Седьмое чувство / The Seventh Sense

Вокруг нас до сих пор слышны обычные звуки города. В отдалении продолжают гудеть машины; из ресторана в нескольких кварталах отсюда доносится музыка. Детективы и Джек все еще разговаривают — разговаривают обо мне — но я странным образом это не осознаю, потому что все, на чем я сейчас могу сосредоточиться — это быстрый, отрывистый стук моего сердца в ушах. Это жуткое напряжение, гудящее и вибрирующее, и, слушая рев крови, я слышу неизбежность, потому что знаю, что ничего нельзя поделать — ничего не осталось. Интересно, так ли должна ощущаться эйфория? Определенно кажется, что это очень близко к ней: восторженное, трепещущее предвкушение, потрескивающее и пульсирующее, но все время приправленное мрачно неоспоримым оттенком страха. Боже, как это возможно? В этом даже нет смысла… наверняка должно быть лишь одно или другое? Я уже осматриваю тротуар в поисках чего-нибудь, что можно было бы использовать в качестве оружия, но, конечно же, ничего нет — но я и не ожидал. Полагаю, это значит, что все нужно сделать руками? Кожа к коже. Странно интимная, но в то же время жестоко грубая сила: стирание ограничений физической дистанции или ментальной отстраненности, при этом с сохранением контроля даже в экстазе его утраты. Праведная, мятежная, пропитанная Становлением… и все это сделано моими собственными голыми руками. Я знаю, как бы ты оценил это, если бы был здесь. Потому что так и есть, верно? Тебе бы это очень понравилось. Эта концепция всегда тебя привлекала. К этому моменту мое дыхание так участилось, что у меня слегка кружится голова. Они втроем все это время просто стояли и спорили, но только сейчас я умышленно поворачиваюсь к ним спиной, начиная уходить дальше по улице. Конечно, я знаю, что это бесполезно — я знаю, что они попытаются меня остановить. Единственная реальная цель — увести их подальше от участка, и хотя я уже начал это делать до прихода Джека, эта последняя попытка, по крайней мере, позволяет немного увеличить расстояние. Признаться, в общей сложности получилось не так уж и много — не более 10 ярдов. Тем не менее, неподалеку есть извилистый переулок, который выглядит довольно уединенным и должен подойти для моих целей. Ничего, кроме прислоненного к стене велосипеда, темных окон… наверняка этого будет достаточно? Не то чтобы все эти мысленные переговоры имели особое значение, потому что этого должно быть достаточно: мне нужно убедиться, что так и будет. В этом смысле мое внимание настолько сосредоточилось на том, что меня ждет, что когда первый детектив бежит за мной и грубо хватает за плечо, я едва ли отмечаю, что мне нужно было бы на это отреагировать. Вместо этого я лишь бросаю на него взгляд, слегка моргаю от удивления, словно не могу поверить в его грубость, а затем просто стою в инертном молчании, наблюдая, как его губы изгибаются в сердитую, блестящую полосу зубов и десен. — Ты смеешь уходить от нас? — рычит он, шаря в поисках наручников. Боже, теперь он действительно взбешен, да? Он думает, что мое спокойствие — это попытка его высмеять. Я поспешно выворачиваю плечо назад, пока он не теряет равновесие настолько, что роняет наручники, и он быстро выплевывает ругательство по-итальянски, затем резко поворачивает голову в сторону второго детектива, показывая, что тот должен их поднять. — Ты думаешь, что ты выше закона? Думаешь, да? — добавляет он, словно подстрекая меня признать это. — Dio ti maledica. Вы, американцы, — у вас нет уважения. Вы не проявляли к нам уважения с тех пор, как приехали. — Убери от него руки сейчас же, — шипит Джек. — И заодно убери эти наручники. Мы можем вернуться внутрь, не превращая это место в чертов цирк. — Они хотят превратить это место в цирк, — говорю я безучастно. — В этом-то и весь смысл. Джек бросает на меня тревожный взгляд. Полагаю, моя бесстрастность его беспокоит, так же как и тебя. Он думает, что это признак того, что я не справляюсь, хотя в данном случае верно прямо противоположное, и мое безразличие означает, что в действительности я справляюсь даже слишком хорошо: медленно снижаю интенсивность происходящего, начиная отстраняться, готовясь к неотвратимой мрачности предстоящей задачи. В то же время первый детектив интерпретирует это несколько иначе, потому что теперь он изгибает губы в ухмылке, прежде чем крепче сжать мое плечо и нанести жестокий удар прямо мне по лицу. Вероятно, он жаждал сделать это с тех пор, как познакомился со мной, но хотя мои пальцы подрагивают от желания ударить его в ответ, оказывается на удивление легко устоять перед искушением. Безотлагательность ситуации значит, что я не могу позволить себе просчитаться ни на секунду, а опыт подсказывает, что еще слишком рано для эскалации. Мне нужно больше пространства для маневра — более явный выход для бега. Кроме того, если я позволю ему думать, что слишком боюсь ответить, это должно помочь еще больше застать его врасплох, когда я, наконец, это сделаю. Вместо этого я просто стою в том же бесстрастном молчании, что и прежде, щеку слегка покалывает в прохладном ночном воздухе, а во рту ощущается медный привкус крови. Несколько мгновений Джек выглядит шокированным до утраты способности говорить, а затем он резко возвращается к жизни с настолько интенсивным гневом, что я почти ожидаю увидеть, как он вспыхивает искрами вокруг. Он хватает детектива за плечо, затем оттаскивает его от меня и грубо разворачивает на брусчатке. Совершенно ясно, что он хочет мне помочь, и, конечно же, он помог — только не совсем так, как думает. На самом деле он просто освободил мне необходимое пространство, и к этому моменту достаточно всего нескольких ярдов, чтобы наконец-то начать действовать. — Попробуй еще раз, — слышу я голос Джека. — Попробуй еще раз, и я заставлю тебя пожалеть больше, чем когда-либо в твоей жизни. Его голос очень тихий и зловещий, и каким-то образом снижение громкости оказывает гораздо большее воздействие, чем все его предыдущие крики. В этом смысле также кажется, что реальность драки с главой отдела ФБР стала очевидной, потому что второй детектив издает нервный скрежещущий звук глубоко в горле, прежде чем положить руку на предплечье своего коллеги и пробормотать что-то по-итальянски. Речь слишком беглая и тихая, чтобы полностью перевести, хотя тот факт, что слова "errore" и "spinti troppo oltre" все же слышны, позволяет с легкостью заключить, что он выражает свои сомнения по поводу того, что все зашло слишком далеко. Не то чтобы это имело значение. Ни его страх. Ни его сожаление. Ничто из этого не имеет значения, потому что к этому моменту стало мучительно очевидно, что первый детектив совершенно не намерен позволить мне уйти. Для него стало вопросом гордости довести дело до конца, и если бы меня спросили, я бы и сам так сказал. Я понимаю гордость — насколько неистово неумолимой и безжалостной она может быть — просто потому, что мне так много раз приходилось бороться с ней, имея дело с тобой. Хотя, признаться, в случае этого детектива она имеет гораздо более грубые и неприглядные корни, потому что, если твоя гордость проистекает из врожденного чувства превосходства, то у него все ровно наоборот. Его гордость является всего лишь маской неполноценности и неуверенности в себе — и именно поэтому я совершенно точно знаю, что он ни за что не отступит. Даже жалоба комиссару его не остановит, потому что комиссар лишь скажет ему, что он не прав. Джек же, как, полагаю, и я, заставляет его чувствовать себя тупым. И это, очевидно, совершенно невыносимо. Словно подтверждая мои предположения, первый детектив сердито стряхивает руку коллеги, а затем резко поворачивается к Джеку. — Вы мешаете, signore, — говорит он. Его голос почти вибрирует от гнева. Очевидно, как отчаянно он хочет говорить с Джеком с тем же презрением, что и со мной, — и как сильно он ненавидит тот факт, что не осмеливается. — Это не ваше дело. — Это мое расследование, — отвечает Джек тем же зловещим рычанием. — Это член моей команды. Напомните мне еще раз, почему это не мое дело? — Действительно, может быть, лучше отложить? — вмешивается второй детектив. — Signor Грэм мог бы встретиться с нами завтра для допроса? Возможно, в присутствии своего адвоката… Джек удовлетворенно кивает, и первый детектив снова бросает на него сердитый взгляд, прежде чем с гневным шипением выдохнуть: — Silenzio, — огрызается он. — Мы не будем откладывать: никакого ожидания до завтра. Мы сделаем это сейчас. «Да, так и есть, — думаю я в оцепеневшим согласии. — Мы сделаем это прямо сейчас» Моя позиция все еще не идеальна, но, вероятно, ни одна позиция никогда не будет идеальной, и, по крайней мере, она соответствует моим минимальным требованиям расстояния от участка и свободы передвижения без ограничений. Я медленно и аккуратно начинаю тянуться в карман за телефоном. В качестве оружия это также далеко не идеально, но я все же надеюсь, что он окажется эффективным, если ударить им кого-нибудь по виску под углом и с силой. Остальное сделают кулаки и ноги, и теперь, когда момент настал, я обнаруживаю, что на удивление спокоен. Ничего, кроме мрачного, решительного чувства фатализма, что это должно произойти, и чем скорее все закончится, тем лучше. — Его арестуют, — повторяет первый детектив, словно это непоколебимая уверенность. — Capisci? И еще одно вмешательство, Signor Кроуфорд, и мы арестуем и вас. Единственная капелька пота начинает стекать по моему затылку. Ожидание подобно ножу, проворачиваемому в моих легких — медленное и мучительное, но все же достаточно мощное, чтобы ощущаться как живое существо; как пятый человек на улице. «Сохраняй спокойствие, — настойчиво думаю я. — Сохраняй спокойствие — ты ни за что не уйдешь отсюда, если не сможешь» Джек снова встал передо мной, внушительный и надежный, словно живой щит, но, в отличие от прошлого раза, я заставляю себя не встречаться с ним взглядом. Настал момент отстраниться, потому что я уже знаю, что должен объективизировать его. Я должен превратить его в нечто, что можно отбросить… без этого будет невозможно действовать так, как необходимо. К этому моменту моя хватка на телефоне стала настолько крепкой, что становится почти больно, когда медленно поднимаю руку. Первый детектив ближе, поэтому я начну с него — расправлюсь со вторым, когда он бросится вперед… а затем… О, блядь, что затем? Что мне делать с Джеком? Я на несколько секунд опускаю взгляд, мимолетно охваченный волной безнадежности, которую я так упорно пытался подавить. Вероятно, неровность брусчатки — это последняя отчаянная попытка искупления: если я все правильно рассчитаю, то, возможно, мне удастся просто сбить его с ног, без необходимости реально вредить? На самом деле, моя погруженность в себя стала настолько сильной, что поглотила почти все остальное, а это значит, что сперва я едва замечаю, что второй детектив рядом со мной побледнел и застыл. Это не имеет значения, и, следовательно, я этого не вижу, так же как я едва ли слышу, что его дыхание сбивается, превращаясь в сдавленный вздох. Не вижу — не беспокоюсь, не замечаю — и в конце концов, лишь когда он заговаривает, этого наконец достаточно, чтобы привлечь мое внимание. — Dio mio, — слышу я его шепот. — Come può essere? Слова вырываются из его рта, резкие и неожиданные в прохладном ночном воздухе, и хотя сами по себе они не особенно громкие, сила стоящих за ними эмоций делает их столь же разительными и ошеломляющими, как выстрел. Все тут же оборачиваются к нему, и, взглянув на его лицо, я вдруг чувствую первые слабые проблески надежды, потому что я уже видел это выражение раньше. Я узнаю его — я знаю, что оно означает — потому что оно точно такое же, какое было у Кларисы в переулке в тот момент, когда ты появился: эта уникально опьяняющая смесь ужаса, страха и неверия. «О боже, — дико думаю я. — О боже, этого не может быть — не может» Но… а что, если может? В каком-то смысле я почти не осмеливаюсь смотреть, потому что я так неистово хочу, чтобы это был ты, и не уверен, что смогу вынести сокрушительный груз разочарования, если это не так. Но в то же время я чувствую, что и не хочу этого, потому что я вообще не хочу, чтобы ты был здесь. Я хочу, чтобы ты был подальше от всего этого, в целости и сохранности и за много миль от любой возможной опасности. Это чувство противоречия почти физически болезненно — душераздирающее желание «пожалуйста/пожалуйста, нет», — что на мгновение оно лишает меня всякой реальной способности реагировать, и я просто стою, прислушиваясь к своему пульсу и считая вдохи, прежде чем наконец повернуться к Джеку. В отличие от меня, у Джека нет выбора. Он смотрит в противоположном направлении: он должен видеть, что там. Я знаю, что выражение лица Джека скажет мне правду, и поэтому… я смотрю на него. И вот тогда я знаю. Затаив дыхание, я резко разворачиваюсь на пятках, и именно в этот момент ты наконец движешься вперед: вырываясь из тени, один зловещий шаг за другим, пока не оказываешься прямо перед нами — твое лицо наполовину освещено лунным светом. Это придает тебе отчетливо жуткий, точеный и потусторонний вид: силуэты, скользящие по каждой грани костей, раскрывая пугающе холодное и безличное выражение. На самом деле, единственное, что по-настоящему оживлено, — это твои глаза. В них есть та жгучая интенсивность, благодаря которой они всегда кажутся мерцающими — я бросаю на тебя один взгляд, и тебе даже не нужно заговаривать, чтобы я сразу понял, насколько невероятно ты зол. — Добрый вечер, джентльмены, — говоришь ты. — Надеюсь, вы простите мое вмешательство. Как и у Джека, твой голос тихо-зловещий, и он так же гораздо более устрашающий, чем любой крик: идеальное воплощение поговорки о том, что тем, кто обладает настоящей властью, никогда нет нужды повышать голос. Потому что, о боже, ты действительно разгневан, не так ли? Ты охуенно разъярен. Кажется почти невероятным, что ты здесь, но почему-то уже неважно, как именно так получилось. В этот момент даже не имеет значения, что ты снова проигнорировал мою просьбу, снова последовав за мной, хотя я прямо просил тебя этого не делать. Что действительно имеет значение, так это продолжающееся противоречие добра и зла: то, что с одной стороны, мне больше не нужно справляться с этим в одиночку, и мы можем сделать это вместе, как команда — именно так, как и должно быть. Но, с другой стороны, теперь мне нужно заботиться не только о безопасности нас обоих, но и совершенно ясно, что настало время для твоего Большого Разоблачения перед Джеком — и ради тебя я все еще готов его принять, но ради себя самого я еще не совсем готов. На самом деле, это чрезвычайно напоминает то, что произошло с Кларисой, потому что, хотя нет сомнений, что я тебя не отвергну, я все же знаю, что и не склонен ставать инициатором. Это всегда был твой выбор, а не мой, и поэтому ты должен взять на себя ответственность за него. Джек позади меня бормочет себе под нос что-то резкое, и твой взгляд тут же перемещается к нему, а на губах мелькает легкая улыбка. — Здравствуй, Джек, — говоришь ты. Джек шумно сглатывает. Он глубоко шокирован — возможно, даже напуган — но я знаю, что он сделает все возможное, чтобы это скрыть. Боже, как же сильно он хотел тебя увидеть, правда? Интересно, что он чувствует теперь, когда его слова наконец приняли всерьез. — Ты выбрал ужасный момент для возвращения, — наконец отвечает Джек. Его голос близок к рычанию — почти наверняка это попытка замаскировать тлеющие под ним тревогу и недоверие от того, как тебе снова удалось взять верх. — Ты всегда умел эффектно появляться, Ганнибал. Следует отдать тебе должное. Ты просто не мог удержаться, не так ли? Твои губы тут же изгибаются в очередной жуткой улыбке. — Нет, — говоришь ты. — По-видимому, нет. Говоря это, ты делаешь еще несколько шагов вперед, очень медленно подкрадываясь, словно готовясь к решающему удару. Расстояние не такое уж большое, поэтому тем более поразительно, как быстро остальные отшатываются. Даже Джек делает несколько шагов назад (хотя и успевает прийти в себя быстрее итальянцев, вызывающе-отчаянно пытаясь не уступить), и только тогда я замечаю, как намекающе ты засунул одну руку в карман. Поза для тебя необычайно неряшливая, хотя я с легкостью могу догадаться о ее цели. Ты хочешь, чтобы они думали, что у тебя есть оружие, и твоя устрашающая репутация (в сочетании с неуверенностью в том, что именно это может быть) явно окажется эффективным средством контроля над ними. Но как долго это может продолжаться? Даже для тебя? Конечно, шансы двое против троих намного лучше, но невозможно игнорировать тот факт, что Джек один из немногих оставшихся в живых людей, кто вступил в физическую схватку с тобой и после этого ушел — и сделал это не один, а два раза. «Ради бога, не заходи слишком далеко, — мысленно прошу я тебя. — Полицейский участок находится менее чем в полуквартале отсюда». — Ты, кажется, не очень рад меня видеть, Джек, — продолжаешь ты. — Более теплый прием был бы уместнее. В конце концов, я оказываю тебе такую ценную услугу, не так ли? Жизнь — ничто без одержимости: это такая радость и мучение. Только подумай, как ты будешь разочарован, когда меня наконец не станет. На несколько мгновений Джек выглядит так, будто вот-вот оскалится. — Я почувствую себя живым, — огрызается он тем же низким рычанием. — И однажды тебя действительно не станет. Не питай иллюзий на этот счет. — Да, безусловно, — спокойно отвечаешь ты. — Но это может однажды произойти, а твоя одержимость все равно останется. Одержимость — мать гениальности и безумия, Джек. Кем ты являешься? — А кем ты являешься? — парирует Джек. — Я знаю, что мог бы ответить, но, может быть, ты — нет. Может быть, ты не можешь. Или, может быть, ты просто боишься. — Столько «может быть», — тут же отвечаешь ты. — Мы могли бы строить гипотезы бесконечно, не так ли: каким будет твой конец, а каким мой? Дело в том, что я уже могу сказать тебе, что конец всегда одинаков — и одинаковость в том, что в итоге он приходит. Совсем. Как. Было. С. Беллой, — ты на несколько мгновений замолкаешь, прежде чем снова зловеще улыбнуться. — Скажи мне, Джек, ты часто думаешь о ней? Думаешь ли ты о ней прямо сейчас? Как только ты это говоришь, я ловлю твой взгляд. Знаю, это глупо — возможно, сейчас самый неподходящий момент для этого — но почему-то я все равно ничего не могу с собой поделать. Отчасти потому, что я чувствую, что эта игра на публику — пустая трата времени, но в глубине души я также знаю, что это потому, что это та твоя черта, которую я всегда ненавидел. Дело в ее неумолимой жестокости: в обжигающих словесных колкостях — они словно утонченные орудия пытки, которые всегда находят самое чувствительное место, пронзая его, а затем наслаждаясь последовавшими страданиями. Они словно преподнесены в отрезах шелка или бархата: такие соблазнительно изысканные и элегантные в своих струящихся грациозных складках, и только когда кто-то наполовину погружается в них, он осознает, что в швы вшиты лезвия бритвы. Проблема в том, что Джеку и так суждено достаточно пострадать сегодня вечером, и из-за этого я чувствую, что если существует хоть какое-то облегчение, то я хочу его предложить. Твои глаза тут же начинают сужаться, и если бы ситуация не была такой напряженной и ужасной, это было бы почти забавно. Это напоминает мне одну из собак — то, как они смотрели на меня в безмолвной мольбе, выпрашивая разрешение, которого так отчаянно желали. «Пожалуйста, передумай, — говорит твой взгляд. — Мне очень хочется вести себя как полнейший ублюдок» Я сужаю глаза в ответ, и хотя на этот раз выражение твоего лица не меняется, я все же знаю, что ты уловил посыл и собираешься сделать, как я попросил. — Что ж, все это было очень приятно, Джек, — говоришь ты. — Но боюсь, свободное время, чтобы предаваться воспоминаниям о прошлом — это роскошь, которой я в настоящий момент не обладаю. Я пришел сюда по делу… — ты снова делаешь паузу, разминая плечи в жутко безмолвном созерцании, затем медленно проводишь взглядом своих мерцающих глаза по нашим лицам, прежде чем наконец остановиться на моем. — По-видимому, оно касается всех четверых. Все это время двое итальянцев нервно переводили взгляд с тебя на Джека и обратно. Очевидно, что они разделяют шок и ужас Джека, однако, в отличие от него, им это совсем не удается скрыть. Я слышу, как тяжело они дышат — их лихорадочные, прерывистые выдохи, — и когда ты поворачиваешь к ним голову, это оказывается слишком для второго детектива, который издает шумный, мучительный вздох, а затем, наконец, окончательно теряет контроль над собой. — Figlio di puttana, — шипит он, а затем аккуратно сплевывает на землю прямо у моих ног. — Все это из-за тебя! Думаешь, он был бы здесь, если бы не ты? Maledetto Americano. Приехал в наш прекрасный город и привез с собой свою мерзость. Еще даже не договорив, он хватает меня за плечи и встряхивает. Не то чтобы это особенно грубо, но одного лишь контакта более чем достаточно, чтобы твои глаза сузились в маленькие сверкающие щели ярости, прежде чем ты делаешь еще один шаг вперед. Твои движения невероятно хищные, резкие, как у змеи или богомола, и очень быстрые. Боже, они такие быстрые. На самом деле, я слышу это раньше, чем вижу — глухой хруст ломающихся костей — прежде чем его тело рухнет на землю, безжизненное и сломанное, как марионетка с обрезанными нитями. Джек с ужасом выдыхает, а затем оцепенело смотрит на тротуар — на то, что всего несколько секунд назад было живым, дышащим существом. Его шея так сильно вывернута, что, даже когда он лежит на груди, я все еще вижу его глаза — блестящие, как галька в темноте, — и его рот, распахнутый в беззвучном «о» от горя и удивления, что он не заметил твоего приближения. Несколько мучительных секунд никто не двигается и не говорит, пока первый детектив не издает булькающий стон. — Рикардо, — шепчет он, затем падает на колени, шаря вокруг, словно думая, что может чем-то помочь; как будто второй детектив — Рикардо — не явно, жестоко и шокирующе мертв. Так же быстро ты сам бросаешься вниз, обвивая его шею рукой и прижимая его к своей груди, а другой рукой зажимая ему рот, чтобы заглушить вой. Ты делаешь это так легко — почти по-кошачьи, с гибкостью и бесшумной, проворной скрытностью, — и я тоже подхожу ближе, глядя на вас обоих, остро осознавая жуткий разрыв внутри себя, в котором одна половина освежевана от шока, а другая горит от предвкушения. Это глубоко, почти нервирующе: это яростное возбуждение, которое пылает ярче, чем любой страх, который я мог испытывать прежде. Я уже даже не думаю о Джеке. Все мои мысли только о тебе. — Терпение, signore, — тихо говоришь ты, когда детектив начинает вырываться из твоей хватки. — Гарантирую, ваши обстоятельства не улучшатся, если вы будете сопротивляться. Джек рядом со мной выглядит мертвенно-бледным. Легко догадаться, о чем он думает: теперь, когда у тебя заложник, ситуация значительно осложнилась, и то любое небольшое преимущество, что у него могло быть раньше, теперь потеряно. На несколько секунд ваши взгляды встречаются, и становится ясно, что ты думаешь о том же. Твоя улыбка по-прежнему безмятежная, но в ней отчетливо видна насмешка. «О боже, Джек, — говорит этот взгляд. — Что ты теперь сделаешь, чтобы остановить меня?» — Отпусти его, — говорит Джек, и в этот момент мне почти становится его жаль. В конце концов, он уже знает, что ты этого не сделаешь. Он говорит это просто потому, что чувствует, что должен что-то сказать — потому что понятия не имеет, что еще можно сказать. Это признак отчаяния, и он сразу же подтверждает, насколько он отвык от общения с тобой. Несколько лет назад Джек ни за что бы не допустил такой ошибки, но в панике момента он вернулся к тому, что умеет лучше всего, словно облачился в привычный костюм. Сейчас он — голос ФБР. Голос авторитета. Голос Верности, Смелости и Честности в итальянском переулке, обращающийся к тебе так, будто это обычная ситуация, а ты — обычный подозреваемый, который будет подчиняться обычным приказам. Как будто демонстрация своего отчаяния — не худшее, что он мог сделать. — Это заманчивое предложение, Джек, — отвечаешь ты. — Но боюсь, мне придется отклонить его. Нет, не смотри так разочарованно, я обещаю, что скоро верну его тебе — возможно, даже в том же состоянии, в котором я его нашел. Я здесь лишь для того, чтобы прояснить несколько моментов, а затем я оставлю вас в покое, — пока ты говоришь, тело детектива внезапно, сильно дергается, и ты издаешь успокаивающий звук сквозь зубы, затем немного сильнее сжимаешь его шею локтем, пока он снова не замирает. — Дело в том, — добавляешь ты тем же мягким голосом, — что я не мог не подслушать ваш разговор. Повторите, signore. О чем именно вы говорили мистеру Кроуфорду? Ты на мгновение ослабляешь хватку на шее детектива, который делает судорожный вдох, затем несколько раз сглатывает и начинает кашлять. — О Il Macellaio, — наконец говорит он. Его голос хриплый и сдавленный от нажима на горло — даже слушать его кажется болезненным. — Signor Грэм… он подозреваемый в одном из убийств, — настойчивость в этом сиплом голосе безошибочна, и мне требуется несколько секунд, чтобы осознать, что он думает, будто ты ненавидишь меня так сильно, что таким образом пытается тебя успокоить, рассказав то, что ты хочешь услышать. — Он должен… он должен… дать нам удовлетворительное объяснение, почему его опознала свидетельница. — Должен ли он? — отвечаешь ты с чрезмерной вежливостью. — Что ж, Джек, возможно, теперь ты понимаешь, почему я здесь, — Джек поднимает брови, и ты снова смотришь на него, твоя слабая улыбка становится чуть шире. — Знаешь, я никогда не был особенно рад, когда другие присваивали себе мои заслуги. Это уже второй раз, когда Уилл пытается это сделать. Впервые кажется, что жесткая видимость самоконтроля Джека вот-вот рухнет. — Ты? — запинается он. — Ты говоришь, что ты Il Macellaio? Как только он задает этот вопрос, ты тут же снова начинаешь улыбаться. От общего эффекта мороз по коже, и это то, что у тебя всегда превосходно получалось: эта сверхъестественная способность полностью противоречить своим эмоциональным реакциям в любой ситуации. Удовольствие в ответ на страх или напряжение особенно тревожно, и сейчас ощущение того, насколько ты всем этим наслаждаешься, столь же очевидно, сколь и глубоко нервирующе. — Считай это антре, — добавляешь ты. — Нечто, чтобы разжечь аппетит перед главным блюдом. Должен сказать, Джек, твоя предприимчивая агент Старлинг в этом плане отлично справилась: похоже, наставничество Уилла приносит свои плоды. Признаюсь, я приложил значительные усилия, чтобы имитировать подражателя. Было несколько разочаровывающе, что она так быстро раскрыла уловку. — Это был ты, — повторяет Джек с оцепеневшим непониманием. — Что это, Ганнибал, какая-то чертова ролевая игра? Ты подражаешь стилю другого убийцы просто чтобы замести следы? Даже этот вопрос — еще один признак того, что Джек теряет сноровку, потому что я уже знаю, что ты не ответишь прямо — и, само собой разумеется, так и есть. В конце концов, ты ненавидишь раскрывать слишком многое о своих мотивах, поэтому даже в вымышленном сценарии, подобном этому, очевидно, что ты откажешься выдавать слишком много. Тебе потребовались годы, чтобы даже подумать о том, чтобы начать делать это со мной — Джеку ты точно не предоставишь такой же привилегии. — Было бы непростительно с моей стороны, — говоришь ты задумчивым голосом. — Совершенно непростительно… не предоставить Уиллу повода разорвать свой прекрасный разум на части. Джек защитным жестом кладет руку мне на плечо. Он выглядит обеспокоенным: даже удивленным, хотя, конечно, ему не следовало бы. Он уже обсуждал с тобой понятие окончаний сегодня вечером, а это значит, что он должен понимать, насколько неизбежным было то, что мы с тобой всегда будем находить свои концы вместе. В какой-то момент наши истории слились и стали единым повествованием — он ведь наверняка это знает, даже если ему все еще трудно это признать? Потому что, конечно, ты не мог двигаться дальше без меня. Даже в этой фантастической, альтернативной реальности, которую ты ему показываешь, ты бы ни за что меня не отпустил. — Только Il Macellaio очень скучный, Джек, — слышу я твой голос. — Пора переходить к следующему этапу игры. И вот, видите ли, signore, — ты делаешь паузу, а затем деликатно поворачиваешь локоть вокруг шеи детектива, — я не могу позволить вам преждевременно убрать фигуру с доски. Почти словно в трансе, я бросаю взгляд на часы. Невозможно, немыслимо, что прошло всего пять минут с момента твоего прибытия. Ведь кажется, что прошли часы — целая жизнь — потому что ничто из этого не соответствует моему внутреннему сценарию того, как все должно было произойти. К настоящему моменту я должен был присоединиться к тебе и разоблачить нас перед Джеком, но ты не подал совершенно никаких признаков желания сделать это, и вместо этого лишь взял на себя вину, чтобы снять с меня подозрение. Даже сейчас я не могу сказать наверняка, почему ты выбрал именно такой путь. Почему ты не сказал ему правду. Почему ты не попытался его убить. «Я никогда не мог предсказать тебя всецело», — сказал ты однажды, но происходящее сейчас как никогда напоминает о том, насколько сильно это утверждение работает и в противоположную сторону. «Всегда в поисках конца», — несколько дико думаю я. На самом деле, я помню, как ты объявил нечто подобное в прошлом месяце, вскоре после того, как убил Аронне. «Ты автор этой конкретной истории, — сказал ты мне. — Я передаю перо тебе» Полагаю, все еще может быть правдой, что Джек еще не знает своего собственного конца, так же как я не знаю твоего и моего, но что я все же знаю, так это то, что наши совместные жизни — это объединенная история, и так было всегда. С того дня, как мы впервые встретились, мы всегда были чистым листом, умоляющим, чтобы на нем писали, не так ли? Прекрасный чистый лист. Это была непрерывная борьба за контроль над пером, прежде чем мы наконец научились делиться им, но это также было упражнением в реконструкции, где существует начало, ждет завершение, а между ними находятся фрагменты всех историй. Это то, что мы создаем вместе, и отчасти именно поэтому я все еще молчу, странным образом довольный тем, что ты диктуешь, как будет развиваться этот конкретный сценарий. В конце концов, это твой момент — ты ждал его месяцами. Если ты хочешь подготовить сцену и надеешься, что я последую твоим подсказкам, то я это сделаю. «Я тебе доверяю, — мысленно говорю я тебе. — Я не собираюсь с тобой спорить. Что бы ты ни делал, я тебя поддержу, будь то правда или ложь». Как по команде, детектив снова издает сдавленный вздох, а Джек быстро поднимает обе руки ладонями вверх — успокаивающий, слегка покорный жест, к которому, как я с легкостью могу догадаться, он ненавидит прибегать. — Хорошо, — говорит он. — Уилла не арестуют. Но послушай, просто… просто отпусти этого парня. Он всего лишь делал свою работу. Он думал, что доказательства есть, поэтому действовал соответствующе. Просто отпусти его. Ты снова начинаешь улыбаться. — Разумеется, — говоришь ты. Еще даже не закончив, ты разжимаешь руку на шее детектива, и вместо этого хватаешь его за плечи, с силой толкая. Словно стрела из лука, он летит вперед — прямо в живот Джека, тот вскрикивает от боли, а затем падает на колени, задыхаясь. Не теряя ни секунды, ты бросаешься вперед, аккуратно хватаешь голову Джека обеими руками и резко поворачиваешь ее под острым углом, ударяя о стену. Это жестоко — шокирующе — и когда он обрушивается на тротуар, я тоже издаю болезненный вздох — но даже с того места, где я стою, я все же вижу, как поднимается и опускается его грудь. Он просто без сознания, не мертв. Ты его не убил. И именно в этот момент я наконец понимаю, что наступил тот исход, из-за которого я мучился месяцами, и что ты по какой-то причине передумал. Потому что так и есть, да? Бог знает, что ты можешь запланировать в будущем, но прямо сейчас совершенно ясно, что ты проигнорировал собственные предпочтения и пощадил его намеренно — просто потому, что знал, что я этого хочу, и несмотря на то, что я так и не набрался решимости признаться в этом. Именно это я должен был сделать сегодня вечером за ужином, который так и не приготовил. Я должен был усадить тебя и заставить прислушаться к доводам разума. Я должен был попытаться отговорить тебя. Но оказалось, что ты и так все знал, без каких-либо объяснений с моей стороны — просто потому, что ты знаешь меня. У меня так много вопросов, которые я хочу тебе задать прямо сейчас. Так много всего, что я хочу сказать. Но ничто из этого невозможно, и все они должны подождать, потому что в настоящий момент существует требующая решения огромная проблема в лице итальянского детектива — который, точно так же, как и Джек, все еще очень даже жив и припадает к земле, словно загнанная в угол крыса, глядя на тебя паническими, яростными глазами. Я понимаю, что это мой сигнал к действию: ты бросаешь перо обратно мне. И в каком-то смысле это похоже на перекресток, потому что есть совершенно четкий набор направлений, в которых все может пойти. Полагаю, самым очевидным вариантом было бы повторить то, что я сделал с Кларисой — безусловно, самый безопасный и разумный вариант — а именно, предостеречь его, что ты слишком опасен, чтобы преследовать, а затем найти способ занять его, чтобы у тебя было время сбежать. Я мог бы сначала позаботиться о Джеке, а потом зайти внутрь и дать показания, и пока мы ждали бы прибытия машин скорой помощи и полицейских автомобилей, притворяться, что я так же шокирован и травмирован, как и все остальные. Да, без сомнения, я мог бы… скорее всего, мне следовало бы так поступить. Часть меня, безусловно, хочет этого. Вот только в конце концов я не делаю ничего из этого. Вместо этого я просто бросаюсь прямо на него. Детектив издает испуганный вскрик, и на этот раз мне даже не нужно смотреть на тебя, чтобы понять, что ты улыбаешься. На несколько секунд он сгибается — дикий и злобный, с оскаленными зубами, — прежде чем, наконец, похоже, смириться с тем, что он не сможет пробиться мимо меня в безопасность участка, и вместо этого резко увернуться. Когда он мчится по переулку, его движения настолько разрозненные и скользящие в мерцающем свете уличного освещения, что он похож на гигантское насекомое, и он намного, намного быстрее, чем я ожидал. Хотя, полагаю, так и должно быть, не так ли? Он бежит ради своей жизни. Но разница в том, что я бегу ради тебя, и это обеспечивает безумный прилив скорости, благодаря которому я относительно легко догоняю его, пробегая всего 50 ярдов, прежде чем схватить его за руку. Он издает низкий, грубый рык, больше похожий на звериный, чем на человеческий, и когда он наконец оборачивается, я сразу вижу на его лице недоверие. Он похож на Джека ранее — это ощущение, что его слова приняли всерьез. И я даже не виню его за это, потому что откуда он мог знать: тот факт, что он так упорно строил планы, чтобы меня уничтожить, в то время как на самом деле я действительно был тем источником угрозы, обвинение в котором он надеялся подставить. Ты сам так говорил, когда впервые пришел в участок. «Что бы они сказали, если бы точно знали, кого они взяли в свою среду? — спросил ты меня. — Привели хищника прямо в стадо… пресловутого волка в овечьей шкуре». Я грубо обхватываю его горло рукой и прижимаю к стене. В темноте я все же вижу маслянистый блеск пота на его лбу. Чувствую запах его страха и возмущения: какой он горячий и зловонный. — Ты, — шипит он. — Да, — отвечаю я очень тихо и напряженно. — Я. Сзади раздается звук шагов — очень медленный и размеренный, с жутким эхом, которое, кажется, усиливается с каждым стуком по камню. Сначала они тихие, постепенно становясь все громче и отчетливее, и в их неумолимом ритме есть нечто гораздо более зловещее, чем был бы бег. Когда ты останавливаешься рядом со мной, то почти полностью оказываешься в тени, и виден лишь блеск глаз в глубине лица и развевающийся край длинного темного пальто. — Я тоже, — говоришь ты. От звучания твоего голоса лицо детектива заметно судорожно движется: слой дергающихся мышц — подпрыгивающих и корчащихся, словно под кожей ползают жуки. Его модель поведения имеет ту же рычащую свирепость, что и у бешеного животного, и хотя теоретически это делает его более безрассудным и смертоносным, это нисколько не мешает мне двинуться к нему еще ближе и усилить хватку. Затем на несколько безумных секунд я могу думать лишь о том, как сильно ты, должно быть, морщишься от необходимости прибегать к такой неформальной речи, однако я так рад, что ты это сделал, потому что это подтверждает, что ты прямо рядом со мной — именно там, где и должен быть. Тот факт, что ты не бежал, также означает, что ты единственный из нас, кто не запыхался, и это придает твоему присутствию дополнительный тлеющий слой угрозы и властности. Я невольно слегка подаюсь к тебе, и тут же чувствую тепло твоей ладони на своей спине. Детектив издает тот же рычащий звук, что и прежде: напряженная смесь страха и первобытной, зловонной агрессии. Его взгляд лихорадочно мечется туда-сюда, ища путь к отступлению, который никогда не появится, пока ему наконец не удается вывернуться из моей хватки и наклониться, поднимая выброшенную винную бутылку и разбивая ее о стену. Край стекла отвратительно блестит в лунном свете — неровный и зазубренный, как сломанные зубы, — и на несколько мгновений по обе стороны царит зловещее бездействие, пока он стоит передо мной, словно разбитая глыба камня, его глаза пронзают тени, а язык блестит в зияющей дыре рта. Я уже понимаю, что он собирается напасть на меня с этой бутылкой, и это знание усиливает мою ярость и отвращение настолько, что воздух будто удушающий от них. Словно они начинают окрашивать мое зрение, словно красная пелена, накинутая на мое лицо… и все же ни один из нас не говорит и не двигается. Затем он наконец делает шаг вперед, поднимая бутылку, и именно этот жест наконец-то встряхивает что-то внутри меня и заставляет прийти в себя. Я отсутствовал всего несколько секунд, но кажется, что прошла целая вечность, прежде чем что-то изменилось, и мир перестал быть монохромным и замедленным, став стремительным, пульсирующим и насыщенным цветом: оттенки алого, пронизанные серебром и багрянцем. — Bastardo, — слышу я его шипение. — Basta così. Vai all’inferno! Говоря это, он стремительно бросается вперед, чтобы ударить тебя, двигаясь чередой размашистых шагов — и при виде этого я чувствую, как окончательно теряю контроль. Не имеет значения, что ты более чем способен защитить себя, или что он ограничен в масштабах возможного причиненного вреда. Ничто из этого не имеет значения, и я инстинктивно просто отталкиваю тебя в сторону, прежде чем броситься на него самому. «Как он смеет? — думаю я. — Он недостоин даже смотреть на тебя, не говоря уже о том, чтобы прикасаться к тебе» Край бутылки снова отражает свет, и на несколько безумных мгновений все превращается в ползущие тени и вспышки серебра, пока он не издает рев, а затем пытается схватить меня, пока внезапно в моих ребрах не взрывается боль, мир не становится белым, а затем красным. В груди словно вспыхивает огонь, но мне все равно не приходит в голову кричать, останавливаться или делать что-либо еще, кроме как увернуться от бешено раскачивающегося стекла, прежде чем снова нырнуть к нему. Мастерство его боевой подготовки несомненно, и очевидно, что он ожидает, что я отпущу его — и я уже вижу, как на его лице начинают мелькать страх и удивление, когда до него наконец доходит, что я не отпущу. Полагаю, он не знает, не так ли? Он не понимает, с чем имеет дело: с тем, как меня вынудили научиться бороться, преодолевая боль, шок и кровь. Когда я снова резко оборачиваюсь, детектив рычит, затем стискивает зубы, несколько секунд колеблясь, прежде чем попытаться ударить меня кулаком по раненным ребрам. Конечно, это, однозначно, подлый поступок — то, чему не место в честной драке, — но я не трачу время на негодование, зная, что всякое представление о чести осталось за воротами участка. Кстати об этом, он все еще хрипит и рычит на меня, но так трудно разобрать этот бессвязный поток слов. Слова наподобие "tradimento" и "mancanza di rispetto"… возможно, где-то там есть и "ingiustizia". Предательство. Неуважение. Несправедливость… благородно весомые слова, уместные в зале суда или на страницах какого-нибудь нравоучительного романа, но которые теряют всякий смысл в подобной ситуации, когда справедливость и благородство более не имеют никакой ценности. Здесь нет никого благородного — мы не придерживаемся общепринятых представлений о моральности. Ни я, ни он: и уж точно не ты. Боже, как же он мне надоел. Мне все это надоело. Как по заказу, стекло снова рассекает воздух, свистя мимо моего уха пронзительным высоким воем, подобным плачу, и я разгневанно шиплю, вынужденный терять драгоценные секунды, уворачиваясь от него. К этому моменту ты почти невидим в тенях, но я все равно чувствую твое присутствие и знаю, что ты наблюдаешь за всем происходящим. Ты не будешь вмешиваться, если тебя об этом не попросят, потому что понимаешь, что я хочу этого для себя. И это правда: первый был твоим, а второй — мой, и каждый раз мы оба делали это ради друг друга. Моя грудь уже неистово пульсирует от ранения, но в трепете охоты я совершенно забыл об этом, сосредоточившись на гневе настолько жгучем и мощном, что он сметает все остальное. Кроме того, времени на слабость или травму больше нет, потому что я сейчас нахожусь в самом центре своего собственного поля боя: личного амфитеатра для смертельной схватки. Вместо этого я наношу резкий удар ему в живот, а затем быстро делаю подсечку, и он обрушивается на землю, и я теперь могу прижать его всем своим весом. Я чувствую, как позади ты слегка сдвигаешься, и снова мне не нужно видеть твое лицо, чтобы понять, какое удовлетворение на нем написано — так же, как мне не нужно объяснять, что значит, когда твои пальцы касаются моего затылка. «Давай, — говорит это прикосновение. — Сделай это: это то, чего ты ждал». Его лицо подо мной выбелено лунным светом, и я знаю, что мое собственное, должно быть, выглядит так же. Словно два одиноких призрака, противостоящих друг другу в тенях… как две потерянные души. Мое сердцебиение пульсирует в ушах еще громче от предвкушения, и это странный, неестественный ритм, разительно отличающийся от того, как страшно оно колотилось ранее вечером, до твоего появления. Затем я делаю глубокий выдох, даже не осознавая, что задерживал дыхание, глядя на то, что теперь стало моей добычей с холодным, застывшим лицом и нечитаемым выражением. В своем спокойствии я почти словно в трансе, и это глубоко странное ощущение: как будто я сделал шаг в сторону от самого времени, и завис в воздухе, наблюдая за самим собой и ожидая. На одном уровне я знаю, что то, что я делаю, неправильно. Это полицейский и хороший человек… по крайней мере, по сравнению с тобой или мной. Я знаю, что еще есть время передумать — еще есть время избежать риска последствий за то, что я собираюсь сделать. Но в конечном итоге ничего из этого недостаточно, чтобы заставить меня остановиться, и я, крепко удерживая его голову в своих совершенно недрогнувших руках, медленно тяну ее вперед, а затем с силой опускаю обратно на камень. Следует влажно-тошнотворный звук, словно прямиком со скотобойни, и я повторяю это снова и снова, пока его череп наконец не расколется, и жизнь из него не хлынет на брусчатку, заливая ее алым. В этом есть определенная жестокая элегантность, не правда ли? Я всегда так думал. Насколько быстро, просто и прекрасно человеческое тело может быть проломлено и разорвано на части. В итоге я понятия не имею, сколько все это длилось, однако, как бы то ни было, кажется, что все уже должно было закончиться: все произошло в долю секунды, преисполненную всеми возможными ощущениями. Кровь, дыхание, кости, кожа… оргия разрушения, ознаменовавшая смерть старого и завершившая начало чего-то нового. По крайней мере, полагаю, прошло достаточно времени, чтобы я мог встать и заговорить с тобой, но почему-то я все еще не готов это сделать. Я так хорошо скрыл рану, что ты даже не знаешь, что мне больно, но я понимаю, что ты все поймешь, как только увидишь меня, и мне хочется еще немного оттянуть этот момент. Всего несколько секунд было бы достаточно: достаточно времени, чтобы закрыть глаза и окунуться в новообретенное чувство покоя. Сейчас я чувствую себя так глубоко расслаблено: почти безмятежно, хотя знаю, что это неправильно — чувствовать себя так спокойно после того, что я сделал. Я вижу кровь на своей одежде и руках (темную и густую, причудливо блестящую), и я чувствую ее: какая она теплая и влажная, как она льется и хлещет. И все это заставляет меня вспомнить ту ночь на утесе, потому что, хотя все совершенно иначе, все же есть странное сходство. Тогда, как и сейчас, после того как стихли звуки драки, стало тихо. Так приглушенно и благоговейно, не правда ли? Не было слышно ничего, кроме гула океана или того, как мое дыхание поднималось, а затем снова опускалось в груди. Лишь мы, одни в лунном свете, посреди бойни и искаженно изуродованных наслаждений — прекрасно сломленной трагедии — и все же, несмотря ни на что, осознающие то неотъемлемое чувство удовлетворения, горящее, словно очищение. Это было точно так, как ты говорил мне все эти недели назад: что страсть означает боль; достижение экстаза и откровения через силу страдания. Но, конечно, есть и такие сильные различия. Тогда меня преследовало ощущение, что я никогда не смогу освободиться от тебя — что я могу сбросить тебя с утеса и понимание, что мне тоже придется упасть. Я помню, что это осознание обладало определенной жестокой ясностью, потому что также я понимал, что так же как и тебя, я включаю в это уравнение ту темную, убийственную часть себя: что вы оба были так глубоко переплетены с моей душой, что невозможно изгнать одного без другого. Свет камина был виден в темноте, словно жуткий блуждающий огонек, и я помню, как, увидев его, подумал, что мог бы сжечь вас обоих заживо, и мне все равно пришлось бы стоять над пеплом, чтобы вдохнуть дым. Потому что, конечно же, пришлось бы: это была одновременно любовь и ненависть в нашей взаимно несовместимой моральности. Я помню и красоту, и ужас того момента — и то, как меня тогда по-настоящему ошеломило осознание того, что я, возможно, единственный человек, способный избавить мир от Чесапикского Потрошителя, и в то же время сокрушило знание о том, что я не смогу заставить себя сделать это, если только не отправлюсь за тобой. Это знание так сильно ранило. Я помню смутное осознание, что по моему лицу начала стекать слеза — словно последняя полоса чистоты среди всей этой крови. Тогда ветер резал мою кожу, словно очередной нож, а луна была похожа на бледное, безжалостное лицо, наблюдающее за моим развитием в тихом, пустом забвении. Я помню и это. Как она, казалось, катилась по небу, а на фоне ревел океан. Рваные облака. Россыпь утонувших звезд. В ту ночь они выглядели так же, как и всегда, но я помню, как смотрел на них с внезапной фатальной уверенностью, что больше никогда не увижу их прежними. Вот только изменились не звезды, а я, потому что к тому моменту я уже знал, что даже если я выживу, тот человек, что вернется потом, уже никогда не будет таким, как тот, кто пришел. И так и было, верно? Но ведь… и ты тоже вернулся иным. Как и в ту ночь на утесе, небо так же полно звезд — и сейчас, как и тогда, ничто не кажется таким захватывающим, как они. Светящиеся небесные сферы, постоянные и неизменные, но в тот момент на утесе я словно видел их впервые. Словно завеса была приподнята, и очертания и цвета мира смогли вырваться из теней и преобразиться во что-то свежее и новое — начиная с нас. С тебя и меня. И, конечно, я знал, что ты тоже видишь их, как и сейчас, потому что некоторые из наших звезд одинаковы… так же, как это было всегда. Даже не задумываясь, я шепчу твое имя, затем поднимаюсь на ноги и иду вперед, протягивая обе руки, пока меня не обнимают и не прижимают к себе — одна острая скула нежно касается моих волос, словно покой лелеющих рук. Теперь повсюду кровь. Я не знаю, где моя, а где его, но это, в общем-то, не имеет значения. В лунном свете вся она выглядит черной. — Это прекрасно, — говорю я — и я знаю, что ты меня понимаешь.