Седьмое чувство / The Seventh Sense

С тех пор, как я был здесь в последний раз, в кабинете Джека появилось несколько новых памятных вещей. Пару недель назад это было всего лишь административное помещение — отобранное у какой-то случайной секретарши с наспех написанной от руки табличкой «Агент Кроуфорд», приклеенной к двери, — но теперь кажется, что кабинет действительно его. Доказательства его пребывания повсюду: американский флаг, обвисший от жары за его столом, президент Обама, сияющий в бронзовой фоторамке (Джек, стоящий рядом с ним, сияет еще ярче), и логотип ФБР, напечатанный на множестве листов глянцевой бумаги и выставленный так, что его видно практически с любого ракурса. Если присмотреться, можно заметить и другие личные детали: свирепо выглядящая драцена, пронзающая листьями окно, пара открыток с видом на Ориол-парк и даже совершенно новое кресло (блестящая кожа карамельного цвета, соответствующая той, что была у него в Штатах). Неприкрытое проявление патриотизма никогда не было ему свойственно, поэтому я удивлен наличием флага, хотя, полагаю, это может быть просто попыткой ухватиться за что-то знакомое — как и у меня с моими американскими сувенирами. В остальном же, моим главным впечатлением является то, что все это выглядит смутно зловещим, потому что предполагает, что кабинет более не является временным пристанищем, а частью более масштабного плана остаться во Флоренции надолго. Впрочем, все это в действительности неважно (и даже не так уж интересно), но я все равно продолжаю изучать обстановку: в основном потому, что это дает мне повод не слушать Джека и его бесконечный поток вопросов о тебе. Боже, он словно поистине изголодался — почти ненасытно. Каждое слово, каждый жест, каждое выражение лица… как будто он хочет мысленно представить себя в этом переулке, чтобы тоже иметь возможность столкнуться с тобой, даже если противостояние уже завершилось и может произойти лишь в его воображении. Как раз в тот момент, когда я об этом думаю, Джек откидывается на спинку кресла, затаившись в нем с мрачным великолепием Линкольна, восседающего на своем памятнике, а затем прибегает к череде замысловатых вздохов и хмурых взглядов, пока Клариса в очередной раз объясняет, что ты не сделал ничего, что угрожало бы нам (вздох), пробыл там меньше пяти минут (хмурый взгляд) и недвусмысленно намекнул, что хотел бы связаться со мной в будущем. Последнее заявление вызывает сочетание вздохов и хмурых взглядов настолько интенсивных, что они кажутся физически болезненными, поэтому я тоже вздыхаю, чтобы составить ему компанию, а затем для верности меланхолично пожимаю плечами. Джек тут же тоже пожимает плечами, словно участвуя в безмолвном соревновании, кто из нас может быть самым измученным и утомленным жизнью, но на этот раз я просто оцепеневше смотрю на него, и меня снова охватывает желание просто уйти, оставив его пожимать плечами и хмуриться перед единственным зрителем. На самом деле, за все время, что здесь нахожусь, я едва ли сказал хоть слово — а к этому моменту я совершенно отключился, и очевидно, что и Кларисе, и Джеку это известно. К счастью, можно с уверенностью сказать, что они спишут это на стресс, а не на какие-либо более зловещие мотивы. Полагаю, это вполне правдоподобно, потому что я определенно соответствую образу: я мельком видел себя в зеркале в мужском туалете, и выглядел я просто паршиво. Как будто моя обеспокоенность и разочарование в отношении тебя выгравированы на моем лице. — Он был совсем не таким, каким я его себе представляла, — наконец добавляет Клариса. В данном случае «он», конечно же, подразумевает тебя, и мы с возобновленным интересом вслушиваемся в то, что она собирается рассказать. Люди представляют тебя так по-разному, верно? Большой набор отдельных личностей, ни одна из которых никогда полностью не отражает целое. На самом деле, она говорит слегка неохотно, и у меня возникает ощущение, что она озвучивает это лишь потому, что у нее закончились другие наблюдения и она ищет что-то новое, чтобы удовлетворить яростное любопытство Джека. — Он был более… добрым, наверное, — добавляет она после очередной паузы. — Сдержанным? Не знаю, — она колеблется, затем смотрит на меня, словно надеясь, что я ей помогу. — Не могу подобрать подходящее слово, чтобы это описать. — Ты не первая, кто так думает, — говорит Джек с непривычной резкостью. — И это всего лишь видимость, — он хмурится на нас обоих, затем делает паузу — ровно настолько, чтобы выдохнуть долгий, гневный рык. — Поверхностное обаяние — отличительный признак психопата. Он может быть вежлив с тобой в одну минуту, а в следующую — разрывать на части голыми руками. Клариса слегка вздрагивает и говорит: — Да, сэр, — ее голос звучит очень спокойно, хотя я не могу не подозревать, что его тон ее задел. Не то чтобы я ее винил: к этому моменту я так привык, что едва ли замечаю, но нельзя отрицать, что нарываться на раздражение Джека, будучи стажером, может быть настоящим испытанием. — Думаю, это просто было неожиданно. Читать книги — это одно; увидеть его вживую — совсем другое. Джек ерзает на стуле. Я уже понимаю, что он чувствует себя виноватым за то, что огрызнулся ей, но, конечно же, будучи Джеком, он лишь удваивает напор. — Тогда надеюсь, ты извлечешь из этого урок, — отвечает он. — Никогда, никогда не забывай, кто он такой. — Я прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду, Клариса, — громко говорю я: отчасти потому, что мне все это надоело, но также потому, что к настоящему моменту мне кажется, что Джек ведет себя как мудак просто ради самого мудачизма. — И, должен сказать, что ты вела себя идеально. Тот факт, что ты была вежлива с ним, объясняет, почему он был так предупредителен в ответ. Джек издает раздраженное кряхтение, и мне вдруг становится жаль Кларису, оказавшуюся в незавидном положении, пытаясь угодить нам обоим, словно ребенок, застрявший между враждующими родителями. Возможно, Джек думает о том же, потому что он делает отрывистый, размашистый жест рукой, давая ей понять, что она может уйти. Клариса вежливо кивает, а затем начинает собирать свой портфель. Я не могу отделаться от ощущения, что она испытывает облегчение от возможности уйти отсюда; я бы тоже был рад, будь я на ее месте. Джек ждет, пока она встанет, а затем снова откидывается на спинку кресла. — Между прочим, Старлинг, — добавляет он, — я говорил серьезно, — его тон заметно добрее, чем прежде — я знал, что он чувствует себя виноватым за то, что огрызнулся ей. — Ты отлично поработала. Твое поведение прошлой ночью было впечатляющим — правда. Ты — гордость Бюро. Я тут же начинаю кивать, а это значит, что мы с Джеком снова едины: разведенные родители, со стороны болеющие за своего ребенка, который забивает хоумран (признаться, меня также немного коробит такая никчемная награда, как называние «гордостью Бюро», но, по крайней мере, Клариса, кажется, вполне довольна). Когда она закрывает за собой дверь, Джек снова рокочуще вздыхает, а затем слегка прищуривается, показывая, что уделяет мне все свое внимание. Я хмыкаю, на что Джек услужливо отвечает своим собственным фырканьем — и это сразу же заставляет меня задуматься, не суждено ли нам просидеть здесь весь остаток совещания, хмыкая и фыркая друг на друга, словно пара пещерных людей. Затем я откидываюсь назад и раздраженно ерзаю от дискомфорта стула для посетителей (еще одна традиция, привезенная из Америки, и я всегда был убежден, что он держит их специально, чтобы отпугивать настоящих посетителей). Стук часов на его столе кажется чрезмерно сильным через каждый удар — тик-так, тик-так — и неумолимый гул в тихой комнате уже действует мне на нервы. — Итак… — наконец говорит Джек. Я поднимаю брови — часть меня хочет спросить: «итак что?», и мне приходиться сдерживать себя. — Как дела? Я слегка пожимаю плечами. — Бывало и лучше. — Могу себе представить. Вчерашний вечер, должно быть, был очень… напряженным. Я на мгновение встречаюсь с ним взглядом, затем немного откидываюсь назад, складывая пальцы под подбородком в задумчивом, созерцательном жесте, который, как я знаю, я перенял у тебя. — Да, — отвечаю я. — Можно и так выразиться. Джек кивает, наклоняясь вперед в своем кресле. — Судя по тому, что мне рассказала Старлинг, он едва мог оторвать от тебя взгляд, — говорит он. — Очевидно, что прежнее увлечение не угасло. — Полагаю, нет, — легкомысленно говорю я. — Нет. — Как думаешь, он скучает по тебе? — В каком-то смысле, — я снова замолкаю. Пожимаю плечами. — Думаю, он скучает по человеку, который его понимает. — А как насчет тебя? — спрашивает Джек. — Ты по нему скучаешь? На этот раз я жду несколько секунд, прежде чем бросить на него долгий взгляд поверх пальцев. — Он пытался меня убить, Джек, — говорю я. — Как ты думаешь? — Думаю, все не так просто. Я тут же издаю смешок. Он невероятно сухой и безрадостный — краем глаза я вижу, как Джек вздрагивает. Возможно, я кажусь немного не в себе, но постоянные отречения от тебя начинают меня расстраивать, и эта хрупкая, сердитая видимость — единственный способ, который я могу придумать, чтобы это скрыть. — Ты пытаешься предупредить меня, Джек? — наконец спрашиваю я. — Ты боишься, что он снова попытается меня завоевать? Несколько мгновений Джек просто молча смотрит на меня. Интересно, вспоминает ли он тот разговор, который у нас когда-то был — измученное выражение моего лица или то, как я не мог встретиться с ним взглядом? Уверен, что да. Как иначе? Вероятно, у него в голове звучит мой голос: «Потому что он был моим другом… потому что я хотел сбежать с ним». — Похоже, он уже пытается, — наконец отвечает он. — Он никогда не прекращал, — резко говорю я. — Так что в этом нового? Джек тяжело выдыхает, а затем, к моему удивлению, наклоняется через стол и кладет руку на мое предплечье. — Между вами всегда было что-то необычайное, — говорит он. — Я понимаю это, Уилл — и я понимаю, почему ты в этом нуждался. Я знаю, что не всегда хорошо тебя поддерживал. Я открываю рот, чтобы ответить, но встречаюсь с ним взглядом и тут же закрываю его. Конечно, на такое утверждение невозможно ответить без грубости или неискренности, но, полагаю, в этом и нет нужды. В конце концов, он и так знает, что не поддерживал. — Людей с исключительными талантами, — говорит Джек после очередной паузы. — Не всегда легко понять, — он снова смотрит на меня, на этот раз слегка умоляюще: как будто он хочет моего прощения, хотя для этого уже немного поздно. Я не в том положении, чтобы предлагать прощение, не так ли? Ни ему, ни себе. — Вот почему я хотел свести тебя с Ганнибалом, — добавляет Джек, когда становится очевидно, что я не собираюсь отвечать. — Я думал, что он лучше всех сможет тебе помочь. Я полагал, что вы несколько недель будете кружить друг вокруг друга, а затем, в конце концов, успокоитесь и найдете общий язык. «Но так и было, — мрачно думаю я. — В этом и была проблема» Конечно, это была проблема, решение которой меняло жизнь… но все же потребовались годы боли и страданий, чтобы прийти к этому. В конце концов я просто пожимаю плечами, словно предлагая ему продолжить, хотя на самом деле мне этого совсем не хочется. — Ты когда-нибудь слышал пословицу о двух волках? — резко спрашивает Джек. Я бросаю на него еще один взгляд, затем несколько раз моргаю. — Нет, — говорю я. — О чем ты… — Это про старика, разговаривающего со своим внуком, — добавляет Джек, прежде чем я успеваю продолжить. — Он объясняет внутренние конфликты, которые есть у всех нас, и то, как это похоже на битву двух волков: одного злого и одного доброго. Мальчик спрашивает, какой волк победит, и дедушка отвечает ему: «Тот, которого ты больше подкармливаешь». Несколько мгновений я просто смотрю на него, истерически думая о том, что если у большинства людей два обычных волка, то у тебя два волка с самурайскими мечами (и бешенством). — К чему ты ведешь, Джек? — спрашиваю я. — К нескольким моментам, — говорит Джек с необычайной усталостью. — Думаю, я пытаюсь извиниться за все, что случилось с Ганнибалом. За то, что не видел этого. За то, что не остановил это. Он годами нашептывал тебе на ухо, пытаясь подкормить волка, а у тебя не было никого, кто помог бы тебе дать отпор. У тебя должен был быть я… но не был. Тебе пришлось стоять на своем самому. Следует очередная пауза — я снова смотрю на него, затем поднимаю бровь. — И? Джек криво улыбается. — С тобой утомительно беседовать, Уилл, ты знаешь? — Мне говорили. — Ну, можешь на несколько минут притвориться неумным и дать мне закончить? Я постепенно к этому иду. Дело в том… — он снова ловит мой взгляд, а затем издает вздох — еще более долгий и утомленный, чем все предыдущие. — Дело в том, — говорит Джек, — что я понимаю, почему ты чувствовал, что нуждаешься в нем. Несмотря на все, что он тебе сделал. Я понимаю, почему такая привязанность имела значение. И мне жаль, что я вынудил тебя оказаться в ситуации, когда у тебя не было иного выбора, кроме как смириться с этим. На этот раз я просто смотрю на него в оцепеневшем молчании, борясь с мощным потоком эмоций, безуспешно пытаясь подобрать нужные слова. Боже, что я могу сказать? Вспыльчивый, добросердечный Джек, который всегда хотел, чтобы я был в мире с собой и раскрыл свой потенциал. Который всегда ошибается, несмотря на все свои старания, и чье сердце вот-вот будет разбито вдребезги, когда он выяснит, что происходит на самом деле. А затем я думаю о тебе, другом из двух волков: о выражении твоего лица этим утром и о растущей дистанции между нами, которую мне все еще нужно как-то преодолеть. — Эй, — говорит Джек необычайно мягким голосом. — Ты в порядке? Я откашливаюсь, затем несколько раз моргаю. Как долго я сижу, уставившись в никуда? Я даже не уверен. — Нет, — отвечаю я. — Не совсем. Джек снова вздыхает, затем встает из-за стола, обходя меня сзади и запирая дверь кабинета. Я молча наблюдаю за ним, недоумевая, что он, черт возьми, делает, пока до меня наконец не доходит, что он думает, что я вот-вот расплачусь, и пытается дать мне возможность сделать это в уединении. Вернувшись, он кладет руку мне на плечо, искренне и неуклюже, как медведь с добрыми намерениями. Обычно я не выношу, когда меня ко мне прикасается кто-либо, кроме тебя (и уж точно не мог представить, что это сделает Джек), но в конце концов я обнаруживаю в этом прикосновении нечто удивительно успокаивающее. Оно такое душевное и сочувственное — почти отеческое. Просто подлинная попытка утешения от Джека, делающего все, что в его силах, с его грубоватой манерой поведения и добрыми руками. — Кофе? — слышу я его голос. — Нет. — Как насчет чего-нибудь покрепче? Главный комиссар на прошлой неделе дал мне бутылку «Стреги». Сам я ее терпеть не могу, но ты можешь взять, если хочешь. Я слегка улыбаюсь. — Нет, — говорю я. — Но спасибо. — Тебе нужна минутка? — Может быть, больше, чем минутка. Нет, все в порядке, — добавляю я, начиная поворачиваться. — Я не хотел, чтобы ты уходил. Я не собираюсь выгонять тебя из твоего собственного кабинета. — Ты можешь, если хочешь, — говорит Джек. — В конце концов, посмотри: не то чтобы мне здесь нравилось, — он все еще держит руку у меня на спине, нежно похлопывая между лопатками, но, несмотря на близость, это не кажется таким неловким, каким должно быть. Вместе с тем, я знаю, что это лишь вопрос времени, когда все же покажется — и Джек, похоже, сам это осознает, поскольку мудро убирает руку и возвращается на свою сторону стола. — Хочешь поговорить? — спрашивает он, устроившись в кресле. Как только он это говорит, мои мысли тут же возвращаются к тебе. К твоему лицу, к твоему выражению — к твоей грусти этим утром и к звучанию твоего голоса. «Я хочу, чтобы ты вернулся ко мне» О боже, это ужасно — я не знаю, сколько еще смогу это выносить. «Не смей плакать, — строго говорю я себе. — Если ты заплачешь перед Джеком, я тебя убью — а я знаю, что у него в ящике есть пистолет, так что даже не вздумай доебываться ко мне». — Не о Ганнибале, — говорю я. — Нет. — Понял, — отвечает Джек. — Не могу сказать, что виню тебя. Но если ты передумаешь… ну, ты знаешь, где я. Его голос звучит очень искренне (и, без сомнения, так и есть), но я все же не могу отделаться от ощущения, что он испытывает облегчение от такого исхода. Если уж на то пошло, он не особо хочет говорить о тебе: по крайней мере, не в таком ключе. Он больше не хочет зацикливаться на своем чувстве вины и сожаления — на упущенных возможностях, том, что могло бы случиться, — но больше всего он не хочет очеловечивать тебя. Признать то, как много ты для меня значил, равнозначно тому, чтобы признать, что в тебе есть нечто большее, чем пристальный взгляд и змеиная улыбка с твоего плаката «Разыскивается» — и само собой разумеется, что такое избегание меня вполне устраивает. В конце концов я просто резко поворачиваю голову к коллекции вырезок и фотографий на противоположной стене — последняя работа Il Macellaio, выставленная во всей своей окровавленной расчлененности и великолепии — в последней, отчаянной попытке сменить тему. — Давно не было убийства, — говорю я. — Ты, должно быть, ждешь еще одного. — Может быть, через неделю или около того, если он будет придерживаться той же модели поведения — чего, давай будем честны, наверное, не будет, — Джек делает паузу, затем слегка морщится. — Вероятно, он негодует, что Ганнибал отодвинул его на второй план… — Хочешь, чтобы я взглянул? — быстро спрашиваю я. — Думаю, справедливо будет сказать, что я упустил это дело из виду. Джек пожимает плечами. — Никто бы тебя не осудил, Уилл: не то чтобы у тебя не было дел поважнее. И кроме того, новых зацепок с прошлого раза нет. След снова заглох. Это все та же двойная ловушка, как всегда: если он не убьет кого-нибудь еще, улик больше нет. — И поэтому мы ждем, — говорю я бесцветным тоном. — Мы ждем, — очередная пауза, и Джек начинает постукивать пальцами по столу — беспокойная привычка, которая появилась у него уже давно и которая всегда указывает на то, что он глубоко задумался. — Это странное дело, — наконец добавляет он. — Как ты и сказал: с ним что-то не так. — С ними всегда что-то не так. — Но этот такой непредсказуемый, — возражает Джек. — Тебе так не кажется? Его почерк постоянно меняется. — Знаю, — отвечаю я, стараясь не показаться слишком нетерпеливым. — Но меня это никогда не волновало так, как тебя. Для меня важно не как, а почему. Потому что всегда есть «почему», Джек. Даже у Ганнибала было, — я тоже медлю мгновение, глядя вдаль тем же отрешенным взглядом, которого у меня не было со времен пребывания в Америке. — Создать красоту из уродства… Брови Джека опускаются, выражая явное неодобрение. — Ты словно немного восхищен. — Может, так и есть, — легкомысленно говорю я. — По крайней мере, это было интересно. Никакого прослеживаемого мотива… именно это и делало его таким сложным. В чем бы ни было дело с Il Macellaio, это будет вовсе не так. — Нет, — отвечает Джек с явной иронией. — Должен с тобой согласиться. Так в чем же, по-твоему, дело с Il Macellaio? — В том, что самое интересное в нем — это несходство жертв. Джек слегка хмурится, затем немного наклоняется вперед через стол. — Продолжай. — Ну… — говорю я, тоже начиная наклоняться вперед, — у них, как правило, есть определенный тип, не так ли? Их идеальная жертва. Студенты, секс-работники… — я мимолетно вспоминаю Фрэнсиса Долархайда и невольно вздрагиваю. — Семьи. Только у Il Macellaio нет: у жертв нет никакой значительной схожести, а это то, чего обычно и ожидаешь. Единственная реальная общая черта — все они жили во Флоренции, и у двоих из них были судимости… — Мы это изучали, — перебивает Джек. — Один был бывшим мафиози, другого поймали на торговле людьми, и оба отсидели в тюрьме. Ничто не связывало это с Il Macellaio. — Нет, я знаю, но все равно думаю, что это достаточно большое совпадение, чтобы уделить ему больше внимания. У двух упомянутых людей криминальное прошлое было очевидным, но если покопаться в биографиях остальных, то, возможно, найдешь еще что-то — даже если им не были предъявлены обвинения. — Они были мишенью из-за предыдущих преступлений? — скептически спрашивает Джек. — Что, думаешь, Il Macellaio — какой-то убийца-мститель? — Возможно, бывший сотрудник правоохранительных органов, — добавляю я, почти про себя. — Хотя убийства, вероятно, слишком небрежны для этого. Скорее всего, это какая-то неуместная мания величия: возможно, религиозное пристрастие, — я мимолетно ловлю себя на мысли о романах Хантера о Джеке Кейдже: идеал героического одиночки, который наводит порядок на улицах. — Или, может быть, человек, который слишком много раз смотрел «Таксиста». — Это не забавно, Уилл. — Я не смеюсь. Я говорю, что он может быть каким-то нарциссичным одиночкой, который решил, что ему не помешает волна насилия, чтобы придать смысл своей жизни. В любом случае, мы сосредоточились исключительно на убийце — а, возможно, сами убийства содержат больше улик, чем мы осознавали. — Серийным убийцам так везет, — мрачно говорит Джек. — Жертвы выбираются по удобству, без личной связи. Это означает, что акцент всегда возвращается к ним, — он иронично улыбается, затем отодвигает стул от стола. — Неплохо для работы за полдня, Уилл. Мне следовало бы поручить тебе это дело на полную ставку, не так ли? — Ты пытался, помнишь? Я не хотел. К тому же, все, что я только что описал, может быть неверным. Это всего лишь впечатление — оно ни на чем не основано. — Ну, это состоятельное впечатление, — доброжелательно говорит Джек. Он говорит так искренне, и я осознаю, что всегда ценил это в нем: то, как он никогда не проявляет зависти или негодования, если я нахожу решение раньше него. Кто-то вроде Аронне завидовал бы даже малейшему успеху или уму, но Джек активно наслаждается этим — его волнует лишь выполнение работы. Единственный другой человек, который действительно ценил меня таким образом, — это ты, и, глядя на него, я чувствую еще одну яростную волну привязанности к нему. Только на этот раз за ней следует столь же яростная волна сочувствия, потому что, как и Клариса, он был совершенно — глубоко, трагически — обманут. Пока я продолжаю смотреть, Джек отвечает мне взглядом, с нежностью улыбаясь, как тот доброжелательный дядя, из-за которого ты всегда над ним подшучивал. Он рад, что мы поговорили, не так ли? Он думает, что это внесло ясность: что это стало небольшой попыткой искупить столь многие грехи прошлого. Но на самом деле это лишь напомнило мне о том странном вытеснении, которое я испытал прошлой ночью: о том мучительном ощущении двух «я» — одного старого и одного нового. Одного доброго и одного злого… «Две души живут в больной груди моей. Друг другу чуждые, — и жаждут разделенья» Потому что он думает, что разговаривает со старым «я» — и если бы я мог, я знаю, что был бы так рад просто отдать его Джеку. Я бы встал и тихо прокрался прочь, оставив его позади, чтобы он мог спокойно поговорить с Джеком. Это то «я», которое продолжало бы работать до ночи, чтобы помочь ему поймать Il Macellaio — оно было бы преданным и неутомимым, сквозь боль стискивающим зубы, а после, возможно, даже поужинало бы с Кларисой, чтобы познакомить ее с Робертом. Хотя, кто знает наверняка, что бы оно сделало? Это уже не я: я не могу знать наверняка. И кроме того, хотя это может быть привлекательной фантазией, в глубине души я знаю, что это никогда бы не сработало, потому что я пытался жить такой жизнью раньше. Я пытался и потерпел неудачу, потому что ты все это время был рядом, постоянно подкармливая волка. Полагаю, это было неизбежно. Все всегда возвращается к тебе. О боже, как странно, что история повторяется. Или нет, может быть, не повторяется. В этом случае прошлое не столько скопировалось, сколько произвело жутко похожее впечатление: группа следователей, отметивших, что мой приезд во Флоренцию совпал с местом преступления, а затем, снова, разбитое сердце. Твой выбор церкви для постановки всегда казался тебе извращенно уместным, верно? Конечно, люди обычно ходят в церковь в поисках бога, но я никогда не ходил туда с этой целью. Я ходил туда в поисках тебя: фигуры столь же неясной и всеведущей, но все же разделяющей ту же адскую тягу рассуждать о смертных грехах и страданиях. Но вот оно перед нами: напоминание о том, что ты все же всего лишь человек, выставляющий свое разбитое сердце на всеобщее обозрение. Валентинка, написанная на сломанном человеке. Кусок окровавленного оригами, освежеванный и искаженный до идеального соответствия… изуродованная смерть посреди священной жизни. Тогда было разбито твое собственное сердце, но теперь ты хочешь разбить сердце Джека. Кларисы. Прайса и Зеллера… одно разбитое сердце за другим. И того, что я знаю, что у меня больше нет сил пытаться остановить тебя, почти достаточно, чтобы разбить и мое.

***

К тому времени, как я наконец покидаю участок, уже темнеет. Еще не так уж поздно, но, полагаю, времена года меняются, а значит, и дни становятся короче. Первый летний сезон закончился: очень скоро наступит осень, и я задумываюсь, какой она будет здесь. Как и во многом другом, легко догадаться, что ответ будет примерно таким: «живописнее, чем дома», но приятно осознавать, что это будет лишь одно из многих первых событий, которые мне предстоит пережить вместе с тобой. Первая осень в чужой стране, а затем, после этого, первая зима. Думаю, ты предпочитаешь ее — тебе никогда особо не нравился суровый климат Америки. Стоит признать, у тебя не было таких же потрескавшихся губ или слезящегося носа, как у нас, но ты, кажется, так никогда по-настоящему не приспособился к холоду. Я мимолетно вспоминаю, как видел тебя в огромной шапке в русском стиле (зрелище, которое с кем-либо другим выглядело бы совершенно нелепо, и даже ты едва избежал этого), и тут же начинаю улыбаться — первая искренняя улыбка, которую мне удалось изобразить с тех пор, как я ушел от тебя этим утром. Мысль о тебе также напоминает мне, что я обещал приготовить нам ужин, когда вернусь, и я закатываю глаза на самого себя, поскольку не спланировал ничего заранее. Полагаю, в обычной ситуации я бы просто разграбил твою коллекцию рецептов в поисках чего-нибудь невразумительного и замысловатого, но, учитывая цель сегодняшнего вечера, мне кажется символически важным приготовить что-то, руководствуясь собственными предпочтениями, а не автоматически подстраиваясь под твои. Но что? Я не могу просто накормить тебя бургерами и картошкой фри… даже ради того, чтобы Донести Свою Мысль — у меня все же остались кое-какие стандарты. Несколько мгновений я стою в тенях, задумчиво грызя ноготь большого пальца, и пытаясь придумать что-нибудь подходящее. Думаю, итальянская кухня была бы очевидным выбором, хотя, возможно, и слишком очевидным — не говоря уже о том, что блюдо, которое я способен приготовить, было бы настолько губительно ниже твоих стандартов, что мне было бы стыдно его подавать. Идеальным компромиссом кажется что-то не слишком знакомое тебе, что не потребует 12 часов на приготовление, и после еще нескольких минут раздумий и жевания пальца я в конце концов прихожу к блюду в каджунском стиле в качестве возможного решения. Признаться, я не могу представить, чтобы оно тебя впечатлило, но оно определенно отвечает первым двум пунктам, а также имеет тесную, личную связь с моим детством, которую, я уверен, ты сразу оценишь. Возможно, жареная рыба с салатом из риса и кукурузы и пивом вместо вина (выпитое по-местному: прямо из бутылки с долькой лайма, засунутой в горлышко). И, конечно же, ты слегка ужаснешься этому предложению — а затем будешь все время морщиться, когда я неправильно нарежу рыбу, — но все равно с удовольствием все съешь, просто потому что это я приготовил для тебя. Только представив этот образ, у меня тут же поднимается настроение. Я вышел слишком поздно, чтобы отправиться в Mercato Centrale — ты настаиваешь на нем для всего, что связано с едой, — но один из крупных супермаркетов еще открыт, и я достаю телефон, чтобы начать составлять список всех необходимых ингредиентов (горчица, паприка и кайенский перец, солея вместо трески в качестве компромисса твоим утонченным вкусовым рецепторам…). Боже, как долго я стою здесь и планирую? Я никогда не прилагал столько усилий ни для кого другого — даже для Молли — но я решительно отмахиваюсь от чувства вины и снова достаю телефон, чтобы быстро написать тебе сообщение о своем опоздании. Я пишу, что люблю тебя и с нетерпением жду скорой встречи, затем собираюсь добавить что-нибудь саркастическое о Джеке, но, поколебавшись несколько секунд, нажимаю «отправить», ничего больше не печатая. Насмешка над ним кажется предательством той сцены в его кабинете — его обеспокоенного лица и добрых рук — хотя это в конечном итоге бессмысленно, учитывая, что я все еще настроен сделать нечто гораздо худшее. Потому что так и есть, верно? Я собираюсь разбить ему сердце. Тем не менее, я все же рад, что не написал это. Вместо этого я просто убираю телефон в карман, поворачиваюсь, готовясь уйти, но снова замираю, потому что один за другим все волоски на моем затылке встают дыбом от глубоко нервирующей перемены во тьме… безошибочного звука чьего-то дыхания. Справедливости ради, оно не особенно громкое — едва слышимое на фоне гула машин вдалеке — но оно определенно присутствует там, где ему не место, и я резко оборачиваюсь, внезапно, панически осознавая, что я не один. Сначала я не вижу ничего, кроме переменчивого сплетения теней, но затем раздается тихий хруст обуви по гравию, тени уплотняются и медленно превращаются в двух итальянских детективов, которые так настойчиво кружат вокруг меня с момента смерти Аронне. Я бросаю на них свирепый взгляд, крайне возмущенный тем, что меня напугали, и более высокий из них делает быстрый шаг вперед. Его очки, отражающие свет уличного фонаря, делают его похожим на человека с двумя горящими дырами вместо глаз. — Signor Грэм, — говорит он. — Buona sera. Минутку вашего времени. То, как это сформулировано, явно подразумевает приказ, а не просьбу, но я все равно решительно иду вперед, пытаясь прорваться мимо него. Не тратя ни секунды, второй также шагает вперед, морщится и крепко сжимает мое предплечье. Я внутренне вздрагиваю: несмотря на его тщедушный вид, он явно намного сильнее, чем кажется. — Будет быстрее, если вы заговорите сейчас, — добавляет первый. — Мы знаем, что вы избегали нас, signore. Но вы не можете избегать нас вечно. — О чем вы говорите? — резко отвечаю я. — Я вас не избегал. На этот раз в ответ они лишь дружно ухмыляются, и в этот момент я вынужден заключить, что они настолько глупы и высокомерны, что искренне верят, будто мое недавнее отсутствие как-то связано с ними. В более благоприятных обстоятельствах это могло бы даже показаться забавным, но сейчас это вовсе не так. В действительности, это невероятно раздражающе, и на несколько мгновений мне требуется призвать все самообладание, чтобы не развернуться и не заорать им обоим, чтобы они шли на хуй. Проблема — как бы мне ни хотелось это признавать — в том, что это к тому же очень тревожит, потому что я прекрасно знаю, что глупость и высокомерие — опасное сочетание: иногда смертельное. Я бы предпочел иметь дело с жестоким умом, потому что с умом, по крайней мере, можно договориться. Глупость же, напротив, почти всегда упряма и груба. — Уже поздно, — только и говорю я. — Вам придется подождать до завтра. Второй медленно и размеренно качает головой, словно это я слишком глуп, чтобы понять, о чем они просят. — Нет, не завтра, — отвечает он. — Сейчас. Я издаю нетерпеливый звук сквозь зубы, но когда я снова пытаюсь отстраниться, он еще сильнее сжимает руку. При этом он даже улыбается — в темноте я вижу влажный блеск зубов. Если не принимать во внимание грубую силу, отбиться от него, вероятно, было бы не так уж сложно, но очевидное ликование от предстоящей схватки заставляет меня думать, что именно этого они и хотят. В конце концов, нападение на полицейского в Италии является тяжким уголовным преступлением: один удар может привести меня к пяти годам тюрьмы. — Мы надеемся, что вы сможете нам помочь, — говорит первый детектив, когда становится ясно, что я не собираюсь сопротивляться. — Речь идет о смерти Signor Алессандри. Каким-то чудом мое выражение лица ничуть не меняется, но я впервые ощущаю настоящий холодок страха. — Что насчет него? — резко спрашиваю я. — Сегодня к нам в офис заходила его секретарь, — отвечает детектив, его голос настолько тихий и мягкий, что это почти шипение. — Signorina Эспозито. Приятная леди. Очень услужливая. Как вы знаете, ее уже допросили, и она была здесь только для подписания документов. Но когда она уходила, она сказала мне кое-что очень интересное. Она указала на обложку нашего последнего полицейского бюллетеня. И сказала: «Я уверена, что знаю этого человека», — он снова делает паузу, затем пробегает взглядом по моему лицу. — «Он несколько раз приходил ко мне в офис. Sì, Sì, я уверена, что это он». — Она ошибается, — холодно говорю я. — Да, я тоже так подумал, — отвечает детектив, который теперь выглядит так, будто получает удовольствие от происходящего. — В файлах не было никаких записей о других лицах: все арендаторы были учтены. Я указал на это Signora Эспозито, и она сказала мне: «О, этот человек, он всегда платил наличными. У него была какая-то частная договоренность с Signor Алессандри», — очередная пауза. Очередной медленный взгляд. — Как я и говорил, signore. Она вас узнала. — И как я говорил, — мой голос звучит механически, намеренно лишенный всяких эмоций, чтобы скрыть нарастающий страх. — Она ошибается. Детектив слабо улыбается, губы растянуты на деснах так, что это выглядит слегка подобно рептилии. — Да, я уверен, что вы правы, signore, — отвечает он. — Уверен, это действительно просто недоразумение. И поэтому я уверен, что вы не будете возражать, если мы вернемся внутрь, чтобы мы могли взять образец ДНК. Это будет очень быстро и легко, чтобы вычеркнуть вас, да? — он снова делает паузу, а затем снова пристально смотрит на меня из-под ресниц. — Если вам нечего скрывать. — Это что, какая-то шутка? — резко спрашиваю я. — Совершенно исключено. На этот раз они просто стоят, не говоря ни слова, — смотрят на меня с тем безмолвным презрением, которое они оттачивали последние несколько недель, — и каким-то образом это молчание умудряется быть еще более тревожным, чем предыдущий шквал обвинений. Дело в том, что я не думаю, что даже они сами в это верят. Если бы была реальная зацепка по убийству Маттео, они бы уже обратились к Джеку или Кларисе — возможно, даже к своему начальнику полиции, если бы считали, что благодаря фаворитизму те выступят в мою пользу. Они просто заражены той же негодующей неприязнью ко мне, что и Аронне, — и, без сомнения, теперь с ликованием поздравляют себя с тем, что наткнулись на идеальную возможность на несколько часов унизить меня в качестве наказания. О боже, как же я ошибался, правда? Так сильно ошибался. Я был уверен, что их враждебность связана с убийством Аронне, а теперь оказывается, что это не только не так, но суть даже не в убийстве Маттео. Это не более чем злобная зависть, которая месяцами искала выход, и если бы ты не добрался до Аронне первым, он бы почти наверняка тоже был здесь. Кто знает, может быть, они даже вместе замышляли нечто подобное, пока он был жив? Это кажется более чем правдоподобным, и тот факт, что ебучая обложка с «Героем ФБР» стала поводом для всего этого, кажется последним штрихом извращенной, поэтической иронии. — Вы отказываетесь? — спрашивает детектив спустя несколько затяжных секунд. — Верно, — резко отвечаю я. — Я отказываюсь. — Тогда, похоже, у нас возникли трудности, — отвечает он. — Не так ли? — Да, — рычу я в ответ. — Полагаю, да, — говоря это, я достаю из кармана телефон, все это время не разрывая зрительный контакт. В качестве стратегии это, признаться, не лучший вариант, и если бы у меня был выбор, я бы предпочел разобраться со всем в одиночку. Но отчаянные времена требуют отчаянных мер — и, поскольку у меня нет выбора, нет и сомнений, что быстрое решение стоило бы каждой утраченной частички гордости. В конечном счете, у них нет никаких реальных оснований для всего этого — и я думаю, что в глубине души они тоже это понимают, — а это значит, что все же есть неплохой шанс, что именно Голос Власти — это то, что нужно, чтобы напомнить им об этом. Меня не покидает опасение, что уже слишком поздно, но, слава богу, Джек принимает звонок почти сразу. — Можешь спуститься? — спрашиваю я, прежде чем он успевает ответить. — У меня тут кое-какая ситуация… Нет, не Ганнибал… Просто приходи как можно скорее. Я в полуквартале от задней части участка. Полагаю, мне следовало бы объяснить, что происходит, но я уже знаю, что детективы будут настаивать на подробном изложении, когда он придет, и почему-то я не могу заставить себя выслушать все это в третий раз. Поэтому в конце концов я просто завершаю звонок и молча стою с каменным выражением лица, вибрируя от мощной смеси гнева и адреналина, пока несколько минут спустя Джек наконец не выходит из здания и не приближается к нам. Само собой, детективы мгновенно начинают пересказывать то, что уже поведали мне — на этот раз ради Джека история приукрашена более драматичными паузами и серьезными взглядами, предположительно, потому что они знают, что теперь должны представить все как можно более правдоподобно. Думаю, они надеются произвести на него достаточно сильное впечатление… и весьма утешительно, что выражение лица Джека на протяжении всего разговора подтверждает, что он считает это самой большой чушью, которую он слышал когда-либо в своей жизни. — Итак, вот в чем дело, — заключает первый детектив, наконец закончив свою речь. — Либо Signor Грэм идет с нами добровольно… — он делает паузу, затем медленно поворачивает голову, снова бросая взгляд на меня. — Либо мы арестуем его и возьмем образец силой. Неподдельное удовольствие, с которым он произносит «силой», сразу же подтверждает мои подозрения: а именно, что все это часть садистской игры, чтобы поставить меня на место в отместку за то, что я отодвинул их на второй план. Признаться, это гораздо масштабнее, но все же мои мысли возвращаются к Аронне и тому случаю, когда он пытался затащить меня в кабинет Джека: агрессивно враждебно, намеренно унизительно, и все это лишь за то, что меня увидели на парковке после работы. Так легко представить, как бы он наслаждался, если бы был здесь, и это еще раз показывает, насколько мучительно сильно я ошибался, предполагая их мотивы. Я думал, что все эти взгляды порождены подозрением, а на самом деле это была всего лишь зависть и отвращение. Часть меня даже жалеет себя: было легче поверить, что меня подозревают в преступлении, чем признать, что очередная группа людей посчитала меня настолько по сути своей странным и неприятным, что готова подвергнуть меня гонениям именно из-за этого. — И где, черт возьми, ваши основания для подозрения? — требовательно спрашивает Джек. — Уилл — заслуженный агент с почти десятилетним стажем работы в правоохранительных органах, — он делает паузу, а затем одаряет их одним из своих самых презрительных взглядов. — Вам понадобится значительно больше, чем крошечная черно-белая фотография и показания свидетеля, просроченные на три месяца. — Это не ФБР, signore, — тон детектива отчетливо более вежлив, когда он обращается к Джеку, но его решимость по-прежнему кажется непоколебимой, и я чувствую, как первая искорка надежды уже начинает угасать. — Вы соблюдаете свои собственные процедуры, да? А мы следуем нашим. Джек издает сердитый фыркающий звук, затем снова бросает на них обоих гневный взгляд, после чего кладет руку мне на плечо, осторожно отводя меня в сторону. — Они правы, Уилл, — говорит он тише. Он заметно изменил свой акцент — растянутый, монотонный, бостонский говор, — и мне требуется секунда, чтобы осознать, что он делает это умышленно, чтобы им было сложнее переводить. — Может, просто сделай то, о чем они просят, а? Я знаю, что это абсурдно, ладно? Знаю. Но это может быть самым быстрым способом уладить этот вопрос, — я открываю рот, чтобы возразить, и он издает успокаивающий звук сквозь зубы, предположительно, в качестве просьбы выслушать его. — Я позвоню их комиссару первым делом завтра утром, — добавляет он. — Им это не сойдет с рук. Мы можем подать официальную жалобу. — Я ни за что не соглашусь, — резко говорю я, втайне тронутый словом «мы». — Я не доверяю ни одному из них. Откуда мне знать, что они не подменят образцы? — Да ладно, — говорит Джек с намеком на нетерпение. — Зачем бы им делать это? — Не знаю, — шиплю я в ответ. — А зачем вообще выдвигать такое безосновательное обвинение? — учитывая наш предыдущий разговор, я понимаю, что то, что я сейчас скажу, будет ударом по больному месту, но сейчас все становится безотлагательным, и у меня больше нет времени на любезности. — Давай посмотрим правде в глаза, — добавляю я многозначительно, — это едва ли первый раз, когда меня обвиняют в преступлении, которое я не совершал. Джек прищуривается. «Черт возьми, Уилл, — говорит его взгляд. — Почему ты такая заноза в заднице?» Я вижу, что он раздражен тем, что я создаю ему трудности, и я даже не могу его винить. Легко представить, как я выгляжу с его точки зрения: невротичный и параноидальный, упрямо отказывающийся от относительно простого решения, которое могло бы привести к немедленному снятию обвинений. К счастью, он также привык к моему упрямству — и, справедливости ради, к моей невротической паранойе — и в этот раз он сделает то, что мне от него больше всего нужно, просто приняв поражение и подстраиваясь под него. Расстроен он или нет, он все же на моей стороне. Он украдкой ободряюще похлопывает меня по плечу, затем снова поворачивается, выпрямляется во весь рост и переходит в режим главы отдела ФБР. — Это полнейшая нелепица, — рычит Джек настолько громко и раскатисто, что кажется, будто слова вот-вот выпрыгнут изо рта и ударят обоих детективов по лицу. — У вас нет мотива и нет доказательств: нет оснований требовать образец. И если он не даст вам его добровольно, вы не имеете права его задерживать. У вас двоих есть ровно одна минута, чтобы убраться отсюда — иначе я вызову вашего комиссара. Пока он говорит, внимание наконец переключается с меня, и я пользуюсь возможностью, чтобы внимательнее изучить реакцию детективов. Второй, кажется, вот-вот сломается. Возможно, дело в угрозе вызвать комиссара, но в любом случае очевидно, что он чувствует, что все зашло слишком далеко, и был бы рад просто воспользоваться предложенным путем отступления и пойти домой. Он, вероятно, использовал бы это как повод для нескольких месяцев историй, брюзжа о том, какие американцы высокомерные и продажные (и что чем скорее мы все съебемся домой, тем лучше — без сомнения, с несколькими отборными замечаниями о том, что итальянцы были заняты изобретением правовой системы, пока мы все сидели на задницах в Англии, ели солому и вешали друг друга за колдовство). Но его это не особо волнует, и я знаю, что если бы все зависело от него, я бы, вероятно, выпутался из этой ситуации. Но дело не только в нем — и одного взгляда на первого детектива достаточно, чтобы разрушить любые оставшиеся проблески надежды, потому что этот не собирается отступать. Этот негодует на Джека по тем же причинам, что и на меня — и даже если он втайне признает, что переоценил свои силы, того самого взгляда достаточно, чтобы убедиться, что он бесконечно больше предпочтет еще больше усугубить ошибку и смириться с последствиями, чем когда-либо признать свою неправоту. Словно прочитав мои мысли, детектив смотрит на меня, а затем медленно поднимает руку к Джеку, в его голосе странно смешиваются презрение и вежливость. — Тогда нам придется разобраться внутри, — резко говорит он. — Вы согласны? Еще даже не успев закончить, он уже лезет в карман и достает почти немыслимое: настоящие наручники, мягко и зловеще блестящие в лунном свете. При виде их мое сердце ужасно, тошнотворно сжимается, а Джек с сердитым фырком втягивает воздух и проталкивается между нами, словно живой щит. — Что, черт возьми, вы делаете? — рычит он. — Вы не можете просто арестовать его! — Mi scusi, signore, — говорит детектив с намеком на насмешку. — Но именно это мы и можем сделать. У вас здесь нет полномочий, — он делает паузу, а затем снова издевательски улыбается. — Нет юрисдикции, как говорите вы, американцы. «Вот и все, — думаю я с внезапным оцепеневшим смирением. — Это произойдет — остановить это уже не получится» В каком-то смысле поразительно, что я все это время не двигался и не говорил — я просто молча стоял, застыв на месте с пустым выражением лица и жутким спокойствием, которого на самом деле совершенно не чувствую. Конечно, дополнительная ирония заключается в том, что даже сейчас я, возможно, все еще мог бы соскочить. Я был невероятно осторожен — вполне возможно, что ни один из взятых ими образцов не мой. Но я также знаю, что не могу позволить себе рисковать, а это значит, что единственный оставшийся для меня вариант — пробить себе путь отсюда. Одолеть их обоих будет непросто, но, если я воспользуюсь преимуществом внезапного нападения, я обоснованно уверен, что справлюсь. С другой стороны, я пока не могу признаться себе, что когда я говорю «два», я на самом деле имею в виду «три», потому что, хотя вмешательство Джека неизбежно, я знаю, что все еще не готов признать реальность необходимости напасть и на него. Но ведь это необходимо, не так ли? Я должен. Я обязан — теперь я это понимаю. Какой еще у меня есть выбор? Пока я еще не двинулся с места. Все еще не произнес ни слова. Но в глубине души я уже понимаю, что прощаюсь. Я говорю Джеку, что мне жаль, что я не хотел, чтобы все так закончилось; даже что я люблю его — в своей, скованно раздраженной манере. Потому что это действительно сейчас произойдет, не так ли? Этого уже невозможно избежать. Мое прежнее «я» — тот человек, за которого он все еще меня принимает — наконец-то обречено умереть у него на глазах, задушенное моими собственными руками, раскрыв правду о том, каким человеком я стал. Это разобьет ему сердце. Этого будет почти достаточно, чтобы разбить мое. И даже так это все еще лучший вариант развития событий, учитывая, что альтернатива — быть одоленным, а затем затащенным обратно внутрь… и так до самой тюрьмы. «Что, если я потерплю неудачу? — думаю я. — Что, если меня заберут от тебя? Что, если; что, если; что, если?..» На самом деле, больше всего меня волнует именно это — все дело в тебе. Потому что в центре моего внимания, мучительно болезненное и пророческое осознание того, что мне придется делать это в одиночку. Ирония почти невыносима, потому что я знаю, что сам виноват в этом — что ты так долго следовал за мной, и что тот единственный раз, когда я попросил тебя этого не делать, оказался тем единственным разом, когда ты был нужен мне больше всего.