристально смотрим друг другу в глаза, запертые в мрачной, мучительной тоске романтизма, который, как нам казалось, мы никогда не сможем испытать, пронизанном яростью, жаждой и нервирующе необузданной страстью, когда мы смотрели в лица друг другу и вдыхали один воздух. Мы могли бы стоять на парковке или, возможно, у выхода на посадку самолета: ты с чемоданом в руке, готовясь сбежать обратно в Европу, как и планировалось изначально. Путешествия заканчиваются встречей влюбленных. Потому что за все то время я ни разу не пытался дать отпор, не так ли? Не предпринимал попытки убежать. Я просто стоял, неподвижный и омертвевший, с бледным лицом и широко распахнутыми, затравленными глазами, зная, что невероятная сила нашей связи — и то, что она открыла мне о самом себе — обхватила руками желание сбежать и медленно задушила его. Вдох за вдохом, нежным и мучительным, но при этом не разрывая зрительный контакт, пока последние капли жизни запинались, а затем угасали. Потому что куда бы я убежал без тебя? Что бы я делал без второй половины себя? Сейчас все так иначе, но в то же время все осталось прежним: что бы ты ни делал, я не отступлюсь от тебя, просто потому что не могу. — Нам стоит поговорить, когда я вернусь, — говорю я, намеренно мягким и ласковым голосом. — Я этого хочу, — я наклоняюсь еще ближе и легко бодаю тебя лбом. — Может, мне стоило просто ударить тебя вчера вечером, а? Кажется, мне нужно выплеснуть это из себя. Я чувствую, как твоя рука медленно и задумчиво скользит вверх и вниз по моей спине, словно ты разглаживаешь ткань. — Твои реакции вчера вечером были именно такими, какими и должны были быть, — отвечаешь ты. — Нежелание проявлять значительный гнев казалось подлинным — следовательно, тебе следует ему доверять. По твоим меркам твой голос все еще звучит так грустно, хотя это не было моей целью. Я не хочу, чтобы ты был грустным, я хочу, чтобы ты был склонным к размышлениям. Боже, я правда хотел бы этого. Хотя бы раз. Все было бы намного проще, если бы ты когда-нибудь пожелал направить всю свою потрясающую проницательность на себя. — Тогда, может быть, мне нужно придумать что-нибудь еще, чтобы выявить это, — я замолкаю, а затем снова бодаю тебя. — Я бы хотел, чтобы ты помог мне разобраться, как это сделать. Ты на несколько мгновений крепче сжимаешь мои плечи. — Всегда. — У меня есть только одно условие, — добавляю я, на этот раз более твердо. — А именно, я хочу, чтобы ты сделал то же самое. Нам нужно работать вместе, чтобы решить эту проблему. Часть меня хочет добавить: «Потому что это все твоя вина», но в конечном итоге я этого не делаю. Сопротивляться искушению даже не так уж сложно, потому что в твоем случае вопросы вины и невиновности никогда не бывают такими простыми. В конце концов, у тебя есть моральный кодекс: просто он не похож ни на чей другой. В этом смысле ты не признал мое последнее утверждение, хотя это не особенно удивительно, потому что тебя не очень интересует решение проблем. Вместо этого ты предпочитаешь их разрушать, а затем строить заново по своему предпочтительному образу — главным образом потому, что веришь, что из обломков можно создать нечто более прекрасное. Ты рано раскрыл все карты этим, верно? «Я хочу деконструировать тебя», сказал ты мне на одной из наших самых первых встреч… только ты не упомянул, что для деконструкции чего-либо сперва нужно это нечто разобрать части. Что его нужно уничтожить как условие для его повторной сборки. «Что ж, не повезло, — думаю я с внезапным приливом ярости. — Твои проблемы. Ты это не разрушишь — я тебе не позволю» Боже, я никогда не был хорош в установлении границ для тебя, правда? Отчасти потому, что тебя почти невозможно контролировать, но также потому, что те пределы, которые ты меня искушаешь пересечь, — это те, которые я всегда больше всего хочу нарушить. И это главная проблема, потому что я до сих пор не думаю, что ты до конца уловил, что на этот раз я не хочу той же драмы и хаоса, что и ты. Я еще могу принять твое желание, чтобы Джек узнал о нас, но я не хочу, чтобы он или Клариса пострадали. Я не хочу кровавой и зрелищной развязки. Я хочу той комфортной жизни, которая была у нас до начала всего этого, — и мне давно пора заставить тебя понять это. — Ты невыносим, — говорю я, почти самому себе. — Ты и твой комплекс бога. Ты выглядишь удивленным (справедливости ради, не могу тебя винить), но я не в настроении объяснять. На самом деле я имею в виду твою уверенность в своей неотъемлемой правоте во всем — и то, как, благодаря моей уникальной способности проникать в твой разум, ты считаешь, что это лишь вопрос времени, когда я начну смотреть на вещи так же, как и ты. Я до сих пор думаю, что это одна из причин твоей злости на мое предательство. Ты заранее знал, что я могу это сделать, но думал, что я все равно передумаю, потому что альтернативный исход был именно тем, чего ты хотел. И, честно говоря, ты оказался прав (хотя и спустя много лет после моего первородного греха), но это не значит, что эта модель поведения должна быть неизменной. Думаю, это краткое изложение моей задачи на сегодняшний вечер: мне нужно заставить тебя осознать это. Мне нужно разоблачить твой блеф. Кто знает, может быть, ты даже этого ожидаешь? Ты и так знаешь, на что я способен, ты сам это сказал: я никогда не мог всецело предсказать тебя… Еще совсем недавно я боялся подобных разговоров, но теперь я предвкушаю его с чувством смирения — одновременно напряженным и странно умиротворенным. Это как получить еще один подарок, только на этот раз я не уверен, как его открыть: разрешение увидеть тебя таким, какой ты есть на самом деле. Человеческую сторону. Сторону, способную испытывать уязвимость. Мужчиной, а не монстром. Тебе это не понравится, и мне, вероятно, тоже, но твоя выходка с Кларисой как ничто иное доказала, насколько это необходимо. Однако это будет не так, как в прошлый раз: никаких страданий и отчаяния, повышенных голосов или ударов друг друга о стены. Будет тихо и любяще, с вином и свечами, а затем мы сможем пойти в кровать, потому что — откровенно говоря — нам нужно заняться сексом. Это такой важный способ сблизиться и почувствовать себя интимнее друг с другом, а мы обходимся без него дольше обычного. — Я приготовлю нам еду, когда вернусь, — выпаливаю я. Ты в ответ поднимаешь одну бровь. — Правда? — отвечаешь ты. — Разве меня уже не наказали достаточно? Говоря это, ты улыбаешься, поэтому я тоже улыбаюсь и делаю вид, что бью тебя в плечо. Ты тут же отвечаешь взаимностью, и на этот раз я просто смеюсь, а затем притягиваю тебя в объятия. Ты снова тихо вздыхаешь и прижимаешься щекой к моим волосам. — Ti amo tanto, — слышу я твой шепот. — Mi manchi già. Я знаю, ты говоришь, что уже скучаешь по мне, хотя легко догадаться, что ты имеешь в виду не только встречу с Джеком. На самом деле ты имеешь в виду, что чувствуешь, будто потерял меня прошлой ночью — и как сильно хочешь, чтобы я вернулся к тебе. Полагаю, отказ сказать это по-английски — последняя видимость защиты, хотя это все же далеко не та степень отрицания или оборонительной реакции, которая была бы еще несколько месяцев назад. Кроме того, это один из тех случаев, когда ты знал, что я тебя пойму… ты знаешь, что я пойму тебя без слов. Я инстинктивно крепче обнимаю тебя за плечи, а затем касаюсь губами твоих. — Я люблю тебя, Ганнибал, — говорю я тихим голосом. Потому что люблю, и всегда буду любить, и потому что посреди всего этого безумия это единственное, что еще имеет значение, и единственное, за что еще можно цепляться. Словно в качестве подтверждения, на заднем плане тут же начинает звонить мой телефон — мелодия звонка, предназначенная исключительно для Джека, — но на этот раз я игнорирую ее и продолжаю держаться за тебя. «Я люблю тебя, — неистово думаю я. — Я так сильно тебя люблю. Я хочу сохранить то, что мы создали вместе. И я не позволю тебе это разрушить».