фотошоп.

Они дотащили его до номера так, будто несли не тело, а собственную усталость, отлитую в форму человека. Коридор второго этажа встретил их тишиной — плотной, как ковролин под ногами. Только где-то в конце, за поворотом, хлопнула дверь, и снова ни звука. Бра горели ровным, бледным светом, не давая теням возможности спрятаться. Цзинь Юань держал Дань Хэна под левую руку, стараясь, чтобы голова модели не запрокидывалась слишком сильно. Блейд шёл справа, сжимая чужое запястье с такой силой, будто хотел оставить на нём след. Кожа под пальцами была горячей — и в этой жаре не было ничего живительного, только сухой, выжигающий жар, от которого хотелось отстраниться. — Ключ, — коротко бросил Юань, останавливаясь у двери с номером 205. Блейд, не отпуская ноши, молча полез в карман чёрных штанов. Пластиковая карта скользнула в считыватель, замок пикнул, и дверь открылась с тихим, почти вежливым щелчком. Юань толкнул её плечом, и они втроём ввалились внутрь — тяжело, некрасиво, как вещи, которые наконец доставили по адресу, но от этого не ставшие нужнее. Номер пах тишиной. Не пылью — тишиной. Тем особенным спокойствием, которое бывает только в комнатах, где никто не живёт по-настоящему, а только ночует, прячется от мира, задергивает шторы и ждёт, когда станет легче. Здесь всё было устроено так, чтобы человек отдыхал. Или прятался — кому как больше подходит. Большая двуспальная кровать занимала почти половину комнаты. Бежевое покрывало, аккуратно заправленное под матрас, лежало неподвижно, словно его никогда не касалась чья-то усталость. Несколько декоративных подушек серого цвета — разного размера, разной формы — теснились у изголовья, ожидая, когда их наконец отодвинут в сторону. Никто не отодвигал. Стены здесь были не просто стенами. Их отделали фактурной тканью — мягкой, почти бархатистой на вид, — и на ощупь, наверное, приятной. Но сейчас никто не проверял. Над кроватью, встроенный в стену, горел светильник — не ярко, даже не жёлто, а так, бледно-золотисто, словно комната сама не была уверена, день сейчас или вечер. Справа, почти сливаясь со стеной, висели плотные шторы тёмного, почти чёрного оттенка. Они были задёрнуты, и за ними угадывалось окно — но окно там было или нет, уже не имело значения. В этой комнате всё было подчинено одной идее: защитить. От света, от шума, от мира, который никогда не умел ждать. Прикроватная тумба — тёмное дерево, матовая поверхность, на которой не оставалось отпечатков пальцев. На ней настольная лампа — минималистичная, тонкая, похожая на сломанную ветку. Рядом — бутылка воды (всё ещё запечатанная, белая крышка, ни капли снаружи), стеклянный стакан, который никто не использовал, и табличка с правилами отеля. Правила были везде. Только люди их нарушали. Потолок — встроенные светильники, ровные, холодные, как диагностические лампы в операционной. И среди них прямоугольная панель — кондиционер или вентиляция, — которая гудела так низко, что этот гул чувствовали кости, а не уши. Она работала ровно, равнодушно, выгоняя из комнаты остатки дневного тепла. Пол был покрыт ковром. Не бежевым, не серым — таким, какой не запоминаешь. Он добавлял тепла, но сейчас в нём вязли шаги, и каждый шаг казался лишним. В углу, у самого окна, стояло кресло. Глубокое, с высокой спинкой, обитое тёмно-серой тканью. Оно было пустым. Оно всегда было пустым. Они положили Дань Хэна на кровать — если слово «положили» вообще применимо к тому, что сделал Блейд. Он просто разжал руки, и тело рухнуло на покрывало, как мешок с мокрым песком. Юань подхватил его за плечи, укладывая голову на подушку, поправил слипшиеся волосы, которые прилипли к вискам. — Так не пойдёт, — пробормотал он, подтыкая вторую подушку. — Нужно, чтобы голова была выше. Блейд отступил на шаг. Стряхнул с куртки невидимые пылинки — резко, нервно, будто пытался стряхнуть с себя саму ситуацию. Кожаная куртка скрипнула, замки звякнули. В тишине номера каждый звук казался неприличным. — Я ненавижу всё это, — сказал он глухо, почти себе под нос. — С какого такого хрена я вообще должен был ему помогать? Голос сорвался. Не на крик — на ту злую, колючую ноту, которая хуже любого крика. Юань, не поднимая головы, ответил: — Потому что только мы можем ему помочь. И ты знаешь. — Мы? — Блейд резко обернулся. В его красных глазах полыхнуло что-то такое, от чего воздух в комнате стал плотнее. — О нет, Цзинь Юань, не мы. Я вообще не хотел во всё это ввязываться. Но нет — тебе и Яшме приспичило вдруг наведаться сюда, а после приказала нам доставать этого придурка сюда! Он почти выкрикнул последние слова, и звук ударился в тканевые стены, застрял в них, не найдя выхода. Раздражённо закатил глаза — так, что на секунду стали видны белки, — и прошёлся по комнате. Ковёр под ногами не шелестел. Он просто принимал шаги, как безмолвный свидетель. — Вы прекрасно знали, что я терпеть не могу его. Но нет — потащили меня! Он говорил правду. Эту правду нельзя было отрицать, как нельзя было отрицать жар, который исходил от распростёртого на кровати тела. Блейд ненавидел Дань Хэна. Не так, как ненавидят за неосторожное слово или давнюю обиду. А так, как ненавидят того, из-за кого твоя жизнь свернула не туда. И теперь он стоял здесь, в этом номере, где всё дышало покоем, и помогал тому, кого хотел бы забыть навсегда.

Какая же ирония. Какая тяжёлая, тошнотворная ирония.

— Блейд, без тебя мы бы не справились, — продолжал Юань, и в его голосе было столько терпения, сколько бывает только у тех, кто давно перестал ждать, что его услышат. — Да кому ты врёшь тут? — Блейд остановился. Резко, как вкопанный. Посмотрел на Юаня — и этот взгляд был тяжелее любого удара. — Мне эта поездка даром не нужна. И смотреть на лицо того, из-за кого я в этом всём дерьме, у меня нет желания. Он почти не повышал голос. Это было страшнее. Тихая, ледяная ярость, которая не брызжет слюной, а прожигает насквозь. Юань, сидевший на краю кровати, на секунду замер. Он понимал. Он всё понимал. Но понимание не спасало — оно только прибавляло тяжести. — Блейд, давай ты успокоишься? — тихо сказал он. — Пожалуйста. — Да я и так спокоен, мать твою! Блейд шагнул к стене и ударил по ней кулаком. Не сильно, не в полную силу, но достаточно, чтобы картина в рамке, висевшая на соседней стене, жалобно звякнула. Костяшки хрустнули — не сломались, но отозвались тупой болью. Блейд не обратил внимания. Он уже привык к такой боли. Мелкой, фоновой, почти незаметной. — Нет, ты кричишь, — спокойно сказал Юань, не двигаясь с места. — Дань Хэну и так не сладко. Ты прекрасно знаешь, что у него не солнечный удар. И помочь ему можем только мы. Иди принеси воды. Блейд замер. Сжатые кулаки, взведённые плечи, красные глаза, которые сейчас, в полумраке, казались двумя углями. Он смотрел на Юаня, и Юань смотрел на него. Молчание повисло в комнате, тяжёлое, как ковёр под ногами. А потом Блейд развернулся и пошёл. Шагнул к двери, толкнул её плечом, вышел в коридор. Дверь не хлопнула — закрылась тихо, как и положено в отеле, где ценят покой. Но в этом «тихо» было больше злости, чем в любом громком звуке. Юань остался сидеть на краю кровати. Он взял Дань Хэна за руку — влажную, горячую — и просто держал. Не массировал, не проверял пульс. Просто держал, как держат то, что ещё можно удержать. Кухня в номере была маленькой — несколько шкафчиков, раковина, кулер с водой. Блейд нашёл стакан в верхнем ящике. Обычный стакан, прозрачный, без рисунка. Налил воду почти до краёв. Пальцы дрожали — не от жажды, не от слабости, а от той самой глухой, беспредметной злости, которая не знает, на кого излиться. В зеркале над раковиной отразилось его лицо. Красные глаза, тёмные волосы, сбившаяся чёлка. Он смотрел на себя и не узнавал. Не потому, что изменился — потому что не хотел знать того, кто готов помогать врагу. — Идиот, — прошептал он себе под нос. — Конченый идиот.

Он взял стакан. Вернулся в комнату.

Юань сидел на кровати, всё ещё держа Дань Хэна за руку. Увидев Блейда, он протянул свободную руку — ладонью вверх, пальцы чуть согнуты. Жест доверия. Или приказа. Или просьбы. — Дай сюда.

Но Блейд не отдал.

Он подошёл к кровати. Посмотрел на Дань Хэна — на бледное, осунувшееся лицо, на слипшиеся ресницы, на губы, которые шевелились, будто он пытался что-то сказать, но не мог. Потрескавшиеся, сухие губы. С белым налётом по краям. Посмотрел так, будто видел перед собой не человека, а память. Тяжёлую, неудобную, чужую. Память, которая не отпускает. Которая приходит по ночам и садится на край кровати. Он поднёс стакан ко рту. Сделал глоток. Вода была холодной — почти ледяной. Она обожгла нёбо, горло, язык. Он набрал в рот воды. И, наклонившись, выплюнул её прямо в лицо Дань Хэна. Холодные капли разлетелись веером — на лоб, на щёки, на закрытые веки. На подушку, на покрывало. На руки Юаня, который не успел отдёрнуть их. Дань Хэн дёрнулся. В первый раз за последние полчаса — резко, судорожно, как от удара током. Веки дрогнули, приоткрылись. Мутный, невидящий взгляд уставился в потолок, где светильники горели ровным, безучастным светом. Зрачки были расширены. Не фокусировались. — Просыпайся, спящая красавица, — сказал Блейд. Голос его был холодным, сухим — как песок в полдень. Как наждак по стеклу. — И так тошно на тебя смотреть. Он вытер рот тыльной стороной ладони. Кожа горела. На губах остался привкус хлора и металла. Он поставил стакан на прикроватную тумбу. Рядом с запечатанной бутылкой, сухим стаканом и табличкой правил. Поставил так, что дно звякнуло о дерево. Небрежно. С вызовом. Потом отошёл к окну. Спиной к кровати — чтобы не видеть. Чтобы не помнить. Чтобы не думать о том, что он только что сделал. Юань промокнул лицо Дань Хэна уголком простыни. Осторожно, почти нежно — как мать вытирает ребёнка после болезни. Потом поднял глаза на него. Блейд стоял у штор, вжавшись плечом в косяк. Небрежно, но напряжённо — как зверь, который забился в угол, но готов рвать зубами любого, кто подойдёт. — Легче? — спросил Юань. Голос его был ровным, но в этом «легче» слышалось столько всего. И усталость. И безнадёжность и скрытый смех.

Блейд даже не повернул головы.

— Пошёл нахуй, — процедил он. И цикнул языком — резко, сочно, с тем особым звуком, который одновременно отсекает разговор и ставит жирную точку. Цокнул так, будто выплёвывал косточку от кислой вишни. Будто избавлялся от того, что застряло в горле. Юань не ответил. Только покачал головой — сам себе, не для Блейда. Словно говорил: «Вот идиот же...». Он взял со стола бутылку воды. Отвинтил крышку. Крышка была белой, пластиковой, с мелкими зубчиками. Она мягко щёлкнула, открываясь. Юань налил воду в стакан. Тот самый, перевёрнутый, сухой — который никогда не использовался.

Теперь использовался.

Он поднёс стакан к губам Дань Хэна. Осторожно приподнял голову — пальцами под затылок, чуть выше подушку. Поднёс воду к губам. Те, капли стекали по подбородку, по шее, за воротник майки. — Пей, — тихо сказал Юань. — Пожалуйста. Надо. Дань Хэн не ответил. Но губы чуть приоткрылись. Блейд стоял у окна. Спиной ко всем. Чувствовал, как под курткой затекает спина, как в висках стучит кровь. Он сжимал и разжимал кулак — тот самый, которым ударил в стену. Костяшки болели. Мелко, нудно. Хорошая боль. Правильная. За плотными шторами всё ещё стоял день. Солнце светило так же ярко, как и час назад. Море шумело — ровно, бесконечно. И жара не думала отступать. Но в номере было прохладно. Слишком прохладно для лета. Слишком тихо. Слишком пусто. Блейд стоял у окна. И Юань не звал его. Он знал, что когда-то Блейд уйдёт. Хлопнет дверью — или не хлопнет, как повезёт. А потом вернётся. Потому что возвращаться — это единственное, что они оба умели. Умели ненавидеть. Умели помнить. Умели делать вид, что всё это не имеет значения. Дань Хэн сделал глоток. Маленький, слабый, почти детский. И закрыл глаза. Сознание возвращалось не сразу — оно просачивалось сквозь плотную, ватную пелену, как вода сквозь трещины в старой плотине. Сначала звуки: ровный, низкий гул кондиционера, который гудел так, что вибрация уходила в кости; чьё-то дыхание — прерывистое, с лёгким свистом; шорох одежды — кожи, ткани, замков. Потом запахи: хлорка из системы вентиляции, пыль, осевшая на ковре, лёгкий цветочный аромат освежителя, который не мог скрыть более глубокий, металлический привкус — привкус крови, старой, засохшей, которая чувствуется только вампирами. И только после — боль. Тяжёлая, ноющая, разлитая по всему телу, но особенно в висках — там пульсировало, стучало, словно кто-то бил молоточком по внутренней стороне черепа.

Дань Хэн открыл глаза.

Ресницы слиплись — пришлось моргнуть несколько раз, чтобы отделить их друг от друга. Потолок был чужим. Ровные линии встроенных светильников, прямоугольная панель вентиляции, которая мерно гудела, выгоняя из комнаты остатки дневного тепла. Не его комната. Не его потолок. Не его запахи. Он повернул голову. Медленно, с трудом преодолевая тяжесть в шее — позвонки хрустнули, мышцы заныли. Слева от кровати стоял Цзинь Юань. Серебристые волосы тускло блестели в приглушённом свете настольной лампы, лицо было усталым — под глазами залегли тени, уголки губ опущены, но в золотых глазах всё ещё теплилась сосредоточенность. Он не смотрел на Дань Хэна — он ждал. Справа, у самого окна, стоял Блейд. Тёмный силуэт на фоне чуть колышущихся штор. Руки скрещены на груди, пальцы впиваются в бицепсы — не расслабленно, а с тем напряжением, которое бывает у человека, готового сорваться. Кожаная куртка блестела в свете лампы, чёрная, как ночь. Его красные глаза горели — не в переносном смысле, а почти буквально: они светились тем ровным, багровым огнём, который бывает у раскалённых углей в глубине костра.

Знакомые лица. Чужие лица.

Дань Хэн нахмурился — брови сошлись к переносице, между ними залегла глубокая, почти болезненная складка. Он перевёл взгляд с Блейда на Юаня, задержался на секунду на каждом, словно сканировал, проверял, не приснились ли они ему. Губы шевельнулись — потрескавшиеся, сухие, с привкусом крови и соли. И первый вопрос, который сорвался с них, был не о том, что случилось, не о том, почему он здесь, не о боли в груди, не о жаре, которая всё ещё не отпускала. — Где Келус? Голос сел. Он был хриплым, слабым, почти шёпотом — слова проходили через горло, как сквозь наждак. Но в этом шёпоте слышалась та же сталь, что и всегда. Та же упрямая, несгибаемая сталь. Юань не удивился. Ни единым мускулом на лице. Только чуть склонил голову набок — словно ожидал именно этого вопроса. Словно знал, что первым, о ком спросит этот человек, будет не тот, кто его спас, не тот, кто нёс его на себе, а тот, кто остался на песке с камерой в руках. Блейд хмыкнул. Звук вышел резким, рубленым — холодным, как лёд, и ироничным, как осколок зеркала. — Он остался на улице. Хотел с нами, но его остановили. А что? Наша компания не устраивает? Каждое слово было как бритва — острое, тонкое, оставляющее невидимые порезы. Блейд не повышал голоса, но в этой тихой насмешке было больше яда, чем в любом крике. Юань краем глаза посмотрел на него. Вздохнул — так, что плечи опустились на пару сантиметров. Потом, медленно, словно собираясь с силами, закрыл лицо ладонью — прижал пальцы ко лбу, к глазам, к переносице. И хмыкнул. Обречённо. Тихо. Безрадостно. Покачал головой из стороны в сторону — не осуждающе, а скорее устало, как человек, который уже сто раз видел этот сценарий и знает, чем он кончится. — Келус остался, да, — сказал Юань, убирая руку от лица. Он посмотрел на Дань Хэна — прямо, открыто, без тени лукавства. — Но с ним всё хорошо. Он сделал паузу — ровно на секунду, чтобы слова улеглись. — А вот тебе хреново. Почему ты... — Не твоего ума дела, — резко оборвал его Дань Хэн. Он чуть приподнялся на подушке — локти вдавились в матрас, пальцы вцепились в простыню. Плечи напряглись, мышцы спины взвились. Движение далось тяжело — тело слушалось плохо, каждый сустав ныл, каждый мускул горел, — но он не позволил себе показать слабость. Не при них. Никогда при них. Блейд рассмеялся. Резко, отрывисто, как лай. Звук ударился в тканевые стены, застрял в них, не найдя выхода. — Не нашего, конечно! — Голос его звенел — не громко, но остро. Он вдруг сдвинулся с места — шагнул от окна, и ковёр под его ногами жалобно всхлипнул, принимая вес. Подошёл к кровати, навис сверху, закрывая свет лампы своей тенью. Красные глаза сверкнули в полумраке — ярко, зло, почти безумно. — Только из-за тебя, мы чуть не попали в неприятности!! — Не лезь туда, куда тебя не просят, Блейд, — огрызнулся Дань Хэн. Голос окреп — не до прежнего уровня, но достал до стены, до потолка, до самого Блейда. Блейд не ответил. Он просто сделал то, что не должен был делать. Он рванул вперёд — резко, как змея, бьющая с земли. Руки взметнулись, пальцы схватили Дань Хэна за ворот майки. Чёрная ткань натянулась, затрещала по швам — казалось, ещё секунда, и она порвётся. Пальцы впились в плечи, в ключицы, в ткани — с такой силой, что костяшки побелели. И Блейд рывком приподнял модель над кроватью — сантиметров на десять, не больше, но этого хватило, чтобы Дань Хэн потерял опору, чтобы ноги оторвались от матраса. — Блейд! — Цзинь Юань метнулся к нему. Он схватил Блейда за плечо — пальцы вцепились в кожаную куртку, сжали её в кулак. Пытался оттянуть назад, но Блейд был как скала — не двигался, не реагировал. Юань дёрнул сильнее — бесполезно. — Отпусти! — голос Юаня сорвался на хрип.

Но Блейду было плевать.

Он держал Дань Хэна на вытянутых руках — не напрягаясь, не дрожа, а просто держал, как держат куклу за шиворот. Смотрел ему в глаза. Красное в красное. Упрямство в упрямство. Взгляд был прямой, открытый, без тени сомнения. И в этом взгляде было всё: и ненависть, и усталость, и странная, почти болезненная забота, которую Блейд сам себе никогда бы не признал. — Почему ты не пьёшь кровь? — спросил он тихо. Так тихо, что это было страшнее крика.

Тишина в комнате сгустилась. Даже кондиционер, казалось, притих.

— Ты прекрасно знаешь: если вампиру долго не пить кровь, он упадёт в обморок. А в худшем случае — умрёт. Он встрехнул его — легко, почти небрежно, как собаку, которая нашла что-то на улице. Но голова Дань Хэна мотнулась, волосы упали на лицо — тёмные, влажные, липкие от пота. — А если умрёт вампир, который связан с другими... — Блейд чуть наклонился, приближаясь к самому уху. От него пахло кожей, железом и чем-то горьким — может быть, той же самой усталостью. — Могут умереть и остальные. Но в нашем случае... мы все трое могли закончить не очень хорошо. Он улыбнулся. Хищно, краешками губ. Улыбка не коснулась глаз — они остались холодными, колючими. Дань Хэн молчал. Не отводил взгляда. Смотрел на Блейда — злобно, холодно, с той ненавистью, которая не требует слов, не ищет оправданий, не нуждается в объяснениях. Губы сжаты в тонкую, почти белую линию. Плечи напряжены, несмотря на хватку. Пальцы, висящие в воздухе, чуть подрагивали — от слабости, от злости. — Блейд. Отпусти, — голос Юаня стал ледяным. Он больше не просил — он приказывал. В этом голосе была сталь, которую редко кто слышал. Но Блейд не слушал. Или слышал, но не хотел слышать. Он толкнул Дань Хэна обратно на кровать. Резко, без заботы, без той осторожности, с которой нёс его по коридору. Тело упало на подушки — матрас прогнулся, пружины жалобно скрипнули, подушки съехали в сторону. Голова ударилась об изголовье — не сильно, но глухо. Дань Хэн не вскрикнул. Только зажмурился на секунду, сжал челюсть. Блейд выпрямился. Отступил на шаг. Развернулся к Юаню резко, как солдат, исполняющий приказ, — даже если этот приказ он сам себе отдал. — Коробку. Быстро. Он протянул руку. Ладонь вверх, пальцы чуть согнуты. Жест, не терпящий возражений. Между большим и указательным пальцами оставалось пустое пространство — для того, что должно было лечь туда. Юань внимательно посмотрел на него. Секунда. Другая. Третья. Красные глаза Блейда не отводили взгляда. Давили. Требовали. В комнате было тихо — только гул кондиционера и чьё-то неровное дыхание. Юань вздохнул. Долго, тяжело, как человек, который устал бороться — с обстоятельствами, с чужим упрямством, с самим собой. Его плечи опустились, пальцы разжались. И полез во внутренний карман куртки. Маленькая железная коробочка. Тёмно-серая, матовая, без опознавательных знаков, рисунков, надписей. Ничего лишнего — только гладкая поверхность, чуть поцарапанная, с едва заметной вмятиной на углу. Она легко умещалась на ладони, и край её был чуть погнут — то ли от времени, то ли от частого использования. На свету она не блестела, не отражала — просто лежала, как кусок тьмы, которую случайно вынули из кармана. Блейд выхватил её. Движение было резким, почти грубым — но в этой грубости чувствовалась привычка. Он откинул крышку. Та щёлкнула, открываясь — звук был звонким, коротким, как выстрел в тишине. Внутри, в мягких углублениях, выложенных бархатистой тканью, лежали несколько пилюль. Красные, блестящие, как капли застывшей смолы или свежей крови, которую только что собрали в стеклянную пробирку. В свете настольной лампы они отливали багрянцем, и казалось, что внутри каждой пульсирует слабый, едва заметный свет. Он взял одну. Между большим и указательным пальцами — осторожно, словно это была не таблетка, а детонатор. Слишком маленькая, чтобы нести столько смысла. Слишком хрупкая, чтобы держать её в таких грубых руках.

Повернулся к Дань Хэну.

— Рот открой. Быстро. Тон — приказной, не терпящий возражений. В этом голосе не было места для торга, для сомнений, для вежливости. Только холодная, железная необходимость. — Что? — выдохнули одновременно Дань Хэн и Цзинь Юань. Первый — шокированно, с примесью злости, с той нотой удивления, которую он не мог скрыть, даже если бы хотел. Второй — с удивлением, граничащим с ужасом, с пониманием того, что Блейд собирается сделать, и с неверием в то, что он действительно на это решился. Блейд не повторил. Он просто ждал, сжимая пилюлю в пальцах. Красные глаза горели — ровно, пугающе, с той бесконечной усталостью, которая бывает у тех, кто слишком долго смотрит в одну точку. Куртка скрипела при каждом движении — даже сейчас, когда он стоял неподвижно, от неё исходил тихий, почти незаметный шелест. За окном шумело море. Ветер, наверное, поднялся — шторы чуть колыхнулись, и в щель между ними пробился тонкий луч закатного света. Красный, почти кровавый. И жара всё не уходила. Она стояла в комнате, как третий лишний, как молчаливый свидетель. Блейд сделал шаг к кровати — всего один, но этого хватило, чтобы тень его упала на лицо Дань Хэна. — Я сказал — открой рот, — повторил он. Медленнее, тише, чётче. — Или мне открыть его силой? Юань сжал губы. Он не двигался. Не вмешивался. Только смотрел — на Блейда, на Дань Хэна, на пилюлю, которая блестела в полумраке.

И ничего не говорил.

Потому что иногда молчание — единственное, что можно противопоставить чужим решениям.

Но если честно, Цзинь Юаню было смешно.

Не потому, что ситуация была забавной — нет. Ничего забавного в том, чтобы запихивать в рот взрослому мужчине пилюлю с кровью, пока тот трепыхается на кровати, как рыба на песке. Ничего смешного в запахе металла, который пропитал воздух в комнате, или в том, как Дань Хэн, бледный и злой, сжимает челюсти так, что желваки ходят ходуном. Не потому, что ему нравилось смотреть, как двое вампиров, которые друг друга ненавидят, выясняют отношения на грани рукоприкладства. И уж точно не потому, что он сам был в восторге от этой поездки, от этой комнаты, от этих людей, которые когда-то были чем-то большим, чем просто попутчиками в чужой авантюре. Но было в этом что-то до боли абсурдное. Что-то такое, что щекотало где-то глубоко в груди — там, где у нормальных людей селится смех, а у вампиров — тихая, почти беззвучная ирония, похожая на тонкую трещину в старом стекле. Юань стоял у изножья кровати, скрестив руки на груди, и смотрел. Сверху вниз. Как на сцену в театре, где поставили трагикомедию, а актёры забыли текст и теперь импровизируют на грани фола. На подушках — белое, помятое бельё, на котором уже выступили тёмные пятна пота. В воздухе — запах усталости, страха и той самой крови, которую так долго не получало это тело. Блейд навис над Дань Хэном, как коршун над добычей. Красные глаза горели — не просто светились, а именно горели, с тем пульсирующим, неровным огнём, который бывает у пожаров, которые не потушить. Волосы, тёмные, с синими прожилками, упали на лицо, и Блейд не откидывал их — ему было не до того. Плечи напряжены до звона, пальцы, сжимающие пилюлю, дрожат, но не от слабости — от той особенной, сухой злости, которая не знает, на кого излиться. Дань Хэн, в свою очередь, выглядел так, будто его только что вытащили из воды. Или из огня. Майка промокла насквозь и прилипла к животу, к груди, к рёбрам, которые проступали слишком отчётливо для человека, который должен был быть в форме. И тёмные волосы слиплись в сосульки, падали на глаза, лезли в рот, но он не убирал их — просто не было сил. Или сил не было на что-то другое, кроме упрямства. Между ними — пилюля. Маленькая, красная, гладкая. Она каталась на ладони Блейда, когда он перекладывал её из руки в руку, не решаясь сделать последнее движение. Крошечный шарик, внутри которого — жизнь. Или её подобие. Юань поймал себя на мысли, что уголки губ предательски ползут вверх. Не улыбка — её тень. То самое ощущение, когда внутри щиплет, а снаружи нужно сохранять серьёзное лицо. Он подавил это чувство с трудом. Закусил щёку изнутри. — Я сказал — рот открой! — голос Блейда сорвался на рык. В этом рыке было что-то от отчаяния. Не от той тонкой, меланхоличной грусти, которая бывает у поэтов и неудачников, а от животного, почти звериного: «Сделай же это, твою мать, чтобы я мог успокоиться. Сделай, потому что я больше не могу смотреть, как ты умираешь, даже если ненавижу тебя». — Иди к чёрту!! — выплюнул Дань Хэн. Сил в голосе было немного — голос сел, хрипел, ломался на высоких нотах, — но злости хватило бы на целую стаю. Он откинулся на подушки, упираясь затылком в изголовье, и смотрел на Блейда с такой ненавистью, будто тот предлагал ему не пилюлю, а яд. Глаза — красные, как у всех троих, — сузились, стали похожи на две щёлочки, в которых плескалась тьма.

Цзинь Юань закатил глаза.

Красиво, демонстративно, с таким расчётом, чтобы оба это заметили. Веки поднялись медленно, так что на секунду стали видны белки — белые, чистые, почти стерильные, — а потом опустились с лёгким, почти слышимым хлопком. Прямо до лёгкого головокружения, до того приятного ощущения, когда мир на секунду исчезает, а потом возвращается — такой же абсурдный, как и был. Покачал головой. Медленно, с чувством, с расстановкой. Словно говорил: «Боже, за что мне это?» — Я и так с этим чёртом разговариваю!! — бросил он в пространство. Голос был ровным, почти скучающим, но в нём слышалась та особенная усталость, которая бывает у тех, кто слишком часто оказывается между двух огней. Между двух упрямцев. Между двух вампиров, которые скорее сдохнут, чем признают, что нуждаются друг в друге. И смех, который застрял где-то в горле, был частью этой усталости — горькой, вымученной, неправильной. Дань Хэн повернул голову к нему. Мельком, на секунду — уголок глаза, край губы, — и снова уставился на Блейда. Молча. Тяжело. С тем холодным вызовом, который не нуждается в словах. — Тварь!! — это было уже в адрес того, кто держал его за плечо. — Сам тварь! — огрызнулся Блейд, и в этом обмене любезностями было столько же смысла, сколько в лае двух собак, которые делят кость.

Ну как дети малые... Честное слово. Дети, которые заигрались в опасные игры. Дети, которые забыли, что такое страх.

Юань провёл ладонью по лицу — сверху вниз, от лба к подбородку, сминая усталость, пряча улыбку, которая всё же пробивалась наружу, несмотря на все попытки её скрыть. Пальцы задержались на губах — сухих, горячих, — прикусили их изнутри. Зубы впились в нежную кожу, оставили след. Боль отрезвила — самую малость, чуточку. Смеяться нельзя. Смеяться — значит признать, что всё это не имеет значения. А оно имело. Кровь имела значение. Голод имел значение. Жизнь, которая утекала сквозь пальцы рук, имела значение. И то, как они все трое цепляются за эту жизнь — зубами, когтями, ненавистью, — имело значение. Но со стороны это всё равно выглядело как перепалка в песочнице. Только игрушки были другими. И песок был красным. Блейд сделал ещё одну попытку. Он переместил пилюлю в правую руку — та скользнула по ладони, блеснула в свете лампы. Левой рукой он схватил Дань Хэна за подбородок. Пальцы — длинные, грубые, с обкусанными ногтями — вдавились в челюсть, разжимая её. Сначала осторожно, потом сильнее — до хруста, до той границы, за которой начинается боль. Дань Хэн замычал. Звук был глухим, нечленораздельным — не то протест, не то мольба. Он замотал головой из стороны в сторону — резко, с такой силой, что его тёмные волосы разлетелись в разные стороны. Но сил было мало. Голод съел их все. Голод и упрямство, которое уже не подкреплялось физически. Пилюля скользнула между губ. На секунду — только на секунду — она оказалась там, где ей полагалось быть. Но Дань Хэн выплюнул её. Языком, щекой, нёбом — как косточку от вишни, как что-то мерзкое, что не должно было оказаться у него во рту. Красная капля покатилась по подбородку. Медленно, нехотя, оставляя на коже влажный, блестящий след. Упала на покрывало — тёмное пятно на бежевой ткани, которое сразу же начало впитываться в волокна, расползаться, как маленький кровавый гриб. — Ах ты... — Блейд замер. Он посмотрел на пятно. Потом на Дань Хэна. Потом снова на пятно. В красных глазах вспыхнуло что-то опасное — не просто злость, а почти настоящая, звериная ярость. Губы сжались, побелели по краям. Ноздри раздулись. Юань подумал: «Сейчас ударит...». И приготовился вмешаться — напряг плечи, чуть сдвинул вес с ноги на ногу, — но Блейд сдержался. Только шумно выдохнул — так, что воздух со свистом вышел из лёгких. Подобрал пилюлю с покрывала. Пальцы дрожали — крупная, почти судорожная дрожь, — и гладкая красная капля выскальзывала, норовила упасть обратно. Он поймал её. Зажал в кулаке. Кулак сжался так, что побелели костяшки. — Ещё раз, — сказал он тихо. Так тихо, что это было страшнее крика. — И я клянусь, Дань Хэн, я скормлю тебе это через нос. Хочешь попробовать? Я умею. Я научусь. — Попробуй, — выдохнул тот. В этом коротком слове было столько вызова, что его хватило бы на целую армию. На целую вечность. Но Блейд не был бы Блейдом, если бы отступал перед вызовом. Он отступал только перед фактами. А факт был один: Дань Хэн умирал. По капле, по секунде и время уходило. Он наклонился ниже. Сильнее, чем в прошлый раз. Плечом прижал грудную клетку Дань Хэна к подушке — не жестоко, но жёстко, так, чтобы тот не мог дёргаться. Вес тела, который обычно распределялся равномерно, теперь сконцентрировался в одной точке. Матрас прогнулся. Пружины скрипнули. Пальцы левой руки снова вцепились в подбородок. Сильнее, жёстче, беспощаднее. До хруста — на этот раз уже настоящего. Дань Хэн зашипел — сквозь зубы, сквозь стиснутые челюсти. Кожа на скулах натянулась, побелела от напряжения. Правая рука, с пилюлей, поднеслась ко рту. Блейд ждал. Не торопил. Просто ждал, зафиксировав захват. — Рот, — прошипел он. — Открывай. Добром.

Но Дань Хэн сжал зубы.

Побелели желваки. Челюсти свело судорогой. Губы превратились в тонкую белую нить. Он смотрел на Блейда — снизу вверх, из-подо лба, с такой ненавистью, что, будь она материальной, от Блейда осталась бы только пепельная кучка. Он просунул пальцы между челюстями. Грубо, без церемоний и без той фальшивой нежности, которой лечат раненых зверей. Он просто засунул указательный и средний палец в рот Дань Хэна — туда, где зубы могли в любой момент сомкнуться и откусить их к чёртовой матери. Не боялся. Или боялся, но не подавал вида. Дань Хэн зашипел от боли. Не от той, что была в зубах, — от унижения. От того, что его заставляют. От того, что он не может сопротивляться. Язык дёрнулся, пытаясь вытолкнуть чужеродные предметы, но Блейд держал крепко. В щель — в этот крошечный, окровавленный промежуток между зубами — Блейд засунул пилюлю. Пальцем — большим, грубым, с твёрдой мозолью на подушечке — протолкнул её за зубы. Туда, где начиналось нёбо. Потом надавил на подбородок снизу вверх — закрывая рот. — Глотай, — приказал он, не отпуская. Давление было таким, что челюсти сомкнулись сами собой — зубы лязгнули, больно ударив друг о друга. Дань Хэн дёрнулся. Всем телом — от пяток до макушки. Руки, сжимавшие простыню, взметнулись, вцепились в запястья Блейда — не оттолкнуть, а просто за что-то ухватиться, чтобы не утонуть. Глаза расширились. От злости, от унижения, от того, что его заставили. Пилюля лежала на языке — горькая, с металлическим привкусом, с той особенной химической сладостью, которую используют, чтобы замаскировать настоящий вкус. Крови. Тёплой, солёной, настоящей крови. Она лежала на языке, как камень, как улика, как приговор. Он не хотел глотать. Он хотел выплюнуть её. Выплюнуть всё это — эту комнату, этих людей, эту необходимость, этот вечный голод, который никогда не проходит. Выплюнуть и сказать: «Забирайте. Я не хочу. Я лучше умру, чем буду обязан вам». Но Блейд держал крепко.

Секунда. Другая. Третья.

Рука Блейда на подбородке не дрожала. Она была стальной, неподвижной, как тиски. Красные глаза смотрели в уже голубые глаза, которые, наконец-то, перестали быть красными из-за голода. Два вампира на одной кровати, два врага, которые держали друг друга за горло — и не могли разжать хватку. — Глотай, — повторил Блейд. Тихо. Почему-то уже не приказом, а просьбой.

Дань Хэн сглотнул.

Медленно, с трудом — горло пересохло, пилюля царапала стенки пищевода, как наждак, и каждое движение давалось с болью. Кадык дёрнулся — раз, другой, третий. Пилюля пошла вниз. Медленно, неохотно, будто тоже не хотела быть здесь. Но она опустилась. И через секунду — через ту самую секунду, которая растянулась на вечность, — он почувствовал, как по телу разливается тепло. Не то, что от солнца, не то, что от огня, а то, изнутри. То, которое не согревает — оно питает. Кровь жидкая, горячая, настоящая. Она растекалась по венам, как вода по пересохшему руслу, как масло по раскалённой сковороде. Сначала в горле — боль ушла, осталась только сытость. Потом в груди — сердце забилось ровнее, сильнее, свободнее. Потом в конечностях — пальцы перестали дрожать, ладони стали тёплыми. Потом в голове — туман рассеялся, мысли обрели чёткость.

Дань Хэн закрыл глаза.

А Блейд облегчённо выдохнул. Наконец-то.

Он отпустил подбородок. Оттолкнулся от кровати — резко, будто его самого тошнило от того, что он сделал. Выпрямился. Встал во весь рост. Отступил на шаг. Потом ещё на один — так, чтобы ковёр под ногами был между ним и кроватью, чтобы расстояние стало безопасным. Не для Дань Хэна — для себя. — Пиздец ты упрямый, — прошипел он. Голос сел — не от слабости, а от напряжения, от той злости, которая наконец начала отпускать, оставляя после себя только пустоту и усталость. Он отряхнул руки — сначала одну, потом другую, будто на них осталась грязь. Пальцы дрожали — крупная, почти судорожная дрожь, которую нельзя было скрыть. Он сжал их в кулаки, чтобы унять. Разжал. Сжал снова. Потом провёл ладонью по лицу — смахивая пот или злость, или что-то третье, что не имело названия. Юань смотрел на него. На Дань Хэна, который лежал на подушках с закрытыми глазами, на лице которого медленно проступал румянец — не болезненный, не лихорадочный, а живой. Тот самый, который появляется, когда в тело возвращается жизнь. На пятно от пилюли на покрывале — тёмное, расплывшееся, как клякса. Где-то в углу комнаты, за шторами, пробивался свет — уже не дневной, не золотой, а тот, предзакатный, который бывает только перед тем, как всё уходит в темноту. — Всё, — тихо сказал Юань. — Успокоились. Блейд фыркнул и тошёл к окну, спиной ко всем и замер. За шторами уже смеркалось. День уходил — медленно, нехотя, как старик, который не хочет оставлять свой дом. Завтра будет новый. И, возможно, он будет проще. Юань подошёл к кровати. Поправил подушку под головой Дань Хэна — осторожно, почти невесомо, не касаясь лица. Тот не открывал глаз, но и не спал — дышал ровнее, чем десять минут назад, ровнее, чем за весь день. Грудная клетка вздымалась и опадала спокойно, без того надрывного свиста, который был раньше. — Ты как? — спросил Юань. Дань Хэн молчал. Долго. Так долго, что Юань уже решил, что не ответит. — Жить буду, — сказал он наконец. Голос был усталым. Но в нём не было злости. Только та тихая, тяжелая покорность, которая бывает после того, как перестаёшь бороться с неизбежным. Юань кивнул. Выпрямился. Посмотрел на Блейда — тёмный силуэт у окна, плечи напряжены, голова чуть опущена, пальцы барабанят по подоконнику — тихо, нервно, в ритме, который никто не мог уловить. — Воды ему дай, — сказал он. — И успокойся сам. А то от тебя так и пышет. Блейд не ответил. Но через минуту он уже шёл к кулеру. Шаги были тяжёлыми, грузными, но в них не было прежней злости — только усталость. Такая же, как у всех. Цзинь Юань стоял посреди комнаты и думал о том, что смеяться ему больше не хочется. Только усталость. И тихая, почти незаметная благодарность — за то, что обошлось. За окном гас свет. Море шумело — ровно, бесконечно, как будто ничего не случилось. И жара, наконец, начинала отступать. В комнате было тихо. Только гул кондиционера. Только чьё-то дыхание. Только маленькая красная коробочка, которая лежала на покрывале — пустая, открытая, с откинутой крышкой. Блейд вернулся со стаканом воды. Поставил на тумбу. Не глядя на Дань Хэна. И снова отошёл к окну. Юань поднёс стакан к губам модели. Тот пил — маленькими глотками, медленно, осторожно.

***

Всё же, всё обошлось.

Дань Хэн остался в своей комнате — на той самой кровати с бежевым покрывалом и серыми подушками, которая час назад казалась операционным столом. Сейчас он лежал, прикрыв глаза, и дышал ровно — не тем болезненным, прерывистым дыханием, а нормальным, живым. Кровь разогнала тепло по венам, убрала синеву из-под ногтей, вернула цвет туда, где ещё утром была серая, мертвенная бледность. Цзинь Юань вышел в коридор, аккуратно притворив за собой дверь. Не запер — мало ли. Но и не оставил открытой. Он нашёл Аглаю в конце коридора, у окна, выходящего на море. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на закат — тот самый, который сейчас окрашивал небо в рваные оттенки фиолетового и розового. В её позе не было напряжения — только усталость. И, может быть, облегчение. — Всё хорошо, — сказал Юань, подходя ближе. Голос его звучал глухо — не от слабости, а от долгого молчания. — Но ему нужно отдохнуть. Несколько дней. Желательно — без съёмок, без людей, без лишних вопросов.

Аглая кивнула, не оборачиваясь.

— Я скажу Келусу. — Пауза. — И остальным. — Спасибо, — ответил Юань. И ушёл. В номере Яшмы было просторно. Здесь не было той пугающей стерильности, которая царила в комнате Дань Хэна, — наоборот, чувствовался вкус. Шторы — тяжёлые, бордовые, с золотой нитью. Мебель — тёмное дерево, инкрустация. На столике у дивана — бутылка дорогого вина, два бокала (один уже использованный), и тарелка с фруктами, к которым никто не притронулся. Сама Яшма сидела на диване, поджав под себя ноги. На ней было короткое шёлковое платье фиолетового оттенка — такого глубокого, что оно казалось почти чёрным в полумраке, но при повороте головы вспыхивало пурпуром. Волосы, распущенные, лежали на плечах, и в них запутался луч закатного солнца, пробивающийся сквозь неплотно задёрнутую штору.

Она смеялась.

Негромко, со вкусом, запрокинув голову и прикрыв глаза длинными ресницами. Смех был грудным, низким — как у женщины, которая знает себе цену и не боится её показывать. В уголках глаз выступили слёзы — не от боли, а от того удовольствия, которое доставила ей эта история. — Это не смешно, — огрызнулся Блейд. Он стоял у окна, спиной ко всем, вжавшись плечом в косяк. Руки скрещены на груди, пальцы впиваются в бицепсы. Кожаная куртка скрипела при каждом, даже самом маленьком движении. Яшма вытерла слезу — аккуратно, кончиком пальца, чтобы не смазать макияж, — и посмотрела на него с той особенной, почти материнской улыбкой. — Очень даже смешно, Блейд. Ты ведь его так ненавидишь... А помог. Она хмыкнула — коротко, со значением, и откинулась на спинку дивана, положив ногу на ногу. Блейд закатил глаза. Так, что стало видно белки. И отвернулся — спиной к Яшме, спиной к Юаню, спиной ко всей этой комнате. — Я его спас, чтобы я и Цзинь Юань не подохли как мухи из-за него, — процедил он сквозь зубы. Голос был глухим, но в нём слышалась та самая сталь, которая резала без ножа. Яшма улыбнулась. Довольной, чуть кошачьей улыбкой. — Вы и так не умрёте, — сказала она. Тишина повисла в комнате — плотная, как шёлк её платья. Блейд не обернулся. Юань, сидевший в кресле у стены, поднял голову и посмотрел на неё. Внимательно, с прищуром. Яшма медленно поднялась с дивана. Шёлк скользнул по её ногам, блеснул в свете лампы. Она прошла к столу, где стоял высокий стакан с водой — прозрачной, холодной, с долькой лимона и кубиками льда, которые уже почти растаяли. Взяла его, отпила. Лимонная кислота обожгла губы, вода обожгла горло. Она поморщилась — но не от боли, а от удовольствия.

Потом прижалась боком к столу, опираясь на него бедром. Расслабленно, небрежно.

— И вы все знаете почему, — продолжила она, чуть наклонив голову. — Даже если бы ваш Дань Хэн жаждал крови до потери сознания, он бы не умер. Но вы сделали правильно, что дали ему кровь. Мало ли что могло случиться. Она сделала паузу — ровно на секунду, чтобы слова улеглись. — Тем более, — добавила она, — вы же не хотите, чтобы он сорвал съёмку? Келус, кажется, очень старается. Юань кивнул. Лицо его стало серьёзным — той особенной серьёзностью, которая бывает у людей, знающих больше, чем говорят. Он понимал, что имела в виду Яшма. Как и Блейд — даже не оборачиваясь, он чуть заметно напряг плечи. — Как тебе Келус? — вдруг спросил Юань. Вопрос повис в воздухе, как тот самый лимонный привкус.

Яшма пожала плечами. Медленно, не спеша.

— Он... Не плохой человек, — сказала она. И улыбнулась — загадочно, краешками губ, так, что нельзя было понять, что стоит за этой улыбкой. — Я удивлена, что он стал таким. И замолчала. Не договорила. Оставила недосказанность висеть между ними, как незаконченную фразу. За окном смеркалось. Море шумело — ровно, бесконечно, как будто ничего не случилось. И жара, наконец, начинала отступать.

***

Келус сидел в своём номере.

Было тихо. Настолько тихо, что он слышал, как гудит холодильник в маленькой кухоньке, и как за стеной кто-то ходит — может быть, Март, может быть, незнакомый сосед. Свет горел только от настольной лампы — жёлтый круг падал на раскрытый ноутбук, на клавиатуру, на пальцы, которые замерли над мышью.

Он перебирал фотографии.

Не спеша. Почти медитативно.

Вот Дань Хэн у стены — рука в волосах, взгляд в объектив. Вот — другой ракурс, более резкий, тени под скулами легли так, что лицо стало похоже на маску. Вот — крупный план, на котором видно, как блестят глаза. Не тем блеском, который даёт софит, — другим. Живым. Келус остановился на одном кадре. Том самом, который сделал за секунду до того, как Дань Хэн покачнулся. Он долго смотрел на него. На бледную кожу. На пот, который объектив выхватил безжалостно чётко. На глаза — пустые, смотрящие сквозь, а не на.

Потом закрыл вкладку.

Откинулся на спинку стула. Кресло жалобно скрипнуло — не то от усталости, не то от возраста. Келус потёр глаза тыльной стороной ладони. Пальцы пахли клавиатурой и чем-то сладким — может быть, чаем, который он так и не допил. Краем глаза он посмотрел на телефон. Тот лежал на краю стола, чёрный, безликий, с трещиной на защитном стекле — в углу, не мешающей. Экран был тёмным. Но Келус знал, что стоит его коснуться — и он засветится, покажет время, пропущенные уведомления, список контактов.

Он взял телефон.

Коснулся пальцем экрана — тот засветился. 20:47. Три пропущенных от Март, одно сообщение от Авантюрина: «Ну как там? Жив?», и уведомление из приложения — кто-то поставил лайк под его старым фото.

Келус разблокировал телефон. Открыл контакты.

Список был длинным — люди, с которыми он когда-то учился, фотографы, знакомые, несколько клиентов, Март, Авантюрин. И один — без имени, только номер. Тот самый, который он вбил в первый день работы. Номер Дань Хэна. Он смотрел на него. Палец замер над экраном — написать? позвонить? спросить, как он?

Не написал. Не позвонил.

Просто смотрел.

За окном темнело. Море шумело. И где-то в другом номере, через три стены и два коридора, лежал человек, который час назад почти умер от голода. Который не хотел пить кровь. Который предпочёл бы упасть в обморок, чем принять помощь от тех, кого ненавидит.

Келус выключил экран.

Положил телефон на стол — рядом с ноутбуком, рядом с остывшим чаем, рядом с фотографиями, которые никто ещё не видел.

Закрыл глаза.

В голове было пусто. И тяжело. И почему-то хотелось плакать — но не от жалости, а от того, что он ничего не понимал. — Завтра, — сказал он тихо. — Завтра всё узнаю.

Никто не ответил.

Только холодильник гудел, и море шумело, и где-то далеко, за стеной, кто-то смеялся — может быть, Яшма, может быть, ветер.