фотошоп.

Он проснулся от того, что телефон вибрировал на столе. Не от звонка — от нескольких подряд сообщений, которые пришли одно за другим, как пулемётная очередь. Короткие, злые, они врезались в тишину номера, заставляли стекло столешницы дребезжать. Келус не слышал их вчера — точнее, слышал краем уха, уже проваливаясь в тяжёлый, неспокойный сон. Экран мигнул, погас, снова засветился — и так несколько раз, пока наконец не заиграла мелодия вызова. Настойчивая, вибрирующая, она врезалась в барабанные перепонки, как будильник в день, когда не хочется просыпаться.

Келус открыл глаза.

Потолок был чужим. Встроенные светильники — ровные, белые, без единого пятнышка, — прямоугольная панель вентиляции, которая тихо гудела, выгоняя из комнаты остатки ночной прохлады. Отель. Пляж. Вчерашний день. Он моргнул — ресницы слиплись, в уголках глаз засохла какая-то пыль, и веки двигались с трудом. Взгляд был мутным, горло — сухим, как песок на раскалённом пляже. Голова гудела, как после долгой дороги, хотя он никуда не ехал. Этот гул был глухим, равномерным, и он чувствовал его даже в зубах.

Телефон продолжал звонить.

Он протянул руку — медленно, словно через вату, — нащупал холодный корпус, поднёс к лицу. Экран слепил — даже на минимальной яркости. Авантюрин. Конечно. Кто же ещё мог звонить в такую рань с такой настойчивостью? На дисплее горело его имя, и под ним — оранжевая иконка вызова, пульсирующая в такт гудкам. — Да...? — сказал Келус. Голос сел, превратился в хриплый шёпот — горло пересохло, язык прилипал к нёбу, каждое слово давалось с трудом. — Ты жив?! — голос Авантюрина был таким громким, что динамик захрипел, а в трубке послышался треск. — Я тебе вчера писал! Ты не ответил! Я думал, тебя там уже убили эти... эти... Он запнулся, не находя слов. Или не решаясь произнести их. — Авантюрин, — перебил Келус, прикрывая глаза рукой. Локоть упёрся в подушку, пальцы надавили на веки, и под ними вспыхнули оранжевые круги. — Пять утра. — А мне какое дело? У меня нервы! Я тут сижу, один в пустом офисе, — тот запнулся, словно что-то вспомнив, — ну, почти в пустом... А ты молчишь! Я уже хотел звонить Март, но она бы меня послала. Она меня, между прочим, всегда посылает, когда я звоню раньше десяти. Келус не ответил. Он просто лежал, уставившись в белый, стерильный потолок, слушал этот бесконечный поток слов и чувствовал, как внутри пустота разрастается. Не та пустота, которая бывает от усталости, — та, которая бывает, когда не знаешь, что делать. Когда вчерашнее событие повисло в воздухе, как тяжёлый, нерассеивающийся туман, и ты не можешь ни вдохнуть его, ни выдохнуть.

Он не выспался.

Это было понятно ещё до того, как он открыл глаза. Сон не принёс отдыха — он принёс обрывки: тени без лиц, длинные пальцы, сжимающие чужое горло, и чей-то шёпот, который нельзя было разобрать. Кошмары не были страшными — они были липкими, вязкими, как старая смола, как воспоминание, которое не принадлежит тебе. Келус просыпался несколько раз за ночь — рывком, с колотящимся сердцем, — смотрел в потолок, слушал, как за стеной кто-то ходит (или ему только казалось), и снова закрывал глаза. Но сон не возвращался. Только тяжёлое, давящее полузабытье, в котором реальность мешалась с вымыслом. Он переживал. Не потому, что Дань Хэн был ему кем-то близким — нет. Они почти не знали друг друга. Несколько съёмок, пара фраз, один тяжёлый взгляд, который запомнился намертво — тот самый, когда модель смотрит прямо в объектив, но видит не камеру, а что-то своё, болезненное. Но Келус не мог отделаться от чувства, что этот человек — за гранью. Что он падает, а рядом нет никого, кто мог бы его поймать. Кроме тех, кого он, кажется, ненавидит. И это знание — чужое, не своё — тянуло изнутри, как заноза, которую не вытащить. И вестей от Дань Хэна не было. Ни звонка, ни сообщения, ни даже намёка. Келус проверил телефон сразу, как проснулся — машинально, прежде чем окончательно открыть глаза. Пусто. Никто не написал, не спросил, не позвал. Только пропущенные от Авантюрина — три штуки, с интервалом в десять минут, — только сообщение от Март про ужин, на которое он так и не ответил. Оно висело в мессенджере сиротливым серым облачком, непрочитанное. Келус сел на кровати. Простыня сползла, открывая голые плечи, и холодный воздух комнаты тут же коснулся кожи, заставив его поёжиться. Ноги коснулись пола — ковёр кончился у изножья, дальше был ламинат, гладкий и холодный. Он поёжился. В комнате было прохладно — кондиционер работал всю ночь, выгоняя остатки дневного тепла, и воздух стал почти стерильным, без запахов, без жизни. — Ты вообще слышишь меня?! — вдруг воскликнул Авантюрин, и голос его прорвался сквозь вату в голове, как нож сквозь масло. — Да, — ответил Келус, потирая лицо ладонью. — Слышу. Просто... утро. — Утро? Уже полвосьмого, Келус! Солнце встало, чайки поют, море плещется, а ты... Фотограф встал. Прошлёпал босиком в ванную — пол под ногами был ледяным, и каждый шаг отдавался в пятках. Авантюрин что-то говорил — что-то про вчерашнее, про то, что он в шоке, что его там нет, что он мог бы помочь, что он уже звонил в агентство, но ему ничего не сказали. Слова лились сплошным потоком, без пауз, без передышек. Келус умылся. Холодная вода ударила в лицо — отрезвила, но не до конца. Кожа стала влажной, на щеках выступили капли, но внутренний жар не уходил. Он почистил зубы — механически, глядя в зеркало на свои опухшие глаза и тёмные круги под ними, которые выделялись на бледном лице, как синяки. Авантюрин говорил, говорил, говорил. — ...ты представляешь? Я сижу, пью этот ужасный кофе, и вдруг приходит сообщение от Кастории! Она пишет: «Всё в порядке, небольшие трудности». Какие трудности?! Что значит «небольшие»? Для Кастории «небольшие трудности» — это когда кто-то забыл паспорт, а не когда модель падает в обморок! Я чуть не выплюнул кофе на клавиатуру! Келус вышел из ванной. Накинул футболку, которая висела на спинке стула — вчерашнюю, с лёгким запахом моря и пота, с засохшим пятном на груди, которого он не заметил. Прошёл на маленькую кухню, которая была совмещена с прихожей. Там было тесно — столешница, две плитки, раковина, шкафчики. — ...а ты молчишь! Я тебе вчера написал — ты прочитал и не ответил! Я уж думал, тебя тоже отвезли в номер с сердечным приступом! Или того хуже — Броня тебя уже уволила за некомпетентность, и ты боишься признаться! Келус поставил чайник. Старый, белый, с накипью на носике. Насыпал кофе в турку — даже не измерил, на глаз, от души. Пока вода грелась, он стоял, опершись о столешницу, и слушал. Авантюрин тараторил, не замолкая, и это было почти успокаивающе — как белый шум, как радио на фоне, когда нет сил думать. Его голос заполнял пустоту номера, не давая тишине сомкнуться вокруг. Он успел заварить кофе, пока тот рассказывал, как кто-то вчера забыл выключить свет в подсобке, и Броня устроила разнос. Успел размешать сахар — чайной ложкой, старой, с потёртой ручкой и погнутым краем. Успел найти печенье в шкафчике — пачку, купленную вчера в магазине у отеля, почти полную, только три штуки вытащено. Печенье было овсяным, с шоколадной крошкой, и пахло ванилью. Сел за стол. Поставил кружку — белую, с отколотым краем, — отломил печенье, сунул в рот. Сухое, сладкое, крошилось прямо на клавиатуру ноутбука, который так и лежал с вечера. Авантюрин всё говорил. — ...а вообще, я считаю, что это безобразие! Меня не взяли, а вы там развлекаетесь... — Авантюрин, — перебил Келус, положив ложку на край блюдца. Ложка звякнула — тонко, печально, как колокольчик. — Ты чего звонишь в такую рань? Серьёзно, чего? — Как это — чего? Волнуюсь! — голос Авантюрина дрогнул, и в этом дрожании послышалось что-то настоящее, не наигранное. — Ну, разволновался. Я живой. Руки-ноги на месте. Даже кофе пью. — А Дань Хэн? Келус замолчал. Печенье застряло в горле, и он с трудом проглотил его, запив остывающим кофе. Провёл ладонью по серым волосам — они были влажными после умывания, торчали в разные стороны, как перья встревоженной птицы. Отвёл взгляд в сторону, на окно, за которым уже серело предрассветное небо — бледно-сиреневое, с розовой полоской у горизонта. — Прости, — сказал он тихо. — Просто... я не выспался. Вот и все дела. Авантюрин замолчал. Это было странно — обычно он никогда не замолкал. Он мог говорить часами, перескакивая с темы на тему, и даже пауза в десять секунд казалась для него пыткой. Но сейчас, в динамике, повисла такая тишина, что Келус подумал: не отключился ли? Не бросил ли трубку? — Келус, — голос Авантюрина стал другим. Не громким, не бодрым — серьёзным, почти тяжёлым. — Ты чего? Ты можешь мне сказать? Я не Март, я не буду тебя жалеть и обнимать. Но я могу хотя бы выслушать. — Ничего, — Келус откусил ещё кусок печенья. — Спал плохо. — Врёшь. — Спорить не буду. Он сделал глоток кофе — горького, слишком горячего, обжигающего язык. Горячая жидкость обожгла нёбо, и он почувствовал, как по телу разливается тепло — не то, спасительное, а то, которое заставляет потеть и задыхаться. Авантюрин вздохнул. Так, что микрофон захрипел, и в трубке раздался треск — как будто он дунул прямо в динамик. И потом цикнул языком — резко, сочно, как если бы выплёвывал косточку от кислой вишни. Келус уже знал этот звук. Он означал: «Я всё понял, но спорить не буду». — Келус, я всё понимаю, — сказал тот, и в голосе его вдруг появилась та странная, почти отеческая нотка, которую он обычно прятал за иронией, за колкостями, за вечной улыбкой. — Но какого хрена ты себя не бережёшь? С Дань Хэном всё хорошо будет. Не умрёт уж точно. — Откуда ты знаешь? — Келус посмотрел на кружку, на коричневый осадок на дне. В голове всё ещё крутился вчерашний образ: бледное лицо, запрокинутая голова, чужие руки, поддерживающие под локти. — Потому что он упрямый, — ответил Авантюрин. — Как ты. Как я. Как все мы. Упрямцы не умирают просто так. Им надо сначала доказать, что они правы. А Дань Хэн ещё никому ничего не доказал. И не собирается. Келус усмехнулся — уголком губ, беззвучно, так, что Авантюрин не мог услышать. Провёл пальцем по краю кружки, собирая капли конденсата, которые скатывались по фарфору, как слёзы. — Не уж то переживаешь за меня? — спросил он, и голос вышел ровным, почти безразличным, но внутри что-то кольнуло — там, где обычно прячется благодарность. — Конечно, — ответил Авантюрин. И в этом «конечно» не было привычного сарказма. Только простая, почти сухая констатация факта. — Кто будет докладывать мне, что тут творится? Ты мои глаза и уши на ближайшее время. Смирись. Келус даже представил, как Авантюрин сейчас сидит в своём кресле — развалившись, положив ноги на стол, с довольной улыбкой до ушей. И ему стало почти смешно — первый раз за это утро. — Броня же меня тут оставила, — продолжал тот, уже веселее, — Она там, с вами в отеле. Я один в офисе, как сыч на насесте. Никто кофе не принесёт, никто не подколет. Скука смертная. Боюсь, я тут скоро с ума сойду от одиночества и начну разговаривать с фикусом. — Да представляю... — вздохнул Келус, чуть нахмурившись. — Ты бы хоть фильмы смотрел. — Смотреть фильмы в одиночестве? — Авантюрин хмыкнул. — Это путь в депрессию. Нет уж, я лучше буду терроризировать тебя звонками. Ты не против? — Я уже не сплю, — усмехнулся Келус. — Какая разница. — Вот и славно. Авантюрин сделал паузу — видимо, пил кофе или перекладывал бумаги. Потом заговорил снова, уже серьёзнее: — А если серьёзно, Келус. Будь осторожнее. Броня — это не шутки. Она не просто начальница, которая раздаёт указания. Она... как бы это сказать... Она чувствует, когда что-то идёт не так. И если она заметит, что ты слишком много знаешь или слишком близко подходишь к тому, что не положено... она найдёт способ это прекратить. Тишина, покой и порядок — вот её главные ценности. — Ты меня пугаешь, — сказал Келус, отпивая кофе. Кофе уже остыл, стал горьким и терпким. — Нет, я тебя предупреждаю, — голос Авантюрина стал тише, почти шёпотом. — Она не злая. Она... правильная. Слишком правильная. Ты работаешь недавно, вот я тебе и говорю: если твои действия покажутся ей угрозой для порядка, она действует быстро и без лишних разговоров. Может и выгнать, и не поморщится. Так что смотри в оба. Келус кивнул — хотя Авантюрин его не видел. Потом всё же сказал: — Я понял. — Надеюсь, — ответил тот, и в его голосе снова появилась привычная лёгкость, как будто он стряхнул с себя тяжёлую маску. — Ладно, это всё лирика. К делу. Парень помолчал какое-то время — несколько секунд, которые растянулись в вечность. Когда он заговорил снова, голос его стал тише, серьёзнее, как у человека, который знает больше, чем говорит, и решает, стоит ли делиться. — К слову... — он снова замолчал. На секунду, на две, на три. — А эти двое... Как их там? Блейд и Цзинь Юань, точно. Они тоже были? На пляже? С Дань Хэном? Келус чуть удивился. Не тому, что Авантюрин спросил, — а тому, как он спросил. Без насмешки, без привычной лёгкости, без той игривой интонации, с которой он обычно произносил имена. Словно имя Блейда само по себе было тяжёлым, словно его нельзя было произносить вслух без последствий. — А ты откуда знаешь их? — спросил Келус, отставляя кружку. Она стукнула о стол, и остатки кофе расплескались по дну. — Ну как откуда? — Авантюрин зашуршал чем-то на своём конце — бумагами, папками, может быть, клавиатурой. — Я с ними работал, когда тебя ещё не было. И не только я. У них там Яшма главная, подружка Аглаи, вроде как. Рацио их терпеть не может! Сам не знаю почему. Но бегает от них, как чёрт от ладана. — Рацио? — Келус нахмурился, проведя пальцем по краю блюдца. — Он вообще с ними связан? — Не знаю, Келус. Я много чего не знаю. Я знаю только, что эти трое — Яшма, Блейд, Цзинь Юань — они как снежный ком, который катится с горы. Кто с ними свяжется, тот потом не отклеится. Или не захочет. Или не сможет. Рацио, кстати, именно поэтому их и не любит. Он терпеть не может, когда что-то выходит из-под контроля. А они — сплошной контроль, который ускользает. Фотограф промолчал. Допивать кофе не хотелось — он остыл окончательно, превратился в горькую, тёмную жижу, в которой плавали мелкие крупинки. Он отодвинул кружку к краю стола, подальше от ноутбука. — Были, — сказал он. — Они Дань Хэна увели в его номер. После того, как он упал. Точнее, когда его повело. Я не успел — они уже были рядом. Провёл ладонью по лицу — сверху вниз, от лба к подбородку, сминая усталость, пряча глаза. — Блейд?! Помог Дань Хэну?! — Авантюрин воскликнул так громко, что Келус представил, как тот чуть не падает с кресла, роняя бумаги и кофе. — Да они терпеть друг друга не могут!! Они — враги! Я помню, как Блейд смотрел на него, когда они пересекались в офисе. Это был взгляд, убивающий на месте. А ты говоришь — помог? Этого не может быть. Келус удивился. Не тому, что Блейд и Дань Хэн — враги. Этому он уже начал догадываться вчера, глядя на их перепалку, на то, как Блейд сжимал кулаки, а Дань Хэн сжимал простыню. А тому, как уверенно Авантюрин это сказал — без тени сомнения, без «может быть». — Почему? — спросил Келус. Спокойно, как спрашивают о погоде, но внутри всё сжалось. — А хрен их знает, — ответил Авантюрин, и в голосе его послышалась та самая привычная лёгкость — будто он отмахнулся от мухи, от надоедливого вопроса. — Может, что-то не поделили. У них там давняя история, Келус. Не лезь. Себе дороже. Но Келус почувствовал: Авантюрин знает. Или догадывается. Но не говорит. Прячет за этой небрежностью, как за ширмой. Он не стал настаивать. Просто взял ещё одно печенье, откусил половину, прожевал. Сухое, сладкое, почти безвкусное — как эта утренняя тишина, как этот разговор, который ни о чём и обо всём сразу. За окном светало. Небо из бледно-серого, с рваными тучами, становилось бледно-розовым, как старая акварель, которую забыли на солнце. Море шумело — ровно, бесконечно, и этот шум был единственным, что не менялось. Чайки ещё не проснулись — или уже улетели. — Ладно, — сказал Авантюрин, и в его голосе послышалась усталость — не та, от которой хочется спать, а та, от которой хочется всё бросить и уехать. — Ты отдыхай. Точнее, пытайся отдыхать. Мне пора — Броня, конечно, не в офисе, но камеры есть. Если она заметит, что я не работаю, а треплюсь с тобой, то потом мне же и выпишет штраф. Или что там у них за дисциплинарные взыскания. Может, даже лишит премии. — Дисциплинарные? — усмехнулся Келус, отпивая последний глоток холодного кофе. Горько, как хинин. — Ага. Она серьёзная женщина. — Авантюрин театрально вздохнул, и этот вздох был полон такой вселенской скорби, что Келус невольно улыбнулся. — Ладно, Келус. Береги себя. И передай Дань Хэну... ну, скажи, что я желаю ему не подыхать тут без меня. И что если он ещё раз упадёт в обморок, я лично приеду и устрою ему взбучку. И ему, и тебе. — Передам. — И главное — будь осторожнее. С Броней, с этими... со всеми. Ты в чужой компании, Келус. Не доверяй слишком быстро. Это не тот круг, где можно верить на слово. — Договорились. Авантюрин сбросил вызов. В трубке запищало, и на экране загорелось: «Вызов завершён». Келус посмотрел на время — 7:42. Три пропущенных вчера — все от Авантюрина. Одно сообщение от Март, вчерашнее: «Ты где? Ужинать идёшь?» — он так и не ответил. Он отложил телефон. Допил кофе — уже холодный, с горьким осадком на дне, который пришлось проглатывать с трудом. Убрал печенье в шкафчик — пачку завязал резинкой, чтобы не засохло. Помыл кружку — вода текла из крана, тёплая, почти горячая, обжигала пальцы. В голове всё ещё крутились слова Авантюрина: «Они терпеть друг друга не могут». Почему? Что могло случиться между людьми, которые, кажется, знают друг друга давно? Что могло быть таким, что ненависть перевесила всё остальное — даже необходимость помогать? Келус выключил воду. Вытер руки о полотенце — белое, с вышитой эмблемой отеля. Посмотрел в окно на кухне — маленькое, квадратное, выходящее во внутренний двор. Там уже кто-то ходил — может быть, Химико в своём ярком платье, может быть, один из помощников с коробкой оборудования. Тени мелькали за стеклом, но разглядеть лица было невозможно. Он подошёл к столу, взял телефон. Открыл контакты. Снова посмотрел на номер Дань Хэна — без имени, просто цифры, которые он выучил наизусть за эти дни. Палец завис над кнопкой вызова. Написать? Позвонить? Спросить, как он? Может быть, просто отправить одно сообщение: «Как ты?»

Не написал. Не позвонил.

За окном уже совсем рассвело. Солнце поднялось над горизонтом, и его лучи проникли в комнату через щель между шторами, рисуя на полу длинные золотистые полосы. Море шумело — спокойно, ровно, как будто ничего не случилось. День явно будет не из простых... Хоть когда-то он будет нормальным? Явно не в этой жизни. Келус вздохнул, убрал телефон в карман и пошёл одеваться. Сегодня ему предстояло узнать то, о чём он предпочёл бы забыть. Но выбора не было.

***

В столовой отеля было тихо. Раннее утро только начинало наполняться звуками — звоном чашек, шорохом газет, тихими голосами сотрудников, которые завтракали перед рабочим днём. Кто-то говорил по телефону, прикрывая трубку ладонью, кто-то листал ленту новостей, хмурясь на ярком свету экрана. За окнами, сквозь огромные стеклянные панорамы, виднелось море — спокойное, молочное, с лёгкой рябью у берега. Солнце уже поднялось, но не припекало — день обещал быть мягким, почти прохладным после вчерашнего пекла. На стекле кое-где ещё остались разводы от утренней влажности, и через них море казалось размытым, как акварель. Келус сидел за столиком у окна, положив подбородок на сложенные руки. Перед ним стояла чашка с остывшим кофе — он не притронулся к ней уже минут двадцать. Коричневая поверхность затянулась тонкой плёнкой, и ложка, забытая в блюдце, отбрасывала длинную тень на скатерть. Второй круассан лежал нетронутым на тарелке, посыпанный сахарной пудрой, которая потихоньку таяла от утренней влажности — сахарная глазурь стала липкой, и крошки прилипли к фарфору. Он смотрел на море, но не видел его. Взгляд был пустым, немигающим, устремлённым в какую-то точку за горизонтом, где не было ни волн, ни чаек, ни света. В голове всё ещё крутились обрывки ночных кошмаров — тени без лиц, чьи-то пальцы, сжимающие чужое горло, и мутный, невидящий взгляд, который он уже начинал узнавать. Келус не мог отогнать эти картинки. Они врезались под веки, как заноза, и даже утренний свет не мог их вытравить. Март сидела напротив. Перед ней — целый поднос: пирожное с заварным кремом, нарезанное пополам, чтобы было удобнее есть; чай в большом стакане с лимоном, где ломтик уже опустился на дно; ещё какой-то десерт, похожий на безе, хрустящий и почти невесомый, который таял на языке раньше, чем успеваешь прожевать. Она ела с аппетитом, но медленно, не спеша, маленькими кусочками, и при этом всё поглядывала на друга. Пирожное — слоёное, с заварным кремом, с тонкой полоской шоколадной глазури на верхушке — таяло во рту, но она почти не чувствовала вкуса. Потому что видела Келуса. Бледного, с тёмными кругами под глазами, с тенью небритости на скулах, с пустым взглядом, устремлённым в никуда. Она уже поняла, что он не выспался. Это было видно по всему: по тому, как он медленно моргает — раз в десять секунд, как будто веки налиты свинцом; как держит ложку, будто не знает, зачем она в руке, и вертит её между пальцами, не поднося ко рту; как не притронулся к круассану, хотя обычно в отеле он съедал два, а иногда и три, если был голоден. Март знала своего друга. Она знала, что если он молчит и не ест — значит, внутри что-то сломалось. Или не сломалось, а застряло. Как заноза, которую не вытащить без пинцета и хорошего света. Та вздохнула. Глубоко, всей грудью, откинувшись на спинку стула, который жалобно скрипнул под её весом. Потом резко выпрямилась, положила ложку — та звякнула о край тарелки, — и посмотрела на Келуса в упор. Твёрдо, почти сердито. Так смотрят на детей, которые не хотят есть суп. — Всё, хватит, Келус, — сказала она. Голос был тихим, но в нём слышалась та самая сталь, которая бывает у людей, которые устали смотреть, как их друзья себя губят. Келус чуть повернул голову. Глаза — мутные, с трудом фокусирующиеся — уставились на неё, и на секунду ей показалось, что он её не узнал. Зрачки расширены, радужка выглядит бледнее обычного. — Что...? — не понял он. Бровь приподнялась на миллиметр — единственное движение, которое показало, что он вообще услышал её слова. — Я понимаю, ты не выспался и грустишь, — продолжила Март, подавшись вперёд. Локти на стол, подбородок на сцепленных пальцах, взгляд снизу вверх — изучающий, тёплый, но требовательный. — Но так губить себя не надо! Она сделала паузу — ровно на секунду, чтобы слова улеглись, пропитались в воздух, стали не просто звуками, а чем-то весомым. Потом улыбнулась. Широко, почти вызывающе. С той особенной гордостью, которая бывает у человека, который только что придумал гениальный план спасения — пусть даже этот план заключался в том, чтобы затащить друга в торговый центр. — Собирайся, мы идём шопиться! Келус моргнул. Два раза. Медленно, как сова, которая только что проснулась и никак не может понять, где находится и почему так светло. — А тут есть магазины такие...? — спросил он. Голос был ровным, но в нём слышалось лёгкое удивление — как будто идея шопинга в этом месте вообще не приходила ему в голову. Он оглянулся на окно, за которым виднелись только сосны и дорожка к морю. — Конечно! — Март развела руками, чуть не опрокинув стакан с чаем — тёмная жидкость плеснулась, коснулась края, но не пролилась. — Как иначе? Тем более тебе в первую очередь надо развеяться! Сидеть в номере и пялиться в потолок — не вариант. Это я тебе как профессионал говорю. У меня диплом по жизненной поддержке друзей. Факультет психологии, заочное отделение, красный диплом. — Да всё хорошо со мной, — Келус провёл ладонью по волосам, взъерошил их. Жест был усталым, почти автоматическим — он делал так каждое утро последние три дня, и каждый раз волосы торчали в разные стороны, напоминая воронье гнездо. — Нет! — Март воскликнула так резко, что пара человек за соседним столиком обернулась. Она фыркнула — сочно, демонстративно, как рассерженный котёнок, который наелся сметаны и теперь не знает, куда девать энергию. — Ты идёшь со мной. И это не обсуждается. Она уже вставала из-за стола, отодвинув стул с таким скрежетом, что Келус поморщился. Закинула на плечо небольшую сумку — кожаную, поношенную, с потёртостями на углах и расшатанной пряжкой, которую она всё никак не могла починить. Взяла телефон, сунула в карман джинсов, ключ от номера, пачку салфеток, губную помаду — всё это бесформенной грудой. Келус смотрел на неё и понимал: спорить бесполезно. Когда Март что-то вбивала себе в голову, остановить её могло только землетрясение. Или пожар. И то вряд ли. Он вздохнул. Встал. Поправил воротник футболки — той самой, вчерашней, которую так и не сменил, и которая пахла морем и немного потом. Накинул лёгкую ветровку — серую, с одним оторванным карманом, потому что он зацепился за ручку двери ещё в прошлом месяце и так и не зашил. — Ладно, — сказал он. — Только недолго. — Увидим, — хитро прищурилась Март и уже шагнула к выходу, не оглядываясь, уверенная, что он пойдёт следом. Они вышли на улицу. Воздух был свежим — не таким, как в городе, а с нотками йода, влажной листвы и нагретой за ночь хвои. Солнце висело низко, почти над горизонтом, но уже припекало — обещало стать жарким днём. Келус зажмурился на секунду, привыкая к свету. Тени под ногами были длинными, размытыми, и они тянулись за ними, как хвосты.

***

Март шагала впереди бодро, уверенно, как человек, который знает, куда идти. Она не смотрела по сторонам, не глазела на море, не вдыхала воздух — она шла, и в каждом шаге её была цель. Келус плёлся следом, засунув руки в карманы ветровки. Пальцы сжимали ключ от номера и монетку, которую он нашёл вчера на пляже — мелочь, но приятная тяжесть. Шли недолго. Торговый центр оказался в десяти минутах ходьбы от отеля — серое, стеклянное здание, похожее на огромный аквариум, поставленный на попа. Фасад был отделан панелями светло-серого металла, на них отражались облака и редкие птицы, и от этого казалось, что здание дышит, меняет цвет каждую секунду. Вход украшали две стеклянные двери с массивными алюминиевыми ручками, и они разъезжались в стороны с тихим шипением, приглашая внутрь. Внутри было прохладно — кондиционеры работали на полную, и после уличной влажности кожа покрылась мурашками. Пахло кофе — свежемолотым, с горчинкой, — новыми вещами — той особенной смесью ткани и полиэтилена, которая бывает только в магазинах, — и чем-то сладким, возможно, из местной кондитерской, где за стеклянной витриной выстроились ряды капкейков и эклеров. Полы из светлого камня блестели под ногами, отражая встроенные потолочные светильники — ровные, белые, почти стерильные. Эскалаторы тихо шуршали, поднимая редких посетителей на верхние этажи, и их металлические ступени мерно уходили вверх, как зубы гигантской расчёски. Март оживилась сразу. Глаза загорелись тем внутренним огнём, который зажигается у неё только в двух случаях: когда она видит еду и когда видит одежду. Походка стала пружинистой, почти танцующей. Она схватила Келуса за рукав ветровки — дёрнула так, что он чуть не споткнулся — и потащила в первый попавшийся магазин. Тот, где на витрине висели яркие летние платья, блузки с воланами, лёгкие брюки пастельных тонов. — Смотри! — она уже крутилась перед зеркалом, прикладывая к себе то одно, то другое. Белое платье с вышивкой — кружевные вставки на плечах, юбка-колокол. Синее в горох — маленькие белые точки на лазурном фоне, как небо в редких облаках. Короткий топ с блёстками, который блестел даже в приглушённом свете магазина. Она прижимала вещи к груди, поворачивалась то одним боком, то другим, и её отражение в зеркале казалось живым, почти мультяшным — такая она была яркая, быстрая, энергичная. Волосы, розовые, как всегда, выбились из хвоста и падали на лицо, она сдувала их, не переставая говорить. — А это? Смотри, какой цвет! Это мне идёт? А вот это — ужас, правда? Или нет? Келус! Келус, ты смотришь? Сам Келус стоял у стены, прислонившись плечом к стеллажу, заваленному джинсами. Смотрел. Платья, топики, шорты, туфли, кроссовки — всё мелькало перед глазами, сливалось в цветное пятно, как акварель, которую размыли водой. Он кивал, когда нужно было кивать. Отвечал: «Да», «Нет», «Нормально», «Примерь». Голос был ровным, но каким-то чужим — как будто он говорил не сам, а кто-то за него, сидел у него в горле и нажимал на кнопки. Март примеряла платье — короткое, голубое, с тонкими бретелями, которые перекрещивались на спине. В примерочной задержалась на несколько минут — слышно было, как она там вертится, шуршит тканью, бормочет что-то себе под нос. Потом вышла, остановилась перед трюмо, поправила волосы — откинула их за спину, оголив плечи. Крутнулась, глядя на себя со всех сторон. Спросила: — Ну как? Фотограф смотрел на её отражение и думал о другом: о своём. Возможно, о кошмаре, возможно, о вчерашнем, возможно, о том, что говорил Авантюрин, возможно, о... — Келус! — голос Март выдернул его из мыслей, как пробку из бутылки. — Ты меня вообще слушаешь? Он вздрогнул, подняв глаза на подругу, но потом отвёл взгляд в сторону... — Да, — солгал он. — Тебе идёт. Март прищурилась, посмотрела на него через плечо в зеркало. Потом вздохнула — так, что плечи опустились. Зашла в примерочную, сняла быстро платье — аккуратно, чтобы не зацепить бретели, — и повесила обратно на вешалку. На лице её мелькнуло разочарование, но она быстро спрятала его за улыбкой.

А когда вернулась, кивнула.

— Ладно, — сказала она уже мягче, почти шёпотом. — Пойдём в мужской отдел. Тебе тоже нужно что-то купить. — У меня есть одежда, — возразил Келус, но без огня, просто для порядка. — Есть, но не та. После этой работы у нас будет мероприятие, забыл? — Март уже шагала к выходу из магазина, не оглядываясь, таща его за собой. Её рука плотно обхватила его запястье — не больно, но так, что не вырваться. — Нужно что-то приличное. Не ходить же в джинсах и футболке, как на пляж. Надо произвести впечатление. Вдруг там будут важные люди? Журналисты? Потенциальные клиенты? Ты же не хочешь выглядеть как бомж? Келус не спорил. Он вообще перестал спорить — сил не было. Они зашли в магазин мужской одежды, который занимал половину второго этажа. Здесь было тихо, почти безлюдно. Стены выкрашены в тёмно-серый цвет, с матовой фактурой, на них висели большие чёрно-белые фотографии — мужчины в костюмах, с идеальными причёсками и отстранёнными взглядами. Свет падал сверху, мягко подсвечивая каждый стеллаж, каждую рубашку, сложенную ровными стопками. Пахло кожей — от ремней и обуви, — и деревом — от вешалок и полок. Продавщица в чёрной униформе — тонкий свитер, прямые брюки, волосы собраны в пучок — вежливо улыбнулась, кивнула, но к ним не подошла. Оставила пространство для изучения. Март ходила между рядами, трогала ткань, прикладывала вещи к Келусу, оценивающе щурилась. Она не торопилась. Проводила пальцами по воротнику белой рубашки, пощупала манжеты, проверила, не торчат ли нитки. — Вот эта рубашка — белая, классика. Хлопок, сто процентов. Чувствуешь, какая мягкая? И вот эти брюки, серые, стрелки. Ткань приятная, не мнётся. Померь. — Она сунула ему в руки целую стопку: белую рубашку, серые брюки, потом добавила светло-голубую, потом тёмно-синюю в тонкую полоску. — И эту тоже примерь, с длинным рукавом. Тут материал интересный, с лёгким блеском. На мероприятии будет смотреться дорого. Келус взял вещи — руки едва удерживали стопку — и ушёл в примерочную. Дверь закрылась за ним с глухим щелчком, и он остался один в маленькой кабинке с высоким зеркалом во всю стену, деревянной скамьёй и крючком для одежды, который был прикручен криво. Разделся медленно, не спеша. Снял футболку — та упала на пол, он не стал её поднимать. Надел белую рубашку — пуговицы слушались плохо, пальцы дрожали мелкой дрожью, которую он не мог унять. Застегнул. Поправил воротник. Брюки — размер подошёл идеально, но ткань была чужой, новой, непривычно скользкой под пальцами.

Зеркало показало чужого человека.

Бледного, с тёмными кругами под глазами, как у боксёра после проигранного боя. С тенью небритости на щеках, которую фотограф не заметил с утра — или не хотел замечать. Он стоял в чужой одежде, прямой, как кол, и не узнавал себя. Воротник рубашки смотрел куда-то в сторону, один рукав был закатан, другой — нет. Всё это казалось ненужным. Мероприятие, новая одежда, шопинг — какой-то другой жизнью, которая не имела к нему отношения. Жизнью, в которой не было вчерашнего дня и этого странного, тянущего чувства вины. — Ну как? — раздалось из-за двери. Голос Март был бодрым, но в нём слышалось нетерпение. — Нормально, — ответил он. — Покажись! Он вышел. Март окинула его взглядом — сначала сверху вниз, потом снизу вверх. Подошла, поправила воротник — её пальцы были холодными, пахли кремом и чем-то сладким. Одёрнула рукав, заставила повернуться, посмотрела на спину. — Хорошо, — сказала она, чуть отступив и склонив голову набок. — Берём. И ещё эту примерь, светло-голубую. Она должна быть ярче. Идёт к твоим глазам. Келус кивнул, скрылся обратно. Потом выходил снова — в светло-голубой, потом в полосатой, потом в тёмно-синей. Март критиковала, хвалила, отвергала, откладывала в «нужно взять» и снова шла к стеллажам, принося всё новые и новые варианты. Иногда она останавливалась, смотрела на него долгим взглядом — и в этом взгляде было не только оценивание одежды, но и что-то ещё. Беспокойство. Желание понять, дошло ли до него, что она пытается сделать. Она примеряла туфли — босоножки на высоком каблуке, которые сразу сделали её выше на голову. Потом белые кроссовки — на толстой подошве, с розовыми вставками, которые почти совпадали с цветом её волос. Потом сандалии с открытым носком и тонкими ремешками, обвивающими щиколотку. Она топала в них по магазину, смотрела на себя со стороны в большие зеркала, развёрнутые под разными углами. Спрашивала мнение. — Слушай, а эти? — она вытянула ногу в туфле с тонким ремешком, поворачивая ступню так и эдак. — Хорошие, — отвечал Келус, не глядя. Он смотрел в пол, на свои кеды, которые давно просили замены. — Ты даже не посмотрел! — Хорошие, — повторил он, глядя куда-то в сторону, но в итоге всё же посмотрел на подругу. Март вздохнула, но не обиделась. Она привыкла к его состоянию. Понимала, что сейчас он не здесь. Где-то далеко, в номере, в который они не вернутся ещё долго — потому что она твёрдо решила: они уйдут отсюда только когда у него хоть немного прояснится взгляд и перестанут дрожать пальцы. Даже если для этого придётся обойти все магазины в этом торговом центре. В другом магазине — чуть дальше, ближе к эскалатору — она нашла шорты. Джинсовые, с потёртостями. Льняные, бежевые, очень мягкие на ощупь. И ярко-розовые — такие, что их было видно издалека. Март приложила их к себе, покрутилась перед зеркалом, подмигнула своему отражению. — Ну как? — спросила она, не скрывая улыбки. Келус поморщился — первый раз за день, и это была почти эмоция. Не улыбка, не злость, а именно лёгкое, едва заметное движение мышц лица, которое говорило: «Это перебор даже для тебя». — Нет, — сказал он. — Согласна, — девушка убрала шорты обратно на вешалку, но без сожаления. — Я просто проверила, живой ли ты ещё. Реакция есть — значит, всё в порядке. Она взяла с соседнего стеллажа платье — длинное, вечернее, цвета бордо. Ткань переливалась на свету — не блестела, а именно переливалась, как вино в тонком бокале. Спина была открыта — глубокий вырез, доходящий почти до поясницы. Март скрылась в примерочной, вышла через пять минут. Замерла перед зеркалом, повернулась, поправила волосы, откинув их на одно плечо. Платье сидело безупречно — как влитое, облегая фигуру и при этом не сковывая движений. — А вот это я беру, — сказала она твёрдо. — Это мой цвет. Ты как думаешь? Мне идёт? — Берём, — ответил Келус. И в этом «берём» впервые за день прозвучало что-то живое. Не энтузиазм, нет, но хотя бы согласие. Признание того, что это платье действительно красивое и Март в нём действительно хороша. Она улыбнулась — не своей обычной широкой улыбкой, а тихой, почти грустной. Подошла к нему, взяла за руку — просто так, на секунду — и отпустила. — Ладно, — сказала она. — Ещё пару магазинов, и пойдём искать обувь. Тебе тоже нужны туфли. Не ходить же на мероприятие в кедах.

Келус не спорил.

Они вышли из этого магазина с двумя пакетами — в одном звенели бутылки с водой, которые они купили на кассе, в другом лежало платье Март и его новые рубашки. Потом зашли в третий магазин — с трикотажем. Потом в четвёртый — с аксессуарами, где Март примеряла солнцезащитные очки и серьги, а Келус безучастно смотрел на стеллажи с ремнями. Время шло. За окнами торгового центра — огромными стеклянными витринами — солнце поднималось всё выше, золотило крыши соседних зданий, пробивалось сквозь жалюзи, оставляя на полу полосатые тени. Людей становилось больше — слышались детские голоса, звон посуды из кафе на втором этаже, обрывки разговоров на разных языках. Март тащила его за собой, как буксир — маленький, но упрямый. Она не смотрела на часы, не спрашивала, не устал ли он, не предлагала вернуться в отель. Она знала: если они вернутся сейчас, Келус ляжет на кровать, уставится в потолок и снова провалится в свои мысли. А ей нужно было, чтобы он просто был здесь. Сейчас. С ней. Впереди был ещё обед — какая-то кафешка на втором этаже, где из открытой двери пахло жареным луком и свежим хлебом. Март уже приметила витрину с пирожными — эклерами, корзиночками, кусочками медовика. Потом ещё несколько магазинов, которые она хотела обойти. Потом, может быть, кино — она говорила что-то про новый фильм, который давно хотела посмотреть. Потом, может быть, ужин. Потом, может быть, набережная. Келус перестал слушать. Он просто шёл, нёс пакеты, смотрел под ноги на светлый кафельный пол, по которому расползались тени прохожих. И знал: они пробудут здесь очень долго. Может быть, до самого вечера. И, может быть, это было не так уж плохо. Потому что в номере его ждала тишина — тяжёлая, липкая, полная неотвеченных вопросов. А здесь была Март. Громкая, назойливая, живая. И она не давала ему утонуть. Они зашли в магазин косметики случайно — Март увидела витрину с подсветкой и свернула, даже не спросив. Келус плёлся следом, нёс пакеты и чувствовал, как усталость пульсирует в висках — глухо, ровно, в такт сердцу. Внутри было светло, стерильно, пахло духами и чем-то сладким — сотнями разных ароматов, смешанных в один приторный коктейль, от которого начинало слегка кружиться голова. Полки ломились от флаконов, тюбиков, коробочек с золотыми буквами, и всё это блестело, переливалось, отражало свет. Консультантки в идеальных блузках стреляли взглядами, но не подходили — видели, что парень с пакетами и девушка с розовыми волосами не их клиент. Март оживилась. Она ходила между стеллажами, трогала, нюхала, крутила в руках. Помады — десятки оттенков, от нежно-розовых до тёмно-вишнёвых, почти чёрных. Она мазала их на тыльную сторону ладони, сравнивала, морщила нос, подносила к свету. — Эта слишком блестит, как будто я блеск для губ нанесла, а эта — слишком матовая, губы как бумага. Смотри, какую я нашла! — она поднесла к его лицу тюбик с помадой цвета спелой вишни. Металлический корпус блеснул. — Идёт? — Идёт, — ответил Келус, даже не повернув головы. — Ты даже не посмотрел! — Идёт, — повторил он. Голос был ровным, как усталая пластинка. Март вздохнула, но не обиделась. Она уже привыкла. Потом были туши — чёрные, коричневые, синие, с разными щёточками: силиконовыми, пушистыми, изогнутыми. Она читала состав на упаковке, щурилась, сравнивала. Потом тени для век — с блёстками и без, в отдельных коробочках и в палитрах. Потом какая-то база под макияж, тональный крем, консилер, хайлайтер — названия, которые Келус слышал впервые и тут же забывал. Он стоял у входа, прислонившись плечом к стеллажу с ватными дисками, и ждал. Просто ждал, глядя в одну точку на блестящем полу. В какой-то момент Март поймала его взгляд в зеркале — трюмо с лампочками по кругу, как в гримёрке, — и улыбнулась. Не своей обычной широкой улыбкой, а тихой, понимающей. Она знала, что он здесь только телом. Мыслями он был где-то далеко — там, где вчера падал в обморок человек с пустыми глазами. — Ладно, — сказала она, закрывая очередной тюбик с щелчком. — Хватит на сегодня. А то у тебя уже глаза стеклянные. Они вышли из магазина. На улице уже смеркалось — солнце клонилось к горизонту, и тени стали длинными, расползлись по асфальту, как чернила. Воздух остывал, но всё ещё пахло раскалённым за день бетоном и морем. Март достала телефон, открыла приложение такси. Её пальцы быстро забегали по экрану. — Я вызову такси, — сказала она, не спрашивая его мнения. — Всё равно ноги не идут... А такси нам поможет доехать. Машина приехала через пять минут — белый седан, чистый, с тёмными стёклами. Водитель, мужчина лет сорока, с равнодушным лицом, даже не обернулся. Март загрузила пакеты в багажник — их было много, и она кряхтела, поднимая их. Келус помог, автоматически, не думая. Забралась на заднее сиденье, похлопала по кожаному сиденью рядом. Келус сел, пристегнулся. Ремень натянулся, врезался в плечо. Они провозились в торговом центре слишком долго. Солнце успело пройти полнеба и теперь висело низко, окрашивая всё в оранжево-розовое, как старая фотография. В машине пахло кожей и дешёвым освежителем — приторно-сладким, ванильным. Водитель молчал, Март листала ленту, иногда хмыкала. Келус смотрел в окно на проплывающие мимо фонари, вывески, деревья. Всё сливалось в одно цветное пятно. — Давай заедем в супермаркет, — сказала Март, когда они отъехали от торгового центра. — Нужно купить продуктов. У меня в номере вообще ничего нет, одни чипсы. А тебе, я смотрю, тоже надо — ты вон какой бледный. Как привидение. Келус кивнул. Ему всё равно. Он даже не спросил, куда они едут.

***

Супермаркет был большим, как ангар. Света было слишком много — люминесцентные лампы под потолком гудели, выбеливая лица. Людей — тоже много, с тележками, с детьми, с пакетами. Март схватила тележку и понеслась по рядам, хватая с полок всё подряд: йогурты, фрукты, бутылку воды, пару упаковок печенья, сыр, хлеб, колбасу, помидоры, зелень. Келус брёл следом, иногда подкладывая в тележку то, что видел впервые в жизни — какой-то соус в странной бутылке с узким горлышком, пачку риса, которую он никогда не готовил, банку оливок. Они купили и то, что надо было Март, и то, что, как ей казалось, надо было ему. Когда вышли из супермаркета, небо уже потемнело. Из голубоватого стало серым, потом синим, потом почти чёрным. Фонари зажглись — жёлтые пятна на асфальте, в которых кружили мелкие мошки. Такси ждало их у входа, и водитель терпеливо смотрел в телефон, листая ленту. Они доехали до отеля быстро — пробок не было, дорога была почти пустой. Машина остановилась у входа, подсвеченная мягким светом фонарей и светом из окон отеля. Келус вышел, потянулся — спина затекла, шея хрустнула. Март уже стояла у багажника, вытаскивая пакеты. Он помог ей. Сумки были тяжёлыми — и продукты, и покупки, и настроение, которое волочилось за ним весь день, как привязанная гиря. Он взял два пакета, она — один. Они пошли к дверям отеля, по широкой лестнице, ступени которой подсвечивались снизу. — Спасибо тебе, Март... — сказал Келус, когда они остановились у стеклянных дверей. Голос его был тихим, почти шёпотом, и в этом шёпоте слышалась усталость и что-то ещё — может быть, благодарность, которую трудно выговорить. — Правда. Он посмотрел на неё — на её розовые волосы, растрепавшиеся за день, на уставшие, но всё ещё горящие глаза, на лёгкую улыбку. Она вытащила его из номера, из его мыслей, из той липкой пустоты, в которую он проваливался. Заставила двигаться, выбирать, говорить, смотреть на вещи, которые он не видел. Даже если он делал это механически, как заведённый. Март лишь хмыкнула — по-своему, по-мартовски, — и деловито сказала: — Не нужно благодарности. Мы же друг друга друзья. Она улыбнулась — коротко, но тепло. И уже повернулась к дверям, перехватывая пакеты поудобнее.

Но Келус не двинулся.

Он увидел его.

Фигура сидела на скамейке у входа — с краю, в тени раскидистого куста самшита, тёмно-зелёного, почти чёрного в сумерках. Чёрные джинсы, пастельная бирюзовая футболка — чуть свободная, не облегающая, как обычно, а летящая, с мягкими складками на груди и плечах. Кроссовки — чёрные, простые, без брендовых нашивок, с белой подошвой, которая слабо светилась в сумерках. Волосы, привычно тёмные, падали на лоб, но не закрывали глаза — они были чуть длиннее обычного, и одна прядь выбивалась, касаясь брови. И на носу — чёрные очки. В тонкой металлической оправе серебристого цвета, с бледно-жёлтыми стёклами, которые в свете фонаря казались почти золотыми. В таких обычно ходят те, кто хочет остаться неузнанным. Или те, у кого болят глаза.

Келус замер.

Пакет в руке стал тяжёлым. Ветер шевельнул его волосы, и он почувствовал, как холодок пробежал по спине — не от ветра, от узнавания.

Дань Хэн.

Он сидел, откинувшись на спинку скамейки, ноги скрещены в щиколотках, руки расслабленно лежат на коленях. Вся его поза говорила о том, что он ждёт уже давно и не торопится. Не листает телефон, не смотрит по сторонам — просто сидит и смотрит на дверь отеля. Или на ступеньки. Или на него. — Дань Хэн, ты чего тут... — Келус сделал шаг вперёд, не веря своим глазам. Пакет в руке качнулся, что-то звякнуло внутри. — Ты же отдыхать должен... Тебе велели отдыхать. А ты тут сидишь, на ветру. На улице уже почти ночь. Он осматривал его, не скрывая удивления. Новый образ — расслабленный, почти домашний, не рабочий. Не тот скованный, напряжённый Дань Хэн, который стоял перед камерой в чёрной майке и брюках. И не тот бледный, почти мёртвый, которого уводили под руки. Этот — живой. Уставший, но живой. В бирюзовом цвете он выглядел моложе, и очки делали его лицо более открытым, менее угловатым. А вот Март очень сильно удивилась. Она даже сначала не узнала его — подумала, какой-то постоялец, молодой человек, который загорает на скамейке в ожидании своей девушки. Но голос, осанка, этот холодный, тяжёлый взгляд, который она уже видела на фотографиях, — нет, это был он. Только без грима, без камер, без напряжения, которое обычно висело над ним как туча. — Дань Хэн?! — тихо воскликнула она, прижав пакет к груди, как щит. — Ого... Ты... ты совсем другой. Сам парень тяжело вздохнул. Не театрально, как Авантюрин, а по-настоящему — будто нёс на плечах что-то тяжёлое и наконец решил положить наземь. Он поднял голову, и его глаза — сквозь стёкла очков, в желтоватом свете фонаря — встретились с глазами Келуса. В них не было ни злости, ни вызова. Только усталость и ещё что-то, чего Келус не мог назвать. — Келус, — сказал он. Голос был ровным, без привычной колючей ноты. Скорее — тихим, почти будничным. — Я бы хотел с тобой поговорить. Март всё поняла очень быстро. Она хитро улыбнулась — той улыбкой, которой улыбаются те, кто любит чужие тайны, но не лезет в них, кто знает, когда нужно исчезнуть. Забрала свои пакеты из рук Келуса — он даже не заметил, как она их перехватила, — кивнула. — Я пойду, — сказала она. — Встретимся за завтраком. Или не встретимся — мало ли. И удалилась. Быстро, бодро, не оглядываясь. Стеклянные двери отеля разъехались, поглотив её розовую макушку и гору пакетов. На секунду в проёме мелькнуло её отражение, а потом двери сомкнулись с тихим шипением. Келус остался стоять на ступеньках. В одной руке он всё ещё держал свой пакет — с продуктами, с той жизнью, которую Март пыталась ему вернуть. Другую руку он сунул в карман ветровки, пальцы нащупали ключ от номера и засохшую песчинку со вчерашнего пляжа. Дань Хэн сидел на скамейке и смотрел на него снизу вверх. В свете фонаря его лицо казалось бледным — но не тем, мёртвенным, а просто уставшим, может быть, немного осунувшимся после вчерашнего. Очки придавали ему вид студента-отличника, который слишком много времени провёл за книгами — или за монитором. Бирюзовая футболка выгорела на плечах, почти до белого, и Келус заметил, что она мягкая, ношёная — не новая. Ветер стих. Море шумело где-то за отелем — ровно, бесконечно, как дышит огромный зверь. Чайки уже спали, и тишина была почти полной, только редкие машины проезжали по дороге, разбрызгивая жёлтый свет фар. — Келус... — повторил Дань Хэн. И сделал паузу — такую длинную, что Келус успел сосчитать до десяти, сбился и начал заново. — Ты завтра свободен? Келус моргнул. Вопрос застал врасплох — он ожидал чего угодно: просьбы отменить съёмку, объяснений, извинений, даже молчания, после которого они разойдутся в разные стороны. Но не этого. Не этого тихого, почти неуверенного вопроса. Дань Хэн опустил взгляд на свои руки, лежащие на коленях. Пальцы были спокойны — не сжаты в кулаки, не дрожали. Он провёл большим пальцем по краю другой ладони — машинально, будто что-то стирая. — Я бы хотел тебе предложить... — он запнулся на секунду, и Келус заметил, как шевельнулись его губы, как он облизал их — сухие, потрескавшиеся, — и продолжил, уже ровнее: — Со мной сходить в одно место. Завтра вечером. Ты согласен?

Келус стоял в шоке.

Ветер снова дёрнул кусты, и листья зашелестели, как заговорщики. Где-то вдалеке хлопнула дверь, и эхо разнеслось по пустой улице. Фонарь над скамейкой моргнул — перепады напряжения, — и тени качнулись. Он смотрел на Дань Хэна — на его бирюзовую футболку, на очки, на тёмные круги под глазами, которые очки не скрывали, а наоборот, делали заметнее. На его руки, спокойные, но нерасслабленные — в них чувствовалось напряжение, как в натянутой струне. На его лицо, повёрнутое к нему, но не прямо, а чуть вбок — будто он не хотел давить, не хотел требовать ответа сразу.

И не знал, что ответить.

Согласиться? Отказаться? Что это вообще значит — «сходить в одно место»? Свидание? Прогулка? Разговор, который нельзя вести в номере? Может быть, это продолжение вчерашнего — объяснение того, что случилось? Или что-то другое, о чём Келус даже не догадывался?

Келус совершенно не знал.

Сердце колотилось где-то в горле, глухо и часто, как испуганная птица. В голове было пусто — ни одной мысли, только белый шум. Пакет в руке стал невыносимо тяжёлым, и он переложил его в другую руку, потом обратно. Дань Хэн ждал. Не торопил. Только смотрел — из-под стёкол очков, из-под тёмных волос, которые упали на лоб, и он не убрал их. И в этом взгляде было что-то, чего Келус не видел раньше. Не холод. Не боль. А что-то другое — может быть, надежда. Или просто усталость от одиночества, которая заставила его выйти из номера, надеть очки, чтобы не узнали, и сесть на скамейку у входа. И ждать. Море шумело. Фонарь моргнул ещё раз. Келус открыл рот, чтобы что-то сказать — и не сказал ничего. Только смотрел.