фотошоп.

Автобус наконец сбросил скорость. Гул мотора, который последние часы стал почти неотъемлемой частью сознания, сделался тише, ровнее, почти бархатным. Келус почувствовал, как колёса мягко въехали на более гладкое покрытие — видимо, парковка, — и от этого толчки прекратились, уступив место плавному скольжению, словно автобус плыл по спокойной воде. Он оторвал взгляд от окна, где только что мелькнула табличка с названием отеля — белая, стильная, с золотистой каллиграфией, утопающая в зелени дикого винограда, — и медленно потянулся, разминая затёкшую шею. Где-то в груди хрустнуло, и он поморщился — четыре часа в одной позе давали о себе знать. Кожа на лице казалась стянутой после долгого нахождения в кондиционированном воздухе, но стоило чуть повернуть голову к окну, как тёплый луч коснулся щеки, обещая скорое тепло. Март рядом уже не спала. Она сидела, согнувшись почти пополам, и рылась в своём необъятном розовом чемодане, который зачем-то открыла прямо в проходе. Из его недр уже торчали какие-то тряпки, пауэрбанк, пара шоколадок, смятая карта памяти и даже один носок, потерявший пару ещё до начала поездки. Чемодан напоминал дракона, извергающего своё содержимое на свет божий. — Только не говори, что ты ищешь что-то важное сейчас, когда мы уже приехали, — лениво заметил Келус, наблюдая за её мучениями с ленивой усмешкой. — Я ищу свой пауэрбанк, а, ну да вот же он! — девушка выпрямилась, сжимая в кулаке прямоугольный блок. — Всё, порядок. А то знаешь, если бы я его потеряла, эти две недели стали бы адом. Ад, Келус! Я же буду всё фотографировать — телефон сядет за полдня. — Ты не основной фотограф, — напомнил он, поправляя сползший наушник. — А это ничего не меняет! — отрезала Март, застёгивая молнию на чемодане с такой силой, что та чуть не треснула. — Я — летописец. Без меня никто и не вспомнит, что здесь было на самом деле. Автобус дёрнулся в последний раз — так, что незакреплённые сумки на верхних полках жалобно звякнули, а чья-то бутылка воды покатилась по проходу, — и замер. Двигатель чихнул, выдохнул сизую струйку выхлопных газов и замолк навсегда, во всяком случае, для этой поездки. В наступившей тишине стало слышно, как кто-то в пятом ряду облегчённо выдохнул — так глубоко и шумно, словно задерживал дыхание последние полчаса, боясь спугнуть приближение отдыха. — Наконец-то, — раздался чей-то голос, полный неподдельного счастья. Кажется, это был Жэнь, который ещё на подъезде жаловался на затекшую спину. Двери со стороны водителя с шипением, похожим на выдох уставшего зверя, разъехались в стороны, и в салон хлынул свежий воздух — настоящий, живой, не тронутый кондиционерами и фильтрами. Келус втянул его полной грудью и почувствовал, как лёгкие наполняются ароматами, которые невозможно воспроизвести в городе. Пахло морем. Не просто солёной водой, а целым букетом: йодом, водорослями, чуть горьковатой полынью прибрежных трав и той особенной свежестью, которая бывает только там, где земля встречается с водой. К этому примешивался запах нагретой хвои — сосны вдоль дороги отдавали смолой, сладкой и терпкой одновременно, — а ещё цветущего шиповника, чьи розовые кусты росли прямо у обочины. Ветер доносил тонкую ноту какой-то полевой травы, может быть, чабреца, может быть, мяты. Вся эта симфония запахов накрыла Келуса с головой, и усталость, накопившаяся за долгую дорогу, вдруг показалась не такой тяжёлой. Он словно проснулся окончательно, стряхнул с себя остатки дорожной полудрёмы и готов был действовать. В салоне началось привычное оживление. Зашуршали куртки, защёлкали замки, зашаркали подошвы по резиновому полу. Кто-то уже потянулся за сумками, кто-то встал, несмотря на просьбы не торопиться, и потянулся к выходу, как подопытный зверёк к свету. Воздух наполнился запахом пота, духов и облегчения. — Прошу не торопиться! — Голос Аглаи прозвучал негромко, но с той железной ноткой, которая не терпела возражений. Она стояла в проходе, держась одной рукой за багажную полку, и обводила салон внимательным взглядом — как генерал перед высадкой десанта на вражеский берег. — Выходим по очереди, не создавая толкотни. Проверяйте сиденья и багажные полки. Ничего не забывайте. Анакса, сидевший рядом с ней, добавил уже мягче, почти по-отечески: — У нас достаточно времени. Никуда не убежит ни отель, ни пляж. А кто забудет что-то в автобусе — будет возвращаться пешком. Я лично прослежу и даже составлю компанию. Кто-то нервно хихикнул — то ли от усталости, то ли от шутки, которую все уже оценили. Напряжение, царившее в салоне последние полчаса дороги, наконец начало спадать, уступая место предвкушению и облегчению. Даже Броня, стоявшая у двери, чуть расслабила плечи. Первыми начали выходить Кастория и Броня — им предстояло координировать выгрузку багажа, и они выскочили на асфальт с такой скоростью, словно боялись, что автобус вот-вот уедет обратно. За ними потянулись остальные: Химеко, поправляющая на ходу лямку своей огромной сумки с косметикой; Линь, который тащил следом кофр на колёсиках и спокойно озирался по сторонам; помощники с коробками оборудования, которые они передавали друг другу как эстафетную палочку — бережно, с чувством ответственности. Келус подождал, пока схлынет основная толпа, и только тогда поднялся, потянув за собой подругу, которая всё ещё копалась в своём чемодане. — Погнали, соня. Выходим. Свежий воздух ждёт. — Я не соня, — огрызнулась Март, закидывая на плечо рюкзак и хватая чемодан за ручку. — Я ждала, пока все выйдут, чтобы не толкаться. Тактичность, Келус, знаешь такое слово? — Ну-ну, — хмыкнул он, окинув её взглядом. Волосы подруги растрепались так, что напоминали розовый одуванчик на ветру, а на щеке отпечатался красный след от молнии рюкзака, на котором она спала. — Ты себя в зеркало видела? У тебя на лице вся вселенная отпечаталась. — А ты меня не доводи, — буркнула она на последок, но улыбнулась краешками губ, поправляя челку. Они вышли из автобуса, и Келус на мгновение замер на верхней ступеньке, впуская в грудь полную порцию морского воздуха. Он был другим — не таким, как в городе. Живым, настоящим, пахнущим свободой. Позади остались выхлопные газы и духота, впереди была жизнь, которую он выбрал сам. Солнце уже поднялось довольно высоко — часы показывали половину двенадцатого, — но не припекало. Лёгкая, почти прозрачная облачность, похожая на разорванный тюль, смягчала его лучи, превращая их в золотистое марево, в котором хотелось щуриться и улыбаться. Небо было бледно-голубым, с редкими перистыми облаками, похожими на лебяжий пух, разбросанный по лазури. В этой голубизне кружили чайки — белые, крикливые, вечно недовольные чем-то. Они то взмывали вверх, то планировали почти у самой земли, высматривая добычу или просто наслаждаясь ветром. Вдалеке, за полосой невысоких сосен, угадывалось море. Келус видел его краем глаза — матово-синее, спокойное, почти неподвижное, если не считать лёгкой ряби, которая переливалась под солнцем серебряной чешуёй. Море дышало, и этот ритмичный, бесконечный шум уже начал въедаться в подсознание, обещая покой и умиротворение. Где-то на горизонте линия воды сливалась с небом, образуя ту самую бесконечность, на которую можно смотреть часами, забывая о времени. Парковка, на которую выгрузились автобусы, была заасфальтированной, но по краям уже пробивалась трава — жёсткая, серая, какая бывает на прибрежных пустырях. Асфальт потрескался от солнца и времени, и в трещинах росли мелкие, цепкие сорняки с жёлтыми головками. Видимо, здесь нечасто останавливались большие группы, и природа потихоньку отвоёвывала своё. Вокруг росли невысокие кусты шиповника, усыпанные мелкими розовыми цветами, которые пахли сладко, но с горчинкой, как старая роза, которую забыли поливать. В воздухе висели мошки, сверкающие на солнце крошечными искрами, и где-то вдалеке куковала кукушка — размеренно, монотонно, словно отмеряла время до конца поездки. Март спустилась по ступеням, волоча свой розовый чемодан, который норовил застрять колёсиком в каждой трещине асфальта. Она остановилась на секунду, перевела дух — и тут её прорвало. — Чтоб я ещё раз... Поехала на этом чёртовом автобусе... Да никогда! — выпалила она, обводя взглядом парковку, словно ища поддержки у проходящих мимо. — Ты даже не представляешь, Келус, что это была за пытка! Почти четыре часа в духоте, под этот мерный гул, и кто-то там, кажется, храпел так, что стекла дребезжали! Я теперь этот храп во сне буду слышать, он въелся мне в мозг! Она говорила громко, размахивая свободной рукой, и её праведный гнев, кажется, не знал границ. Розовые волосы развевались на ветру, придавая ей сходство с фурией с картины какого-нибудь экспрессиониста. Келус, спустившись следом, издал смешок и покачал головой, чуть задумчиво, поглядывая на окружающий пейзаж. — Ну знаешь... — он вздохнул, сдерживая улыбку. — Нам ещё тут оставаться две недели. И на обратной дороге, между прочим, мы поедем на этом же автобусе. Март резко обернулась, уставившись на него горящим взглядом. Её рот открылся, потом закрылся, потом снова открылся — она явно подбирала слова, как сапёр подбирается к мине. Келус видел, как в ней боролись два желания: выдать крепкую, цветистую тираду, достойную портового грузчика, и сохранить лицо перед начальством, которое маячило неподалёку в лице Аглаи и Брони. В итоге благоразумие победило. Девушка сжала губы так, что они превратились в тонкую нитку, сглотнула всё, что хотела сказать, и только скрипнула зубами. Только побелевшие костяшки на ручке чемодана выдавали её истинные чувства. — Ладно, — сказала она сквозь зубы, стараясь улыбнуться как можно приличнее. — Потом поговорим. Наедине. Без свидетелей. Фотограф пожал плечами и тяжело вздохнул — изображая вселенскую печаль и непонимание, хотя на самом деле ему было чертовски смешно. Всё же забавно было иногда наблюдать, как ругается его подруга. Особенно когда она пыталась казаться приличной, а внутри у неё всё кипело. Тем временем автобусы опустели. Все выгрузились, растянувшись вдоль парковки небольшими живописными группками, похожими на стайки перелётных птиц, только что совершивших долгий перелёт. Кто-то разминал ноги, делая круговые движения стопами, кто-то пил воду из пластиковых бутылок, кто-то просто стоял и щурился на солнце, привыкая к новому свету и новым запахам. Оборудование и чемоданы громоздились у задних дверей, и помощники уже начали перетаскивать их на тележку. — Внимание! — Кастория, поднявшись на небольшое возвышение у обочины — бордюрный камень, поросший мхом, — повысила голос так, чтобы все слышали. — Прошу всех подойти поближе! Проведём перекличку и распределение вещей. Броня уже стояла рядом с планшетом, её лицо было сосредоточенным, но без обычной злобности — сказывалась усталость или просто смена обстановки. Солнце и море, кажется, смягчали даже её. Ветер трепал её короткие волосы, и она не поправляла их — впервые за всё время Келус видел её такой расслабленной. — Все, кто слышит меня, подходите к первому автобусу, — добавила Кастория. — Не толпимся, даём дорогу тем, кто сзади. У нас всё успеется. Люди начали стягиваться к указанному месту. Келус и Март тоже двинулись туда, но остались чуть с краю, под сенью раскидистой сосны, чьи иголки шуршали под ногами — чтобы не мешаться, но и не пропустить ничего важного. Кастория начала читать список, называя имена ровным, хорошо поставленным голосом, который разносился над парковкой. — Броня? — позвала она, хотя Броня стояла в двух шагах, скрестив руки на груди. — Здесь, — отозвалась та сухо, но без обычного раздражения. — Химеко? — Я здесь! — Красноволосая стилистка подняла руку, и в её голосе слышалась улыбка. Она уже успела снять жакет и стояла в одной футболке, подставляя лицо солнцу. — Линь? — Тут, тут! — со вздохом отозвался ассистент, который наконец-то поставил свой кофр на асфальт и вытер лоб тыльной стороной ладони. Его очки запотели от перепада температур. — Жэнь, Тай? — Оба на месте, — ответил один из них, кивнув. Они уже успели перекинуться парой фраз и теперь стояли плечом к плечу, как два солдата на посту. — Мидей и Фаенон? Мидей лениво поднял руку, даже не открывая глаза, и его менеджер тут же подтвердила: «Он здесь, просто отдыхает». Фаенон, стоящий рядом, кивнул и хмыкнул, не удостоив ответа — его взгляд был устремлён куда-то в сторону моря. — Март? — Ау! — Март помахала рукой, привстав на цыпочки и чуть не уронив чемодан, хотя Кастория и Броня были буквально в трёх метрах. — Туточки я. Не потерялась. Броня закатила глаза — традиционный жест, который стал почти ритуалом, — но Кастория издала тихий смешок и продолжила. — Келус? — Здесь, — кивнул парень, поднимая руку и одновременно придерживая рюкзак, чтобы не соскользнул с плеча. — Яньли? — Здесь, — спокойный голос раздался откуда-то с краю, где стоял высокий худощавый парень. Он держал в руках две сумки и при этом умудрялся смотреть в телефон. — Топаз? — Здесь, — коротко бросила девушка с белыми волосами, стоявшая рядом с Рацио. На солнце её алмазные зрачки сверкнули холодным блеском, и Келус невольно отвел взгляд. — Рацио? — Здесь, — ответил тот, даже не поднимая головы от телефона и кажется с кем-то переписывался Его пальцы быстро двигались по экрану, и казалось, что он вообще не замечает происходящего вокруг. — Дань Хэн? Тишина. Ветер донёс крик чайки, и на секунду всем показалось, что они ослышались. Келус обернулся. Дань Хэн стоял чуть позади всех, засунув руки в карманы чёрной куртки, и смотрел куда-то вдаль, туда, где за деревьями угадывалось море. Его лицо было бесстрастным, но в позе чувствовалась та самая отстранённость, которая отличала его от остальных. Он, казалось, не слышал своего имени — или делал вид, что не слышит. — Дань Хэн! — повторила Броня громче, с нажимом, делая шаг в его сторону. Он медленно перевёл взгляд на неё, задержался на секунду — холодный, ничего не выражающий взгляд, — и коротко кивнул. Ни слова. Просто кивок. Броня сжала губы, но отметила его присутствие, поставив аккуратную галочку в планшете. — Все на месте, — сказала она Кастории. — Никто не потерялся. Она удовлетворённо кивнула, поставила последнюю галочку и убрала планшет под мышку. В её голосе Келусу почудилось облегчение — такое же, как у всех, кто пережил долгую дорогу и наконец достиг цели. Анакса, стоявший чуть поодаль, улыбнулся и развёл руками, словно подводя итог: — Чудо, а не поездка. Я уж думал, кого-то точно забудем на заправке. Или, например, храпуна, который мешал спать Март. — Не каркай, — буркнула Аглая, но беззлобно, и закатила глаза — точь-в-точь как Броня минуту назад. В этот момент её телефон зазвонил. Аглая отошла чуть в сторону, подальше от группы, приняла звонок и поднесла трубку к уху. — Да, мы уже приехали, — сказала она, и Келус невольно прислушался. Её голос, обычно сухой и деловой, вдруг потеплел, стал почти человеческим, с мягкими, округлыми интонациями. — Ты нас встретишь? Да, я помню, где вход. Хорошо, спасибо. Жди, мы уже идём. Она говорила с кем-то тепло, почти дружелюбно, и Келус заметил, как Анакса, стоявший рядом с ней, закатил глаза — так демонстративно, что Броня фыркнула и отвернулась, делая вид, что ничего не заметила. — Это кто? — шёпотом спросила Март, подходя ближе, чтобы никто больше не слышал. — Понятия не имею, — так же шёпотом ответил Келус, пожимая плечами. — Какая-то её знакомая. Может, владелица отеля. — Странно, — Март пожала плечами, и её розовые пряди качнулись на ветру. — Я думала, у Аглаи вообще нет друзей. Только подчинённые и враги. — Тихо ты, услышит, — шикнул Келус, толкнув подругу локтем. — У неё слух как у летучей мыши. Аглая как раз закончила разговор, убрала телефон в карман чёрных брюк и повернулась к группе. — Все за мной, — сказала она и уверенно зашагала вперёд, по дорожке, уходящей между сосен к морю. Каблуки её туфель цокали по асфальту, задавая ритм всей процессии. Группа потянулась следом. Кто-то тащил чемоданы, кто-то нёс кофры с одеждой, кто-то просто шёл, вдыхая свежий воздух и щурясь на солнце. Дорожка была вымощена мелкой плиткой цвета старого золота, по краям росли низкие кусты с мелкими розовыми цветами, пахнущими сладко и немного приторно. Кое-где между плитками пробивалась зелёная трава, и Келус подумал, что здесь, наверное, нечасто ходят большими группами. Сосны стояли по обе стороны дорожки — высокие, прямые, с красноватой корой, которая отслаивалась тонкими лентами. Между ними виднелись прогалины, заросшие папоротником и диким клевером. Солнце пронизывало кроны золотистыми лучами, отчего тени на земле казались кружевными, почти невесомыми. Келус оглядывался по сторонам и чувствовал, как напряжение отпускает. Погода стояла прекрасная — солнце, но не жарко, лёгкий ветерок с моря, температура градусов двадцать, не больше. Идеально для съёмок. Над головой — ни облачка, только бесконечная голубизна, в которой кружили чайки, и редкие перистые облака на горизонте.

Он перевёл взгляд на Дань Хэна.

Тот шёл чуть впереди, рядом с Химеко. Красноволосая стилистка, кажется, ухватила момент, когда модель был более или менее расположен к общению, и теперь что-то живо рассказывала, жестикулируя и показывая на своём телефоне какие-то картинки. Дань Хэн слушал — нет, не отстранённо, как обычно, а внимательно, чуть склонив голову. Он даже задал какой-то вопрос — Келус не расслышал слов, но видел, как шевельнулись его губы. Химеко ответила, заулыбавшись ещё шире, и её красные волосы засверкали на солнце. — Сосредоточенный какой-то, — заметила Март, идя рядом с Келусом и перехватывая чемодан поудобнее. — Ты видишь? Он реально слушает! Не делает вид, а слушает. Это уже прогресс. — Вижу, — тихо ответил Келус, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Это хороший знак. — Ещё бы, — Март хмыкнула, поправляя сползающий рюкзак. — Если он на съёмках будет таким же, ты отснимешь материал без проблем. Даже я, как второй фотограф, смогу сделать пару удачных кадров. — Не каркай, — повторил Келус, но в голосе не было строгости. Дорожка вывела их на небольшую площадку, вымощенную тёмным камнем, откуда открывался вид на отель. Келус замедлил шаг, разглядывая здание, и даже присвистнул про себя. Отель возвышался над улицей строгой, почти невесомой громадой. Он не давил, не казался чуждым — напротив, словно парил над асфальтом, сотканный из холодного стекла и матового камня. В его архитектуре не было ничего лишнего: только безупречная геометрия фасада, только вертикальные линии, стремящиеся в голубое небо, как стрелы, выпущенные из лука какого-то великана. Фасад был облицован светлым камнем — песчаником, который на солнце отливал тёплым золотом, а в тени становился пепельно-серым. Между каменными панелями были вставлены огромные стеклянные окна от пола до потолка, и сквозь них можно было разглядеть внутреннее убранство холла — светлые тона, живые растения в кадках, мягкий свет бра. Балконы на втором этаже ограждали перила из чёрного металла, лаконичные и строгие, а на некоторых из них висели кашпо с ампельными цветами, чьи зелёные плети свешивались вниз, создавая живописный беспорядок. Стеклянные панели фасада отражали облака и зелень сосен, и от этого контуры здания размывались, превращая его то ли в призрачный мираж, то ли в произведение современного искусства на границе между реальностью и вымыслом. Келус заметил, как в одном из окон отразилась чайка, пролетающая над крышей, и это показалось ему маленьким чудом. Крыша была плоской, с небольшой надстройкой — возможно, технический этаж или смотровая площадка. На ней угадывались несколько антенн и солнечных батарей, но они были спрятаны за парапетом, так что не портили общий вид. По краю крыши шла светодиодная подсветка, которая, наверное, включалась с наступлением темноты, превращая отель в сияющий корабль посреди ночного моря. Парадный вход был спроектирован с той же сдержанной роскошью. Автоматические двери из тонированного стекла в чёрных матовых рамах открывались бесшумно, приглашая внутрь. Крыльцо было выложено крупной плиткой серого цвета, которая блестела после недавнего дождя (Келус заметил лужицы в углублениях). По бокам от входа стояли два высоких фикуса в кадках из тёмного бетона — живые, настоящие, с блестящими листьями, которые колыхал ветер. Ничего не скрывало внутреннего, наполненного светом холла. Это был тот тип современной эстетики, где холод материалов парадоксально рождает чувство покоя. Хотелось зайти внутрь, сесть в кресло у окна и просто смотреть на море, не думая ни о чём. Сбоку угадывался въезд на подземную парковку — тёмный, уводящий вниз зев, подсвеченный холодными диодами, — и несколько парковочных мест для гостей, где уже стояли две машины: серая «Тойота» и чёрный джип. Воздух вокруг отеля пах озоном и влажной листвой, и стояла та особенная тишина, которая бывает только на границе города и природы — не полная, но уютная, с далёким шумом моря и редкими криками птиц. — Ничего себе, — выдохнула Март, оглядываясь по сторонам. — А я думала, будет какая-то обшарпанная гостиница с занавесками в цветочек и продавленными кроватями. — Аглая не стала бы экономить на таком проекте, — заметил Келус, всё ещё разглядывая здание. — Слишком большие ставки. Перед отелем была небольшая парковка на пять-шесть машин, заставленная автомобилями, и широкая лестница в три ступеньки, ведущая к стеклянным дверям. На верхней ступеньке стояла женщина — невысокая, полноватая, с тёплой улыбкой и седыми волосами, собранными в пучок на затылке. На ней было лёгкое льняное платье цвета слоновой кости, а на ногах — удобные сандалии. Она приветственно махнула рукой, увидев Аглаю, и сделала шаг навстречу. — Это и есть та самая знакомая, — шепнула Март, дёрнув Келуса за рукав. Аглая ускорила шаг, почти перешла на лёгкий бег, и, подойдя к женщине, обняла её — по-дружески, тепло, словно они не виделись много лет. Женщина что-то сказала, Аглая рассмеялась — рассмеялась! — и Келус понял, что никогда не слышал её смеха раньше. Это был тихий, грудной смех, совсем не похожий на её обычный холодный тон. Анакса, шедший следом, снова закатил глаза, но на этот раз с лёгкой, почти отеческой улыбкой. Он ничего не сказал, только покачал головой и ускорил шаг, чтобы догнать Аглаю и представиться хозяйке. — Детский сад, — пробормотал он, проходя мимо Келуса. — Вы что-то сказали? — невинно спросила Март, приложив ладонь к уху. — Нет-нет, ничего, — отмахнулся Анакса, но в глазах его плясали чёртики. Женщина — её, кажется, звали тётя Мэй, как выяснилось из обрывков разговора — что-то оживлённо заговорила с Аглаей, а потом жестом пригласила всех следовать за ней. Группа потянулась к отелю, перетекая через парковку, как медленная река. Келус шёл, краем уха слушая обрывки разговоров. — Какие номера? — спрашивал кто-то из помощников, кажется, Жэнь. — По два человека, — ответила Кастория, идя рядом с Броней. — Список размещения у меня, раздам на ресепшене. Не волнуйтесь, всех расселят. — Надеюсь, с видом на море, — мечтательно протянул Гепард, лениво переставляя ноги. — Кому-то — с видом на парковку, — хмыкнул Анакса, не оборачиваясь. — Чтобы утром просыпаться и вспоминать, что ты не в отпуске, а на работе. Раздался смех — сразу несколько человек засмеялись, оценив шутку. — А что, в отеле есть wi-fi? — спросила девушка-визажист с двумя хвостиками. — Должен быть, — ответила Кастория. — Но на пляже не рассчитывайте, там ловит только у самого здания. Так что если кто хочет постить сториз — делайте это в номере. — А еда? — это снова Март, которая не унималась и, похоже, составила список вопросов заранее. — Трёхразовое питание в столовой отеля, — терпеливо объяснила Кастория, не сбиваясь с шага. — Меню согласовано заранее, учтены все пожелания и аллергии. Кому нужно специальное питание — сообщите мне до ужина. — Лишь бы не рыбу каждый день, — буркнула Броня, и Келус с удивлением понял, что она тоже умеет шутить. — Я на берегу уже через день рыбой пахну. — Не каркай, — повторил Анакса, и все снова засмеялись — теперь уже громче. Келус перевёл взгляд на Дань Хэна, который уже почти скрылся за стеклянными дверями отеля. Шёл он спокойно, без привычного напряжения, — рядом с Химико, которая что-то продолжала рассказывать, показывая жестами и иногда поворачиваясь к нему лицом. Спина у Дань Хэна была прямая, но не зажатая, и Келусу показалось, что море и солнце уже начали делать свою работу, пусть сам он этого ещё не осознавал. « — Всё будет хорошо», — подумал Келус, перехватывая чемодан поудобнее и делая шаг к входу. Он шагнул в прохладный полумрак холла, где пахло деревом, кофе и чистящими средствами, и почувствовал, как отступает дорожная усталость, сменяясь новым, острым предвкушением. Две недели на берегу начинались. И это было только начало! И вряд-ли будет всё так легко.

***

Келус поднялся на второй этаж медленно, почти не чувствуя ступеней под ногами. Широкая лестница с деревянными перилами, отполированными до мягкого блеска, вела вверх плавными маршами, и на каждой площадке висели небольшие картины — морские пейзажи в тонких чёрных рамках. Где-то на втором пролёте пахло деревом и лёгким ароматом цветов — видимо, на подоконнике стояла ваза с живыми розами. Келус машинально отметил, что отель продуман до мелочей, и это вызывало уважение. Коридор второго этажа был устлан серым ковролином с коротким ворсом, который заглушал шаги. Стены выкрашены в молочно-белый цвет, двери номеров — тёмно-коричневые, с матовыми металлическими ручками и табличками с номерами. Горели бра в виде небольших белых шаров, давая мягкий, рассеянный свет, не режущий глаза. Келус нашёл свою дверь — «207», — приложил ключ-карту к считывателю, дождался зелёного сигнала и зуммера и толкнул дверь. Номер встретил его тишиной и полумраком. Плотные шторы были задёрнуты, и только внизу, у пола, тонкая полоска закатного света пробивалась в щель, окрашивая ковёр в бледно-золотистый цвет. Келус сунул ключ в карман, скинул кроссовки у порога и шагнул вперёд, чувствуя, как усталость медленно отпускает мышцы. Он не стал включать верхний свет — ему хватило настольной лампы на прикроватной тумбе. Тёплый жёлтый круг упал на белое покрывало, создавая уютный, почти интимный полумрак. Келус прошёлся по комнате, оглядываясь. Пространство было больше, чем он ожидал. Номер явно рассчитан на двоих, но даже с учётом двух кроватей оставалось достаточно места, чтобы не натыкаться друг на друга. Потолки высокие, что создавало ощущение воздушности. Стены выкрашены в молочно-белый цвет, и на них висели декоративные картины — абстрактные композиции в чёрных рамках: мягкие серые и бежевые пятна, напоминающие то ли облака, то ли морскую пену. Ничего яркого, ничего, что могло бы отвлекать. Только спокойствие и порядок. Пол покрыт ковром с абстрактным узором — серые, белые и бледно-коричневые линии вились, переплетались, создавая иллюзию движения. Келус провёл по нему босой ступнёй — ворс был мягким, тёплым, приятным. Хороший ковёр, не дешёвка. В центре комнаты, у стены, стояли две раздельные односпальные кровати. Белоснежные покрывала были заправлены идеально, с острыми углами, как в дорогих отелях. Пушистые подушки, по две на каждую кровать, лежали аккуратной пирамидкой. Между кроватями — прикроватная тумба из светлого дерева с матовой поверхностью. На ней — лампа с тканевым абажуром кремового цвета, несколько розеток (одна уже занята зарядным устройством, оставленным, видимо, предыдущим постояльцем) и маленькая табличка с информацией о Wi-Fi. Справа от кроватей, у самого окна, расположилась рабочая зона. Письменный стол из того же светлого дерева, что и тумба, стоял на тонких металлических ножках. На столе — настольная лампа на гибком штативе, пара пустых папок для бумаг и ручка в подставке. Кресло на колёсиках с высокой спинкой, обтянутое тёмно-серой тканью, выглядело удобным. Келус представил, как будет сидеть здесь вечерами с ноутбуком, разбирая снимки, и почувствовал странное удовлетворение — работать в такой обстановке было почти удовольствием. На стене напротив кроватей висел телевизор — тонкая чёрная панель, почти не заметная на светлом фоне. Под телевизором — небольшая тумбочка с выдвижными ящиками, на которой стояла бутылка воды и два стакана в целлофановой упаковке. У дальней стены Келус заметил шкаф-купе. Высокий, в полный рост, с зеркальными раздвижными дверцами. Зеркала были чуть тонированными, и в них отражалась комната — кровати, лампа, часть окна. Рядом со шкафом — ещё одна тумбочка, ниже, с тремя выдвижными ящиками. Идеально для хранения белья, зарядок или других мелочей. Фотограф подошёл к шкафу, открыл его. Внутри было пусто, пахло деревом и лёгким ароматизатором. Плечики — штук десять, деревянные, хорошего качества. Он повесил свою кофту, запасную рубашку и решил, что остальные вещи разберёт утром. Сейчас сил не было. Он перевёл взгляд на кровать, которая была ближе к окну, — видимо, его. И замер. Вещи были разбросаны по белому покрывалу живописным беспорядком. Серая футболка, которую он хотел надеть завтра, свешивалась с края, касаясь рукавом пола. Джинсы лежали аккуратно сложенной стопкой — Келус всё-таки сложил их перед тем, как уйти на ужин. Три запасные карты памяти в пластиковом боксе притулились рядом с подушкой. Два объектива в мягких чехлах — широкоугольный и портретный — валялись у изголовья, и Келус мысленно выругал себя за то, что не убрал их сразу. Зарядные устройства — для телефона, для ноутбука, для аккумуляторов камер — переплелись проводами, образуя серую паутину на покрывале. Рюкзак с ноутбуком стоял у ножки кровати, раскрытый, с торчащим краем серого корпуса. Чемодан, большой, тёмно-синий, сиротливо ждал своей очереди в углу, у самого шкафа. Келус вздохнул и начал неспешно раскладывать вещи по местам. Объективы — на прикроватную тумбу. Карты памяти — в ящик. Зарядки он распутал и воткнул в розетку, одну — для телефона. Футболку повесил на спинку стула. Джинсы отправились на дно шкафа, на нижнюю полку. Ноутбук он достал и положил на письменный стол — завтра утром всё равно понадобится. Когда кровать опустела, Келус рухнул на неё, вытянувшись во весь рост. Матрас оказался упругим, но не жёстким — идеально. Подушка пахла лавандой, и этот запах действовал успокаивающе. Он полежал так с минуту, глядя в белый потолок, где медленно вращалось зеркальце от настольной лампы, отбрасывая зайчики. Потом сел, прошлёпал босиком к окну и раздвинул шторы. Окно было большим, почти во всю стену. Широкий подоконник из белого искусственного камня — на нём можно было сидеть, поджав ноги, или ставить чашку с чаем. Келус положил ладони на прохладную поверхность и уставился в закатное небо.

За окном медленно догорал первый вечер у моря.

Солнце уже почти коснулось горизонта — тонкая огненная полоска отделяла его от синевы воды. Небо над морем было невероятным: у самой линии горизонта — густой, почти кроваво-красный, выше — оранжевый и розовый, а ещё выше, в зените — прозрачный сиреневый, переходящий в фиолетовый. Облаков почти не было, и градиент казался бесконечным, как будто кто-то разлил по небу акварель. Море было спокойным — ни волн, ни белых барашков. Только лёгкая рябь, и в ней отражались огни заката, превращая воду в расплавленное золото. Где-то на горизонте темнел крошечный силуэт — корабль или просто рыбацкая лодка, медленно идущая к берегу. Чайки уже не кричали — они успокоились, рассевшись по крышам и деревьям. Ближе к отелю темнели сосны. Их силуэты были чёткими, почти вырезанными из чёрной бумаги. Ветки слегка колыхались от вечернего бриза, и иногда доносился тот особенный шум — низкий, убаюкивающий, который получается, когда тысячи иголок трутся друг о друга. Где-то внизу, на тропинке, ведущей к пляжу, мелькнула чья-то фигура — кто-то из команды всё же решил прогуляться перед сном. Келус разглядел светлую куртку и узнал в ней Линь. Парень шёл медленно, иногда останавливаясь, чтобы посмотреть на море. За спиной у Келуса, на второй кровати, лежал ещё не распакованный чемодан соседа — тот, с кем его поселили, ещё не появился. Кастория сказала, что заселение будет постепенным, и некоторые приедут позже, отдельным транспортом. Келус не знал, кто его сосед, и, честно говоря, не особо волновался. Лишь бы человек был тихим и не мешал работать. В комнате горела только настольная лампа, и её тёплый свет смешивался с сумеречным, проникающим из окна. Тени на стенах были мягкими, почти невидимыми. Келус подошёл к кровати, взял телефон с зарядкой — тот уже успел зарядиться до пятидесяти процентов — и снова вернулся к окну. Сел на подоконник, привалившись спиной к стене, и посмотрел на экран. Одно пропущенное сообщение от Март: « — Ты где? Я внизу, у бассейна. Тут тепло и классно. Приходи!» Он уже собрался ответить, как телефон завибрировал — вызов от Авантюрина. Келус принял, прижав трубку к уху. — Ке-е-елус! — Голос Авантюрина раздался с той наигранно-бодрой интонацией, которая обычно означала, что он либо скучает, либо пьян, либо и то, и другое. — Ну наконец-то! А то я уже начал думать, что ты утонул в море или тебя похитили конкуренты. — Здравствуй, Авантюрин, — усмехнулся Келус, прикрывая глаза. — Я в номере. Только разобрал вещи. — В номере? — Авантюрин изобразил притворное возмущение. — Вечер на море, романтика, чайки, закат — а ты сидишь в номере? Какой из тебя фотограф, Келус? Ты должен ловить моменты! — Устал, — коротко ответил Келус. — Завтра рано вставать. И потом, я свои моменты буду ловить с камерой, а не с телефоном. — Ох уж эти ответственные люди... — вздохнул Авантюрин. — Ладно, не буду тебя мучить. Рассказывай, как добрались? Все на месте? Никто не потерялся в сортире на заправке? Келус тихо рассмеялся — от усталости и от этого дурацкого разговора становилось теплее. — Добрались нормально. Все живы, все целы. Март прокляла автобус и того, кто храпел. Аглая встретила какую-то тётю Мэй, они обнимались. Анакса закатывал глаза. — Так, стоп, — Авантюрин заинтересованно засопел. — Тётя Мэй? Это кто? — Владелица отеля, кажется. Пожилая женщина, очень милая. Аглая с ней как с родной. — кратко пересказал парень, чтобы не нагружать того. — Ничего себе, — протянул тот. — У Аглаи есть друзья? Вот это новость. Я бы не поверил, если бы ты не сказал. — Ты бы поверил, если бы увидел, как она улыбалась, — сказал Келус, и в его голосе прозвучало искреннее удивление. — Первый раз её такую вижу. — Ладно, оставим это чудо природы в покое. — Авантюрин отхлебнул что-то — Келус услышал характерный глоток и лёгкое позвякивание льда. — Ты ужинал? — Да, в столовой. Кормили нормально. Рыба, овощи, какой-то десерт. — Звучит как ресторан, — тот завистливо вздохнул и полюбому закатил глаза. — А я тут сижу, вино пью, потому что ничего кроме него нет. И грущу. — Ты серьёзно пьёшь? — насторожился Келус. — на работе? В кабинете? — Нет, — он выдержал паузу и добавил: — Вино — да. Но не волнуйся, я дома, не на работе. Броня меня не увидит, не увольняйся. — Ох, боже, — Келус потёр переносицу. — Ты не меняешься. — Зачем менять идеал? — парировал Авантюрин, а потом спросил тише, серьёзнее: — А что там с Дань Хэном? Он как? Фотограф посмотрел в окно, туда, где уже почти стемнело. Море стало чёрным, только лунная дорожка серебрилась на воде, колеблясь в такт волнам. — Нормально, — сказал он. — Ужинал в столовой, сидел с Химеко. Они что-то обсуждали — кажется, макияж. Он даже кивал и отвечал, не отмалчивался. — Серьёзно? — Авантюрин удивился. — Прогресс? — Похоже на то. — А ты не боишься, что завтра он утром проснётся и всё забудет? Что опять закроется и никого не подпустит? Келус помолчал. Такой вариант был возможен — с Дань Хэном никогда не знаешь наверняка. — Боюсь, — признался он честно. — Но я всё равно буду пробовать. У меня нет другого выхода. — Ты хороший человек, Келус, — неожиданно тепло сказал Авантюрин. — Знаешь это? Прямо хороший. Слишком для этой работы. — Спасибо, — Келус не знал, что ещё ответить. Даже... Удивился. В трубке послышался новый глоток, а потом Авантюрин спросил, меняя тему: — Ну хотя бы Топаз к тебе не лезет? А то я уже начал переживать, что она тебя там разложит на молекулы.

Келус усмехнулся.

— Авантюрин, она в совершенно другой комнате. Нас разделили. Девушки с девушками, парни с парнями. Даже этажи, кажется, разные. Я её только на ужине видел, издалека. — Слава богам, — он изобразил театральный выдох облегчения. — А то я уже хотел собираться и ехать тебя спасать. — Ты бы не приехал, — усмехнулся Келус. — Приехал бы. И Броня бы меня уволила, но я бы приехал. Оба рассмеялись — негромко, устало, но искренне. За окном совсем стемнело. Сосны превратились в чёрные силуэты, море растворилось во тьме, и только звёзды зажглись на небе — яркие, холодные, бесконечно далёкие. Где-то внизу, на первом этаже, слышалась музыка — тихая, расслабленная, в стиле лобби-бара. — Но так даже лучше! Тебя с кем подселили? — вдруг спросил Авантюрин. — Не с занудой Рацио, надеюсь. — Нет... — Келус покосился на пустую, идеально заправленную кровать соседа. — Я пока один. Вообще, Рацио попросил отдельный номер. И Дань Хэн тоже. Какие-то особые условия. — Пф! Я вообще не удивлён, — фыркнул Авантюрин. — Эти двое как всегда. Рацио любит тишину и порядок, а Дань Хэн — одиночество. Идеальная парочка для совместного проживания — на расстоянии. — Ты их знаешь лучше меня, — заметил Келус, отклеивая наклейку с крышки бутылки воды. — Может, расскажешь что-нибудь? Чтобы я знал, как себя вести. — О Рацио? — он задумался. — Он педант. Любит, чтобы всё было по правилам. Если предложишь ему кофе — он скажет, что пьёт только зелёный чай, и только в определённое время. О Дань Хэне... — он запнулся. — Знаешь, лучше спроси у него сам. Не хочу лезть. — Понимаю, — кивнул Келус, хотя Авантюрин его не видел.

Но потом он задумался...

— А ты там вообще как сам? — вдруг осторожно поинтересовался фотограф, продолжая смотреть на тёмное море. — Не только про вино и страдания. Как ты вообще? В трубке повисла пауза. Келус слышал дыхание Авантюрина, лёгкое потрескивание связи. — Ну как как... — голос его стал чуть тише, без обычной бравады. — Запиваю горе вином. Вы же бросили беднягу Авантюрина одного. Скучно, Келус. Правда скучно. Броня злая как обычно, как я понял, Анакса у вас там, Аглая тоже с вами. Офис пустой и тихий. Даже кондиционеры гудят как-то печально. — Слушай, а ты серьёзно... На работе пьёшь не пьёшь? — Келус даже не мог поверить своим ушам. — Нет категорически! — голос Авантюрина снова стал бодрым. — Я дома, говорил же. Но вино пью действительно. Мне можно. Келус, дружок, ты чем меня слушаешь? — Ох боже... — Келус обречённо улыбнулся. Этот человек точно никогда не менялся. И всё равно было приятно слышать его голос. — И да... — Келус вдруг вспомнил. — Знаешь, Аглая обещала, что завтра придёт какой-то важный человек... Типо помочь нам. Она сказала, что он будет наблюдать и консультировать. — Ммм... Важный человек говоришь... — задумчиво протянул Авантюрин, и Келус услышал, как он снова отпивает что-то — на этот раз неспешно, со вкусом. — И кто это? — Не сказала. Только что кто-то из высоких гостей... Ты что-то знаешь? — спросил Келус, вглядываясь в темноту за окном. — Неа, даже догадок нету, — голос того звучал честно, без обычных уверток. — Но раз Аглая так говорит, значит, кто-то важный. Может, из издательства. Может, сам главный редактор. Или ещё кто. — Как думаешь, это опасно? — спросил Келус. — Опасно — нет. Волнительно — да. — Авантюрин вздохнул. — Такие люди обычно смотрят в оба. И если увидят, что Дань Хэн ещё не готов... — он не закончил. — Я сделаю всё, чтобы он был готов, — твёрдо сказал Келус. — Я знаю, — тихо ответил парень. — Поэтому ты там, а не я. За окном кто-то прошёл по дорожке — слышались шаги и приглушённый смех. Келус узнал голос Химико и Линь. Они шли, кажется, к морю — их фигуры мелькнули в свете фонарей и скрылись за соснами. — Ладно, Келус, — сказал Авантюрин. — Иди отдыхай. Завтра тебе рано вставать. И удачи... с Дань Хэном и с этим важным человеком. — Спасибо, — Келус отлепился от холодного стекла. — Ты тоже отдыхай. И не пей много. — Не буду, — пообещал Авантюрин. — Но если что — звони. В любое время. Я буду на связи. — Хорошо. — Спокойной ночи, Келус. — Спокойной ночи. Авантюрин первым сбросил вызов. Келус ещё несколько секунд держал телефон у уха, слушая короткие гудки, а потом убрал его на подоконник. За окном было темно и звёздно. Море почти не было видно, только лёгкое серебристое мерцание лунной дорожки. Сосны стояли недвижимо, как часовые. Келус потянулся, зевнул и спустил ноги с подоконника. Пора было ложиться. Он выключил настольную лампу, и комната погрузилась в полумрак — только лунный свет пробивался через щель в шторах, рисуя на ковре бледные прямоугольники. Келус нашарил край одеяла, накрылся им и закрыл глаза. Подушка пахла лавандой. За стеной кто-то тихо говорил — голоса были приглушёнными, почти сонными. Где-то вдалеке шумело море. Фотограф провалился в сон почти мгновенно — глубокий, без сновидений, настоящий отдых после долгого дня.

***

11:20

Следующее утро встретило пляж ослепительным солнцем и тяжелым, почти осязаемым маревом, струящимся над песком. Часы на телефоне Келуса показывали 11:20, но жара уже стояла такая, будто полдень давно миновал. Воздух дрожал, и далекие сосны на горизонте казались размытыми, словно на старой фотографии. Море было спокойным, но его синева поблекла под агрессивным светом — вода выглядела выцветшей, молочной у самого берега. Парень стоял у штатива, настраивая камеру. Он чувствовал, как пот скатывается по спине под белой футболкой, и был благодарен себе за то, что выбрал легкую ткань. Футболка была простой, хлопковой, с коротким рукавом, и уже успела промокнуть на плечах. Серые джинсовые шорты доходили до колена, открывая уже загорелые ноги, и в них было не так душно, как в длинных штанах. На ногах — легкие кеды, которые уже забились песком. Он то и дело сдувал песчинки с объектива и вытирал пальцы о шорты. В объективе камеры, послушный и сосредоточенный, стоял Дань Хэн. Пляж здесь был не обычный — не пологая полоса песка, а живописный участок у подножия старой каменной подпорной стены, сложенной из грубо отесанных серых блоков. И он был закрыт. Всё ради съёмок. Стена была похожа на фрагмент древней крепости, и она нагрелась на солнце так, что от неё исходило ровное, плотное тепло. У её основания лежало несколько широких ступеней — то ли остатки лестницы, то ли просто терраса, засыпанная песком. Дань Хэн стоял у самой высокой из них, опершись спиной о шершавый камень. Он слегка откинулся назад, почти лежа на стене, и это движение создавало линию — от пяток, присыпанных песком, до макушки, слегка запрокинутой к небу. Правая рука поднята, пальцы медленно, словно нехотя, перебирают тёмные волосы, приглаживая их или наоборот — придавая лёгкий художественный беспорядок. Жест вышел на удивление естественным, свободным, без намёка на ту зажатую скованность, которая обычно проявлялась у Дань Хэна перед камерой. Левая рука висела вдоль тела, расслабленная, чуть отведённая назад, касаясь тыльной стороной ладони нагретого камня. Взгляд его был направлен прямо в объектив — и в этом взгляде не было привычной ледяной пустоты. Скорее, уверенная задумчивость. Он смотрел так, будто видел не Келуса за камерой, а что-то далёкое, своё, но при этом позволял себя разглядывать. Выражение лица — чуть приподнятые брови, чуть сжатые губы — делало его одновременно недосягаемым и живым. Одежда на нём была идеально подобрана для пляжной съёмки. Чёрная майка без рукавов открывала сильные, рельефные плечи и руки — не перекачанные, но атлетичные, с чёткими мышцами, которые двигались под кожей при каждой смене позы. Майка была из плотного трикотажа, но лёгкого, так что не добавляла лишнего тепла. Тёмные брюки, облегающие, но не в облипку, сидели на нём безупречно, подчёркивая длинные ноги и талию. В них было удобно двигаться, и ткань не мялась, даже когда он менял положение, опираясь то на одну ногу, то на другую. Завершали образ белые кроссовки — чистые, почти стерильные на фоне песка и тёмной одежды. Контраст был резким, но правильным — взгляд цеплялся за них, за эту белизну, и потом возвращался к лицу. На лице Дань Хэна был лёгкий макияж, который Химеко наносила утром с особой тщательностью. Тональное средство с матирующим эффектом, чтобы кожа не блестела на солнце, но оставалась естественной. Чуть подведённые глаза — не стрелки, а мягкая дымка, делающая взгляд глубже. И бесцветный блеск для губ, который защищал от ветра и солнца, но не придавал неестественного блеска. Келус смотрел на него через видоискатель и не мог налюбоваться — это было именно то, что он хотел увидеть. Дань Хэн, который не прячется, не закрывается, а просто существует в кадре, живой и настоящий. — Отлично, — сказал фотограф, делая очередной кадр. — Теперь чуть поверни голову влево. Да, так. И руку на стену, можно не полностью, просто коснуться пальцами. Дань Хэн послушно подвинулся. Пальцы его левой руки скользнули по камню, и он замер в новой позе — более расслабленной, почти небрежной. Келус щёлкал затвором, меняя ракурс, подходя ближе, отходя дальше, пробуя разные настройки экспозиции. Свет был сложным — жёсткий, контрастный, но именно такой и нужен был для этого образа: тени ложились резко, подчёркивая скулы и мышцы, а блики на песке и камне создавали интересные текстуры.

Так прошло несколько часов.

Они меняли позы — Дань Хэн садился на ступени, обхватывая колени руками; вставал лицом к морю, позволяя ветру трепать волосы; прислонялся спиной к стене, чуть сдвинув бёдра вперёд. Меняли ракурсы — Келус снимал снизу вверх, чтобы подчеркнуть высоту и лёгкость, и сверху вниз, когда забирался на парапет. Химико подбегала между дублями, чтобы поправить макияж — чуть припудрить нос, убрать блики скул, освежить губы. Было жарко. Очень жарко. Песок обжигал босые ступни — Химеко снимала босоножки, чтобы бегать быстрее. Над морем висела матово-белая дымка, и чайки почти не кричали, попрятавшись в тени. Келус пил воду из бутылки, которую ему подавал ассистент, и каждые полчаса вытирал лицо влажной салфеткой. Но работа шла. Дань Хэн держался молодцом — не закрылся, не ушёл в себя, даже пару раз попросил сделать перерыв, когда солнце стало совсем невыносимым. Они пили воду в тени стены, и он молчал, но молчание его было не тяжёлым, а спокойным. Келус смотрел на него и улыбался про себя — прогресс был налицо. В очередной перерыв, когда Химеко поправляла Дань Хэну макияж — приседала на корточки перед ним, чтобы достать до лица, — Келус отошёл к штативу, чтобы настроить фокус на следующую серию. Камера тихо жужжала, объектив слегка запотел от перепада температур, и парень терпеливо протирал его мягкой салфеткой.

И тут он услышал шаги.

Сначала он подумал, что это кто-то из своих — Химеко бегает по песку, помощники таскают оборудование. Но шаги были чужими. Твёрдыми. Ритмичными. Кожаная подошва наступала на песок с лёгким шуршанием, но уверенно. Келус чуть напрягся — не оборачиваясь, одним краем сознания, — и продолжил настраивать камеру. Профессиональная привычка: сначала закончить действие, потом повернуться. Он всё же поднял голову, когда тень упала на его руку, и увидел женщину. Она шла к ним со стороны отеля, босиком, но в руках несла пару изящных туфель на высоком каблуке — видимо, сняла их, чтобы идти по песку. Шла медленно, с той уверенной неспешностью, которая бывает у людей, привыкших, что их ждут. Или которые никуда не торопятся, потому что всё идёт по плану.

Келус замер, разглядывая её.

У женщины были длинные, густые волосы невероятного оттенка — насыщенного фиолетово-розового, как утренний закат или цветок махровой петунии. Они вились крупными, мягкими волнами, падая на плечи и грудь, и на солнце отдельные пряди отливали медью и пурпуром. Волосы были распущены, и ветер слегка шевелил их, придавая образу романтическую, чуть небрежную живописность. Глаза — большие, выразительные, в чёрной оправе очков с крупными линзами. Оправа была массивной, почти дерзкой, но это шло ей, подчёркивая бледную кожу и яркость губ. Сами глаза оказались глубокого синего цвета — контраст с фиолетовыми волосами был почти сюрреалистическим. Холодный, тёмный синий, как море в полночь. Ресницы длинные, накрашенные, но без фанатизма. Макияж акцентировал губы — яркий, насыщенный пурпурный оттенок, точно повторяющий глубокие ноты в цвете волос. Губы были полными, чётко очерченными, и их цвет гармонировал с общим образом, делая его цельным и продуманным. Даже на расстоянии фотограф заметил, что лак на ногтях — и на руках, и на ногах — подобраны в тон: тот же глубокий пурпур, с лёгким глянцем. Она была одета в тёмно-фиолетовую рубашку с открытым воротом и свободными, летящими рукавами. Рубашка была расстёгнута почти до груди, открывая чёрный топ с кружевными вставками — утончёнными, почти старомодными, но от этого ещё более притягательными. Золотые пуговицы на рубашке блестели на солнце, но не кричаще, а сдержанно, как дорогое украшение. Джинсы на ней были чёрными, облегающими, но без чрезмерной вульгарности — сидели идеально, подчёркивая длинные ноги и тонкую талию. Украшения дополняли образ: на левом запястье браслет из тёмно-зелёного камня — нефрит или малахит, — который смотрелся неожиданно и свежо на фоне фиолетово-чёрной гаммы. В ушах — серьги-змеи, изящные, из светлого металла, с маленькими изумрудными глазками. Когда она поворачивала голову, змейки качались, и Келусу показалось, что они живые. Вся она была какая-то слишком яркая для этого побережья — словно персонаж из другого фильма, случайно попавший на съёмки. Но при этом органичная, неуловимо правильная. Аглая, стоявшая до этого у края тенты, сразу узнала её. Она улыбнулась — той самой редкой, открытой улыбкой, которую Келус видел вчера при встрече с тётей Мэй, — и шагнула навстречу. — Яшма, а мы тебя заждались, — сказала Аглая, и голос её звучал мягче, чем обычно. Женщина — Яшма — хмыкнула, и в этом звуке слышалась загадка, смесь удовольствия и лёгкой насмешки. Она подошла к Аглае и обняла её — коротко, по-дружески, похлопав по спине. — Прошу прощения, — голос Яшмы оказался низким, с лёгкой хрипотцой, как у человека, который много говорит или много поёт. — Пробки. И ты всё ещё носишь линзы для глаз, да? Она отстранилась, заглянула Аглае в лицо — внимательно, почти по-медицински. — Какая ты догадливая, — хмыкнула она, и Келус заметил, как она чуть смущённо коснулась пальцем уголка глаза. — У тебя нюх на такие вещи. — Профессиональное, — отмахнулась Яшма. Она отпустила Аглаю, сделала шаг в сторону, и её взгляд упал на Дань Хэна. Тот сидел на камне, чуть ссутулившись, — Химеко как раз заканчивала поправлять ему тональный крем у виска. Он замер, почувствовав этот взгляд, и Келус видел, как по его спине пробежала лёгкая дрожь. Напряжение, которого не было весь день, вдруг вернулось — мышцы плеч затвердели, пальцы на колене сжались в кулак. Но он не отвёл взгляда. Посмотрел на Яшму прямо, спокойно, без вызова, но и без привычной отстранённости. Повисло молчание. Яшма осмотрела его с ног до головы — неторопливо, изучающе, как рассматривают дорогую вещь, которую когда-то знали, но забыли. Её синие глаза скользнули по майке без рукавов, по облегающим брюкам, по белым кроссовкам, по лицу, по причёске. — Дань Хэн, давно не виделись, — произнесла она, и в её голосе не было ни злорадства, ни удивления. Только констатация факта, смешанная с лёгким интересом. — Неужели тебя вернули к съёмкам? Дань Хэн медленно выпрямился, отодвигаясь от Химеко, которая, поняв момент, отступила в сторону. — И вам здравствуйте, Яшма, — ответил он, и голос его был ровным, почти бесцветным. Только в конце Келус уловил едва заметное напряжение. — Да, вернули. Похоже на то. Женщина чуть прищурилась — очки блеснули на солнце, — но ничего не сказала. Только кивнула, принимая ответ, и перевела взгляд дальше.

И тогда она увидела Келуса.

Он стоял у штатива, всё ещё сжимая в руке салфетку, и чувствовал, как его рассматривают. Яшма замерла, чуть склонив голову набок, и на её губах заиграла лёгкая, почти снисходительная улыбка. Она смотрела на него так, словно видела перед собой не просто фотографа, а что-то любопытное — головоломку, которую предстояло разгадать. — А ты... — протянула она, делая шаг в его сторону. — Кажется, Келус? Я слышала о тебе. Аглая говорила, что у них новый фотограф. Она остановилась в двух шагах и протянула руку — уверенно, даже немного властно, как человек, привыкший, что ему отвечают пожатием. Ладонь у неё была сухая, тёплая, с длинными пальцами и тем же пурпурным лаком на ногтях. Он замешкался. Слишком много всего произошло за последние несколько минут — появление Яшмы, её разговор с Аглаей, её взгляд на Дань Хэна, и теперь — её рука, протянутая ему. Он ощутил, как внутри кольнуло неловкостью, но пересилил себя, вытер ладонь о шорты (салфетка всё ещё была в другой руке) и пожал её. — Да, я Келус. Приятно познакомиться, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Яшма улыбнулась — чуть шире — и кивнула, как бы одобряя его манеры. — Я наслышана о вашей работе. И о том, как вы... — она бросила короткий взгляд на Дань Хэна, — нашли подход к сложным моделям. Это впечатляет. Келус не успел ответить — краем глаза он заметил, как Дань Хэн, стоявший в стороне, настороженно смотрит на Яшму. Его лицо было спокойным, но слишком уж неподвижным, а взгляд — застывшим. Он явно следил за каждым её жестом, каждым словом. Неужели ему что-то не нравилось? — Не ожидал, что вы здесь появитесь, — сказал Дань Хэн, обращаясь к Яшме, и в его голосе прозвучала осторожность. — А я и не предупреждала, — парировала Яшма, не поворачивая головы. — Люблю сюрпризы. В этот момент со стороны подъездной дорожки донёсся ровный, глубокий гул мощного двигателя. Келус обернулся — на парковку, прямо к калитке, подкатил чёрный автомобиль. Дорогой, явно бизнес-класса, с тонированными стёклами и хромированными элементами. Машина остановилась, двигатель чихнул и заглох. Двери открылись почти синхронно.

Из машины вышли двое мужчин.

Первый, тот что слева, был высок, широкоплеч, двигался с какой-то скрытой силой. Тёмные волосы с синеватым отливом спадали на лицо, частично закрывая глаза, и он не поправлял их — казалось, ему всё равно. Глаза у мужчины оказались красными — яркого, насыщенного алого оттенка, как спелая вишня или капли крови на снегу. Взгляд был спокойным, сосредоточенным, выражавшим решительность и уверенность. Он словно сканировал пространство, отмечая каждую деталь, каждого человека. Выражение лица — ровное, без тени улыбки, но и без мрачности. Просто... собранность. На нём была серая футболка без рукавов, подчёркивающая атлетичное телосложение — широкие плечи, сильные руки, рельефные предплечья. А с верху серая рубашка. Она сидела как влитая, не сковывая движений, но придавая образу дерзкий, почти брутальный оттенок. Тёмно-серые штаны с накладными карманами, дополненные ремнём с крупной металлической пряжкой, и белые кеды, которые выглядели неожиданно контрастно на фоне тёмной гаммы. Он шагал широко, уверенно, и песок почти не скрипел под его подошвами. Второй, что справа, был полной противоположностью. Длинные серебристые волосы, почти белые, мягко струились по плечам, уложенные в свободные, чуть растрёпанные локоны. Они переливались на солнце, отливая платиной и бледным золотом. Глаза у него были жёлтые — яркие, как у кошки, с хитринкой и искоркой игривости. Он улыбался, самоуверенно и кокетливо, словно знал какой-то секрет, который ни за что не расскажет. Он был одет в чёрную кожаную куртку с множеством металлических элементов — заклёпок, молний, цепочек, — и эта куртка казалась частью его существа. Под курткой — белая футболка. Узкие чёрные штаны подчёркивали стройную фигуру, длинные ноги, и дополняли образ кожаные ботинки на тракторной подошве, которые оставляли глубокие следы на песке. Они подошли ближе, и Келус заметил, как Яшма чуть напряглась — неуловимо, но заметно. Сереброволосый первым заметил её и сразу улыбнулся — шире, чем раньше, с оттенком укора. — Яшма, ну куда ты так быстро уехала? — он покачал головой, вздохнув, но улыбка не сходила с его лица. — Мы же сказали, что приедем за тобой. Вместе. — Прошу прощения, — отозвалась Яшма, и в её голосе не было раскаяния. — Но вы слишком долго ехали. Я не люблю ждать. — Но мы ведь договорились, — слегка прищурился темноволосый мужчина, нахмурившись. Его красные глаза сузились, став почти опасными. Голос был низким, с металлическими нотами. — Ты обещала дождаться. — Обещания меняются, Блейд, — пожала плечами Яшма, и Келус заметил, как она небрежно поправила браслет на запястье. — Не драматизируй. Темноволосый — Блейд — открыл было рот, но сереброволосый тронул его за локоть, успокаивая. Потом перевёл взгляд на остальных — и сразу прицепился к Келусу. Его жёлтые глаза загорелись любопытством, и он шагнул вперёд, протягивая руку. — Прошу прощения за этот сыр-бор, — сказал он, и его голос оказался удивительно мягким, почти вкрадчивым. — Я Цзинь Юань. Помощник, временный, Яшмы. А этот, — он кивнул в сторону Блейда, — Блейд. Тоже помогает Яшме. Мы должны были приехать с ней, но она уехала быстрее... Блейд, услышав представление, только закатил глаза — так демонстративно, что фотограф понял: этот жест, кажется, универсален. И фыркнул, но ничего не сказал. В этот момент Аглая подошла ближе, и Цзинь Юань тут же переключил внимание на неё. — Аглая! Как я рад вас видеть! — он схватил её руку и пожал с той же экспрессией, с которой минуту назад представлялся. — Выглядите потрясающе, как всегда. Эта рубашка вам очень идёт. — Спасибо, Юань, — сухо ответила Аглая, но Келус заметил, как она чуть улыбнулась. — Вы вовремя. Мы как раз в перерыве. Блейд, стоявший чуть поодаль, сложил руки на груди и продолжал мрачно смотреть на Яшму. Та же, не обращая на него внимания, снова перевела взгляд на Дань Хэна. Дань Хэн замер. Его лицо было бесстрастным, но слишком бесстрастным — словно он поставил барьер, который не давал пробиться ни одной эмоции. Плечи стали чуть более напряжёнными, пальцы левой руки, которая лежала на бедре, слегка дрожали. Келус заметил это и почувствовал, как внутри что-то сжалось. Весь день Дань Хэн был почти расслаблен, почти открыт — и вот, с появлением этих людей, стены снова начали возводиться. Не было ни одного явного жеста, ни одного слова, но напряжение висело в воздухе, как грозовая туча. — Ну что, продолжим? — спросила Яшма, обводя взглядом всех присутствующих. — Я бы хотела посмотреть, как работает новый фотограф. Она посмотрела на Келуса — и в её синих глазах блеснул огонёк, который Келус не мог расшифровать. То ли проверка, то ли интерес, то ли что-то ещё, более опасное. Аглая кивнула, подходя к Келусу. — Яшма — наш инвестор, — тихо пояснила она, чтобы слышал только он. — Она финансирует этот проект. Так что постарайся произвести впечатление. Парень кивнул, чувствуя, как к жаре добавился внутренний жар — напряжение, ответственность, волнение. Он повернулся к камере, проверяя настройки, а краем глаза следил за Дань Хэном. Тот стоял, не шевелясь. Взгляд его был устремлён на Яшму, но выражение лица ничего не выражало. Он как будто снова закрылся, спрятался за той бронёй, которую так бережно выстраивал годами. И Келус подумал: « —Пожалуйста, только не сейчас. Только не снова...». Но вслух не сказал ничего. Только поднял камеру, давая сигнал, что готов продолжать. Дань Хэн медленно, словно через силу, занял новую позицию у стены. За его спиной шумело море, и в этом шуме фотограф послышалась тревога. Он попытался отогнать её, настраивая объектив на резкость. Вокруг них стояли люди — Яшма, загадочная и яркая; Аглая, деловая и собранная; Блейд, мрачный и напряжённый; Цзинь Юань, улыбчивый и любопытный; Химеко с кисточкой в руке; помощники, замершие в ожидании.

И все они смотрели на Дань Хэна.

А он смотрел в камеру — но Келус знал, что видит он сейчас не объектив, а что-то другое. Может быть, свои старые страхи. Может быть, прошлое, которое не хотел вспоминать.

Щёлк.

Келус сделал первый кадр после перерыва. И надеялся, что этот день ещё можно спасти... Но нет. Солнце, казалось, застыло в зените. Часы тянулись, но тени не удлинялись, песок не остывал, а воздух становился всё плотнее и тяжелее, как перед грозой, которой не суждено разразиться. Келус перестал замечать время — он жил кадрами, щелчками затвора, сменой ракурсов. Но внутренний голос, тот самый, который просыпается в минуты опасности, твердил: « —Что-то не так...».

Жара стала невыносимой.

Над пляжем висело марево, искажавшее очертания скал и морскую гладь. Песок обжигал даже сквозь подошвы кед, а воздух был таким сухим, что при каждом вдохе перехватывало горло. Келус пил воду каждые пятнадцать минут — маленькими глотками, чтобы не спровоцировать спазм, — и всё равно чувствовал, как язык прилипает к нёбу. Химико, чья красная голова горела на солнце маяком, несколько раз отбегала в тень и стояла там, расставив руки, ловя спасительную прохладу каменной стены. Даже Март, обычно неунывающая, сидела в тени зонта и махала на себя блокнотом, не в силах говорить.

Но Дань Хэн продолжал работать.

Он менял позы по команде Келуса — послушно, точно заведённый механизм. Поднимал руку, опускал, поворачивал голову, чуть сдвигал бёдра. Но Келус видел, что это даётся ему всё труднее. Каждое движение стало чуть медленнее, чуть тяжелее. Плечи, ещё утром расслабленные, теперь снова напряглись. На виске пульсировала жилка, и пот заливал глаза, заставляя их щуриться, даже когда на лице должна была быть безмятежность. — Перерыв, — сказал Келус, опуская камеру. Голос прозвучал жёстче, чем он хотел, но он не мог больше смотреть на это. — Дань Хэн, иди в тень. — Нет, — коротко ответил тот, не глядя на него. — Продолжаем. — Я сказал, перерыв. Ты белый как мел. — Жара, — отрезал Дань Хэн. — Все белые. Работаем. Келус сделал шаг вперёд, намереваясь настоять, но Дань Хэн поднял руку — ладонью вперёд, останавливая. Жест был резким, почти грубым. — Не надо. Я в порядке. — продолжал он. — Ты не в порядке, — тихо сказал Келус, всматриваясь в его лицо. Бледность, да. И глаза, которые потеряли фокус, смотрели сквозь, а не на. — Дай мне проверить пульс. — Не надо, — повторил Дань Хэн, и в голосе прозвучала такая глухая, упрямая решимость, что Келус понял: спорить бесполезно.

Он отступил, но не переставал следить.

Следующие полчаса стали испытанием для нервов. Келус снимал, но каждые две минуты бросал взгляд на модель. Дань Хэн стоял у стены, потом на ступенях, потом снова у стены. Движения стали резкими — нет, не резкими, а какими-то дергаными, словно он заставлял себя двигаться через боль. Пальцы на волосах уже не перебирали их небрежно — они впивались в пряди, сжимали их, отпускали, снова сжимали. Губы, ещё утром чуть тронутые блеском, побледнели и потрескались. Фотограф заметил это и в третий раз предложил остановиться. — Дань Хэн, давай сделаем паузу. Хотя бы на десять минут... — он не мог смотреть, как этот человек истезает себя. — Нет. — Голос был сухим, словно песок. — Я сказал — работаем. — Ты сейчас упадёшь. — Не упаду. — Да посмотри на себя! — Келус не сдержался. — У тебя губы синие, ты шатаешься. Это не съёмка, это самоубийство. Дань Хэн наконец повернулся к нему. Взгляд был мутным, но упрямым — как у человека, который гонит машину на последнем литре бензина, зная, что до заправки не доедет, но не желая останавливаться. — Ещё несколько кадров. И всё. — Зачем... — спросил Келус тихо. — Зачем ты себя так? Но он не ответил. Просто отвернулся и снова занял позицию — спиной к стене, руки вдоль тела, взгляд в объектив. Но в этом взгляде не было прежней уверенности — была пустота. Чёрная, усталая пустота. Келус поднял камеру, чувствуя, как дрожат пальцы на корпусе. Щелчок. Ещё один. Ещё. В стороне, под навесом из тента, стояли зрители. Яшма расположилась в складном кресле, которое принесли помощники, и лениво обмахивалась веером. Её фиолетово-розовые волосы, влажные от пота, прилипли к вискам, но она, казалось, не замечала жары — или делала вид. Аглая стояла рядом, что-то тихо говорила ей, но взгляд Яшмы был прикован к Дань Хэну — холодный, изучающий, как у хирурга. Блейд стоял чуть поодаль, у самой кромки воды, скрестив руки на груди. Кожаная куртка была расстёгнута, открывая серую майку, но он даже не думал её снимать — словно жара ему была нипочём. Его красные глаза, скрытые тенью чёлки, следили за происходящим без особого интереса, но Келус чувствовал на себе этот взгляд — тяжёлый, вязкий. Цзинь Юань, напротив, не стоял на месте. Он переминался с ноги на ногу, то отходил к машине, то возвращался, поправлял серебристые волосы, которые выбивались из причёски и лезли в лицо. Его жёлтые глаза, обычно игривые, сейчас были настороженными, и он то и дело поглядывал на Дань Хэна — не с осуждением, а с тревогой.

Келус заметил это. И напряжение его выросло.

Почему они все так реагируют на этого парня? Что за история связывает их с Дань Хэном? И почему один только вид Яшмы заставил модель напрячься всем телом?

Ответов не было.

— Ещё один ракурс, — сказал Келус, чтобы хоть что-то сказать. — Дань Хэн, подними правую руку выше. Да, так. И поверни ладонь к себе. Дань Хэн послушался. Но когда поднимал руку, его качнуло — совсем чуть-чуть, почти незаметно. Келус прикусил губу, но ничего не сказал. Слишком поздно. Слишком глубоко зашло.

И тогда случилось то, чего он боялся.

Дань Хэн пошатнулся. Без предупреждения, без видимой причины — просто качнулся вперёд, потом назад, и его глаза закатились. Белки мелькнули на секунду, и Келус почувствовал, как сердце ухнуло в пятки. — Дань Хэн! Он рванулся вперёд, но не успел. Цзинь Юань, стоявший ближе всех, среагировал мгновенно — метнулся, подхватил модель под руку, не давая упасть. Дань Хэн повис на нём всей тяжестью, голова упала на плечо, веки дрожали. — Чёрт, — выдохнул Юань, перехватывая его удобнее. — Он горячий. Весь мокрый. Келус подбежал, отодвинул Юаня и взял Дань Хэна за плечи — осторожно, стараясь не причинить боли. Ладони тут же намокли от пота. Кожа под пальцами была горячей, как печь, и при этом бледной — той неестественной бледностью, которая бывает при солнечном ударе или обезвоживании. — Воды! — крикнула Аглая откуда-то сбоку. — Быстро! И аптечку! Кто-то из помощников уже нёс бутылку. Кто-то сорвал с себя бейсболку и махал ею, пытаясь создать хоть какое-то движение воздуха. Март выскочила из-под тента с белым полотенцем в руках. Келус взял бутылку, отвинтил крышку и намочил салфетку, которую сунул ему кто-то из ассистентов. Потом осторожно коснулся лба Дань Хэна, вытирая липкий пот. Кожа была влажной, но не прохладной — она горела. Под пальцами билась жилка — пульс был частым, неровным. — Дань Хэн, — прошептал фотограф, вытирая пот с висков, со щёк, с шеи. — Слышишь меня? Открой глаза. Веки дрогнули. Медленно, с усилием, Дань Хэн приоткрыл глаза — мутные, невидящие. Он сфокусировался на Келусе с трудом, и в этом взгляде была та же пустота, что и раньше, но теперь к ней добавилась растерянность. — Где... — прошептал он. — На пляже, — ответил Келус, не прекращая вытирать пот. — Ты перегрелся. Надо в тень. — Не надо... — Дань Хэн попытался выпрямиться, но его качнуло, и он снова опёрся на Келуса. — Ещё... несколько кадров. — Никаких кадров, — отрезал Келус, и в голосе его прозвучала сталь. — Ты сейчас упадёшь в обморок. Ты это хочешь? Чтобы все смотрели? Дань Хэн замолчал. Его дыхание было частым, поверхностным, грудь ходила ходуном. — Мы отнесём его в номер, — сказал Цзинь Юань, всё ещё поддерживая Дань Хэна с другой стороны. Он посмотрел на Блейда, который стоял чуть поодаль, не двигаясь. — Блейд, помоги. — Мы? — переспросил Блейд, и в его голосе прозвучало удивление. — Я не.. — Да, именно мы, — вмешалась Яшма, вставая с кресла. Её голос был спокойным, но в нём чувствовалась властность. Она прищурилась, глядя на Блейда. — Ты что, не видишь? Человеку плохо. Блейд помедлил, потом сделал шаг вперёд, но нехотя. Его красные глаза сузились, когда он взял Дань Хэна за вторую руку, помогая удерживать. — Какой номер? — спросила Яшма, поворачиваясь к Аглае. — Второй этаж, 205, — ответила Аглая, уже набирая номер на телефоне. — Я сейчас позвоню, пусть принесут таблетки от перегрева и солевой раствор. — 205? — переспросил Юань. — Далеко. Лифт есть? — Служебный, — сказала Аглая. — С другой стороны здания. Быстрее по лестнице. Они двинулись — осторожно, медленно, поддерживая Дань Хэна с двух сторон. Келус хотел идти с ними, но остался — надо было собирать оборудование, успокоить остальных. Он смотрел, как они уходят: Дань Хэн, бледный, с закрытыми глазами, повисший на двух мужчинах; Цзинь Юань, который что-то шептал ему на ухо; Блейд, чьё лицо было непроницаемым, но плечи напряжены; Яшма, шедшая следом, сжимая в руке телефон. Аглая остановила его. — Келус, — сказала она, и в голосе её не было привычной сухости. — Ты остаёшься. Собери камеры. Просмотри материал. Если нужно будет — снимай завтра. — Я хочу… — Знаю, — перебила она. — Но ему сейчас нужен покой. Не толпа. Потом навестишь. Когда оклемается. Келус кивнул, чувствуя, как внутри закипает бессилие. Он повернулся к камере, которая всё ещё стояла на штативе, и посмотрел через видоискатель. Последний кадр — Дань Хэн, за секунду до того, как пошатнулся. Взгляд в объектив, но уже пустой. Губы сжаты. На лбу — капли пота, которые объектив выхватил безжалостно чётко.

Он выключил камеру. Опустил её.

Помощники уже собирали свет, сворачивали тенты. Химико, бледная от переживаний, помогала им, то и дело поглядывая в сторону отеля. Март молча складывала свои вещи в рюкзак, и Келус заметил, что она вытирает глаза — то ли от жары, то ли от волнения.

Солнце стояло всё так же высоко. Никуда не двигалось.

А он стоял на пляже, сжимая в руке влажную салфетку, и думал только об одном: « —Почему он не остановился? Почему себя не пожалел?» Ответа не было. Как всегда. Только море шумело, и чайки кричали, и песок обжигал ступни. И жара никуда не уходила.