фотошоп.

В номере было тихо.

Не той тишиной, которая бывает в пустых комнатах — с гулким эхом и звоном в ушах. А той, которая наваливается после долгого дня, когда каждый звук кажется лишним, каждое движение — утомительным, и единственное, чего хочется — это лечь, закрыть глаза и провалиться в небытие. Кондиционер гудел на той же низкой, убаюкивающей ноте, что и прошлой ночью. Его гул был везде — в стенах, в полу, в подушке, в висках. Келус уже перестал его замечать, но стоило замереть — и он снова заполнял всё пространство, ровный, белый, похожий на дыхание спящего великана. Шторы были задёрнуты, но не плотно — между ними оставалась щель шириной в ладонь. В неё пробивался жёлтый свет уличных фонарей, такой же усталый, как и сам Келус. Он ложился на ковёр длинной, размытой полосой, почти как дорожка, ведущая к кровати. На этой полосе танцевали пылинки — тысячи крошечных точек, которые двигались в такт невидимому воздуху. Келус лежал на спине, уставившись в потолок. Руки закинуты за голову, локти торчат в стороны. Одеяло сбилось к ногам, простыня смялась под спиной — он ворочался, но не мог найти удобного положения. Встроенные светильники не горели — он выключил их, как только зашёл. Свет из щели между шторами был единственным, что разгоняло темноту. И тусклое свечение экрана телефона, лежащего на соседней подушке. Чёрный, безликий, с трещиной на защитном стекле — той самой, которая появилась ещё месяц назад. Фотограф всё собирался поменять, но всё было некогда, а потом стало всё равно. Экран то загорался — приходили уведомления от Март, от рабочих чатов, от каких-то рекламных рассылок. Ему сейчас было глубоко плевать, что там и как там. Он думал о другом.

Келус не смотрел даже на сообщения. Он смотрел в потолок.

Белый, с едва заметными разводами, где-то у стены трещинка — тонкая, почти невидимая, но если долго вглядываться, она начинала ветвиться, как река на карте. Вентиляционная решётка прямо над кроватью — серый пластик, четыре полосы, из которых медленно, лениво тянуло прохладой. И встроенные лампы — круглые белые точки, которые днём не замечаешь, а ночью они кажутся глазами какого-то неведомого существа.

В голове крутились обрывки разговора.

«Ты завтра свободен?»

Голос тихий, чуть хрипловатый — то ли от недавней болезни, то ли от того, что он сам боялся услышать свой вопрос.

«Я бы хотел тебе предложить...»

Длинная пауза, в которой Келус успел сосчитать до десяти, сбился и начал заново.

«Со мной сходить в одно место. Завтра вечером.»

И последнее слово, которое упало в вечернюю тишину, как камень в воду:

«Ты согласен?»

Келус закрыл глаза и снова увидел его. Скамейка у входа, тень куста самшита, чёрные джинсы, бирюзовая футболка — выгоревшая на плечах, мягкая, ношёная. Кроссовки — чёрные, с белой подошвой, на песке остались бы отпечатки, но он сидел на асфальте. Волосы, привычно тёмные, падали на лоб, и одна прядь выбивалась, касаясь брови. Очки — тонкая металлическая оправа, и стёкла, которые в свете фонаря блестели слегка. В них он был другим. Не тем Дань Хэном с камеры — напряжённым, колючим, готовым закрыться в любую секунду. И не тем, вчерашним, бледным, почти мёртвым, которого уводили под руки. А просто человеком. Уставшим, живым, с тёмными кругами под глазами, которые очки не скрывали, а наоборот, делали заметнее. Келус согласился. Сказал «да» — тихо, почти шёпотом, боясь, что голос сорвётся. Слово вылетело само собой, без обдумывания, и он даже не понял, зачем его сказал. Дань Хэн кивнул — один раз, медленно. Поднялся со скамейки. Поправил воротник футболки — машинально, не глядя. И ушёл. Не обернулся. Не сказал больше ни слова. Просто ушёл в сторону корпуса, и его фигура растворилась в темноте, оставив после себя только запах моря и почему-то мятного чая. Парень до сих пор не понимал, зачем согласился. Зачем он вообще вышел из номера. Зачем тащился с Март по магазинам, слушал её про помады и туши, кивал, когда надо было кивать, нёс пакеты, смотрел на витрины. Зачем купил новую рубашку — белую, хлопковую, с длинным рукавом, которая лежала сейчас в пакете на стуле, так и не распакованная, смятая, но всё ещё новая. Он потёр лицо ладонями. Кожа была сухой, горячей — будто внутри всё ещё тлел вчерашний жар, не отпуская, не давая остыть. Глаза слипались, веки тяжелели, но сон не шёл. Только тяжесть в теле и пустота в голове. И этот бесконечный гул кондиционера, который, казалось, проникал в самую душу.

Телефон завибрировал.

Не уведомление — вызов. Экран засветился, заливая тумбочку бледным голубоватым светом. На экране высветилось имя: Авантюрин. И фотография — старый снимок, где он сидит в офисе, положив ноги на стол, смотрит с улыбкой. Келус не хотел отвечать. Не хотел говорить. Не хотел объяснять. Голос Авантюрина — это всегда поток слов, который нужно фильтровать, разбирать, отвечать на вопросы, которые не задавали. Это всегда энергия, которой у фотографа сейчас не было. Но палец сам нажал на зелёную кнопку — привычка, которая сильнее усталости. Или просто страх пропустить что-то важное. — Да? — сказал он в пустоту. Голос сел, превратился в хриплый шёпот. — Ну как там? — голос Авантюрина был бодрым, почти наглым, как всегда. — Выживаешь без меня? Отель ещё не разнесли? Дань Хэн не умер? Броня тебя не зарезала во сне? А то я смотрю — тишина, как в склепе. Келус не ответил. Он просто лежал и слушал, как в динамике шуршит что-то — может быть, клавиатура, может быть, очередная папка с бумагами, может быть, он просто перекладывает вещи на столе. Звуки были далёкими, почти нереальными. — Келус? — Авантюрин насторожился. Голос стал тише, вкрадчивее. — Ты там уснул? Мне молчание не нравится. Это на тебя не похоже. — Нет... — ответил тот. Голос был ровным, но каким-то чужим — как будто говорил не он, а кто-то за него, сидел у него в горле и нажимал на кнопки. — Тогда чего молчишь? Рассказывай. Я тут как на иголках. Март мне не пишет, Кастория молчит, а ты… — Дань Хэн звал меня гулять, — сказал Келус, перебивая. Слова вылетели сами собой, без обдумывания. Он даже не понял, зачем сказал. Может быть, чтобы заполнить тишину. Может быть, чтобы самому услышать это со стороны. Убедиться, что это не приснилось.

В динамике повисла тишина.

Такая, какой не бывает у Авантюрина. Обычно он не замолкал ни на секунду — трещал без умолку, перескакивая с темы на тему, не давая вставить слова. А сейчас молчал. Долго. Слишком долго. Келус слышал только его дыхание — ровное, но чуть ускоренное, — и далёкий шум офиса за его спиной. — Куда куда он тебя позвал?! — вдруг взорвался Авантюрин. Голос его стал таким громким, что динамик захрипел, а стекло телефона задрожало. — На свидание?! Келус поморщился. Звук ударил по ушам, отозвался в висках тупой болью. Он зажмурился — и на секунду под веками вспыхнули оранжевые круги, как от яркой вспышки. Потом открыл глаза, уставился в потолок и тяжело вздохнул — так, что плечи опустились, а грудь сжалась. — Это не свидание! — сказал он, и голос его прозвучал недовольно, почти обиженно. — Я сам не знаю, куда пойду. Может, просто поужинаем. Или поговорим. Может, он хочет объяснить, что случилось вчера. Мы же толком не знакомы. — Келус, ало!! — Авантюрин говорил так, будто пытался достучаться до глухого, который упрямо не желает слышать. — Тебя позвал Дань Хэн!! Тип, которому плевать было на всех подряд! Который даже «здравствуй» говорил так, будто делает одолжение! Который ни с кем не общался, никого не замечал, а тут вдруг — Келус. Ты. И ты мне говоришь, что не свидание?! Боже! Боже, Келус! И сам Келус услышал, как на том конце провода что-то шуршит — Авантюрин, кажется, провёл ладонью по лицу. Сначала по лбу, потом по глазам, потом по щекам. Или по столу. Раздался тяжёлый, раздражённый вздох — такой, что микрофон захрипел, а в трубке послышался треск. Фотограф сам не до конца воспринимал ситуацию. Он прокручивал её в голове с разных сторон, как кубик Рубика, который никак не складывался. Да, он согласился пойти. Да, он сказал «да», не думая, не взвешивая, не анализируя. Но он не думал, что это прям… свидание. Слово, которое Авантюрин произнёс с таким пафосом, будто речь шла о запуске ракеты. Обычная посиделка коллег. Коллег, которые почти не знают друг друга. Коллег, один из которых вчера едва не потерял сознание на пляже. Может быть, Дань Хэн хотел всё рассказать — о том, что случилось, о том, что понимает, что переутомился, о том, почему он такой закрытый, почему никого не подпускает. Или попросить прощения за то, что сорвал съёмку, заставил всех нервничать. Или просто… нет, ничего «просто». С Дань Хэном не бывает «просто». Но точно не свидание! Они даже не знали друг друга. Несколько съёмок, пара фраз, один тяжёлый взгляд — этого недостаточно, чтобы звать на свидание. Это недостаточно даже для дружеского ужина. — Авантюрин, — сказал Келус, стараясь, чтобы голос звучал терпеливо, хотя внутри всё кипело, — ну какое к чёрту свидание? Ты сам себя слышишь? Может, он просто хочет поговорить. Выяснить что-то. Я же фотограф его, в конце концов. — Слушай, — тот понизил голос, но в нём появилась та особенная, почти учительская интонация, от которой хотелось спорить, но не было сил, — я похлеще тебя во всём этом разбираюсь! Думаешь, у меня никогда не было свиданий? Было! И очень много! Мне ли не знать, когда парень зовёт девушку или парня, неважно, — куда-то вечером, одетый не в рабочее, а в нормальное? Ты издеваешься? Я всё прекрасно понимаю и уж тем более — в таких та делах! — Это не свидание, — упрямо повторил Келус, но голос его дрогнул. — Это свидание, — отрезал Авантюрин. — И не спорь. Ты просто ничего не понимаешь в людях. И в Дань Хэне в особенности. Ты смотрел на него, когда он говорил? Ты видел его лицо? Он же точно там волновался. Волновался, Келус! Дань Хэн, который на всех плевал, — волновался, что ты откажешь! Я уверен, хоть там и не был. — А ты, значит, понимаешь? — спросил Келус, и в голосе его прозвучала усталая ирония. — Я хотя бы не отрицаю очевидного, — хмыкнул он. — И у меня есть опыт. А у тебя — ни опыта, ни глаз, ни желания видеть. Ты бы лучше спросил, куда он тебя зовёт. И во сколько. И что надеть. Парень хотел возразить, но не нашёл слов. Он смотрел в потолок, на встроенные светильники, которые сейчас не горели. На серые пятна на белой краске — следы от воды, от времени, от чьей-то небрежности. На тихо вращающийся вентилятор кондиционера — его лопасти мелькали в полутьме, как крылья ночной бабочки.

В голове было пусто. И тяжело. И почему-то немного страшно.

Потому что Авантюрин был прав. Он всегда был прав в таких вещах. Даже когда Келус отказывался это признавать. Авантюрин вздохнул — на этот раз уже не раздражённо, а устало, почти примирительно. Как человек, который сдаётся перед очевидным и решает действовать. — Ладно, — сказал он. — Давай так. Завтра я приеду, соберём тебя на тот самый вечер и сделаем из тебя человека в конце концов! Никаких худи и джинсов! Ты меня понял?! Достанем тебе сногсшибательную одежду. И брюки приличные. И обувь. Я привезу. Твой Дань Хэн потеряет дар речи. — Что...? — Келус приподнялся на локте, глядя на телефон, будто мог увидеть лицо Авантюрина. — Ты серьёзно? Ты же не можешь… у тебя работа… Броня тебя убьёт. И он не мой! — Плевать я хотел на работу! — воскликнул Авантюрин. — Думаешь, мне сейчас не всё равно? Главное — чтобы Броня не узнала. А если узнает — пофигу. Дело чести, Келус. Я не могу допустить, чтобы ты пошёл на свидание в растянутой футболке и кедах, в которых ты ходишь на пляж. И с тёмными кругами под глазами. Ты должен выглядеть прекрасно. Меня ничего не остановит. — Это не свидание! — простонал Келус, падая обратно на подушку. Одеяло окончательно сбилось, и он дёрнул его, пытаясь укрыться. — Ага, конечно, — хмыкнул Авантюрин. — Всё, я отключаюсь. Завтра буду в первой половине дня. Жди. И выспись, ради бога. Иначе я не смогу тебя спасать. — Авантюрин...! Но в динамике уже запищало. Короткие гудки. Вызов завершён. Келус с раздражением взял телефон, посмотрел на погасший экран, на своё отражение в чёрном стекле — бледное, растрёпанное, с тёмными кругами под глазами, с недовольным изгибом губ. Закатил глаза — так, что стало видно белки. Потом поставил телефон на зарядку, уронил его на тумбочку, где он глухо стукнулся о дерево. — Господи, — прошептал он в пустоту. — За что мне это? Завтра точно будет весело. Авантюрин приедет, начнёт командовать, вытащит из чемодана какие-то вещи и будет придираться к каждой мелочи. Устроит показ мод в номере. А потом — вечер с Дань Хэном и вопрос, на который Келус до сих пор не знал ответа. Он отложил телефон на тумбочку, поправил подушку, укрылся одеялом — теперь уже по-человечески, — и закрыл глаза. В голове всё ещё крутился голос Авантюрина: «Свидание, свидание, свидание». И лицо Дань Хэна в жёлтом свете фонаря. Его усталые глаза. И этот тихий, почти неслышный «Ты согласен?». Келус не знал, что это было. И боялся узнать. Потому что если Авантюрин прав — а он почти всегда прав, — то это меняло всё. Это превращало обычный вечер во что-то, к чему Келус был не готов. За окном шумело море. Кондиционер гудел, выгоняя из комнаты остатки тепла. И где-то в другом номере, через три стены и два коридора, может быть, сейчас тоже лежал человек, который не мог уснуть. И думал о том же. Келус повернулся на бок, поджал колени к животу и закрыл глаза. Сон пришёл не сразу, но пришёл — тяжёлый, без сновидений, оставив после себя только усталость и смутную тревогу. Завтра будет новый день. И он всё расставит по местам. Хочет того Келус или нет.

***

Сон пришёл не сразу — он подкрался, как тень, которую не замечаешь, пока она не накроет тебя целиком. Келус провалился в него тяжело, без плавного перехода, будто кто-то выбил опору из-под ног. И сразу же оказался в другом месте. В другом времени.

Там было не так, как здесь.

Он сидел за низким столом из тёмного, лакированного дерева. Столешница блестела, отражая пламя свечей в медных подсвечниках — их было три, и все стояли слева, отбрасывая пляшущие тени на шёлковые полотнища. Пахло сандалом и старой бумагой. Тяжёлый, терпкий аромат благовоний смешивался с запахом туши, в которую он время от времени макал кисть. Вокруг — шёлк. Везде. Тяжёлые, переливающиеся полотнища свисали с потолка, драпировали стены, лежали на коленях. Глубокий синий, цвет утреннего неба перед грозой, и золотые нити, вплетённые в ткань, горели в полумраке, как маленькие змеи. Даже рукава его собственной одежды были шёлковыми — мягкими, прохладными, с вышитыми на обшлагах облаками.

Он держал кисть. Рука двигалась сама собой, выводя иероглифы на длинном свитке — бумага была плотной, шершавой, с ворсом. Тушь пахла горько и свежо, как перекипевшая смола. Он писал — не понимая слов, но чувствуя их тяжесть: каждый иероглиф давил на запястье, как камень. Чёрные линии ложились на белое, чёткие, уверенные, хотя внутри росла тревога. Рядом, чуть позади, справа, сидел ещё один человек. Келус не видел его лица — только край рукава, тоже шёлкового, цвета тёмной вишни, и тонкие пальцы, сжимающие край стола. Ногти были длинными, ухоженными, и на одном, безымянном, блестело медное кольцо.

— Он обязательно должен был уехать? — услышал Келус свой собственный голос. Но это был не его голос — не тот, которым он говорил всегда. Чуть ниже, спокойнее, с едва уловимой печалью. И слова приходили сами собой, будто он читал чужую роль, но не мог остановиться.

Голос рядом ответил. Мужской, мягкий, но с твёрдыми нотками человека, который привык говорить так, чтобы его не перебивали. Аккуратный, как иероглифы на свитке.

— Господин, вы же понимаете: это было необходимо. — Пауза. Шелест шёлка — собеседник чуть подвинулся. — С ним отправились остальные служащие люди. Всё будет хорошо. Он вернётся раньше, чем вы ожидаете.

Келус — или не Келус? — опустил кисть. Пальцы дрожали мелкой, противной дрожью, и на свитке в самом конце расплылась чёрная клякса, как остановившееся сердце.

— Надеюсь... — прошептал он. — Я не хочу, чтобы он...

Он не договорил.

Резкий, грубый звук ударил по ушам — и рассыпал сон на тысячи осколков.

Келус открыл глаза.

Потолок был серым. Встроенные светильники не горели. Кондиционер гудел всё так же ровно, и эта механическая монотонность показалась ему вдруг оскорбительной — как будто весь мир продолжал работать, а его выбросили из одного времени в другое, даже не спросив. Он лежал, глядя в никуда, и пытался поймать обрывки сна — но они утекали, как вода сквозь пальцы. Только запах сандала ещё держался в носу. И тяжесть на душе, будто кто-то умер — или должен был умереть, но не умер. Или уехал, и его не вернуть. За дверью кто-то говорил. Нет — не говорил. Спорил. Громко, резко, с металлическими нотками, которые пробивались сквозь дерево, как сквозь вату. Фотограф слышал отдельные слова, но они не складывались в смысл — только раздражали, въедались в голову, как заноза. Он не хотел вставать. Тело было тяжёлым, одеяло прилипло к ногам, и каждый сустав хрустел, когда он попытался пошевелиться. Простыня под спиной промокла от пота — приснившаяся жара или просто душная ночь. Но звук за дверью становился всё громче. Кто-то повысил голос — и в этом голосе послышалось знакомое, до боли родное раздражение. — Авантюрин? — прошептал Келус, не веря себе. В голове было пусто, как в выключенном компьютере. Он сел на кровати. Простыня смялась под ним, как старая карта. Ноги коснулись пола — ламинат был ледяным, и он отдёрнул ступни, потом снова поставил, заставляя себя привыкнуть. Поёжился. Нашарил ногами тапки — мягкие, гостиничные, с каким-то дурацким логотипом на мысках, а потом поплёлся к двери. Хоть и не хотя. Часы на тумбочке показывали 6:47. На экране телефона горело ещё одно уведомление от Март, но Келус даже не взглянул. Какое, чёрт возьми, дело может быть у людей в такую рань? Он подошёл к двери, прижался ухом к холодному дереву. Голоса стали отчётливее. — ...Авантюрин, повторяю тебе ещё раз... — это был Рацио. Твёрдый, спокойный, но с ноткой того самого металла, который появляется, когда терпение заканчивается. — Да плевать я хотел, что ты мне говоришь! — Авантюрин. Горячо, срываясь на хрип. — Я приехал сюда не с тобой отношения выяснять, а к другу. К Келусу. А так-же снял тут номер, представляешь? Поэтому я имею полное право находиться здесь! Ты сам, Рацио, всего этого добился, поэтому не лезь ко мне! Не лезь, понял?

Келус слышал, как стучат его слова — остро, как копья.

— Авантюрин, пожалуйста, давай поговорим спокойно, — голос Рацио стал тише, почти умоляющим. — А если тебя Аглая или Броня увидят? Ты же знаешь, они не оценят. — Нам не о чем говорить, — отрезал Авантюрин, и в этом «не о чем» было столько всего — и старых обид, и свежих ссор, и той особенной усталости, которая бывает у людей, которые слишком долго ходили по кругу. — И это не твоя забота больше. Не твоя. Шаги. Кто-то двинулся к двери. Келус выпрямился, отступил на шаг, провёл рукой по волосам — они торчали во все стороны, как после удара током.

Он открыл дверь.

В коридоре, освещённом тусклым, ещё ночным светом бра, стояли двое. Авантюрин — в белой рубашке с закатанными до локтя рукавами, в чёрных офисных брюках, которые сидели идеально, и начищенных туфлях, блестевших даже в этом полусумраке. Волосы, обычно растрёпанные в творческом беспорядке, сегодня были уложены, но одна прядь уже выбилась и падала на лоб, придавая ему вид человека, который только что бежал. На запястье блеснули часы — дорогие, с металлическим браслетом и синим циферблатом, которых Келус раньше не замечал. Или замечал, но не придавал значения. В правой руке Авантюрин сжимал ручку небольшого чемодана — чёрного, явно дорожного, с серебристыми замками и наклейкой авиакомпании на боку. Рядом с ним, в полушаге, стоял Рацио. Тёмно-синяя рубашка, без пиджака, воротник расстёгнут на две пуговицы. Волосы, обычно идеально зачёсанные, чуть растрепались — видимо, он тоже не спал. Лицо серьёзное, даже мрачное, но в глазах — тревога. Не та, которая бывает у начальников, когда подчинённый нарушает субординацию. А другая, личная. Будто он смотрел на что-то, что терял, и не мог удержать. Он смотрел на Авантюрина так, будто хотел что-то сказать, но не решался. Руки висели вдоль тела, пальцы чуть сжаты. Увидев Келуса, Авантюрин замер на секунду. Потом — улыбнулся. Не своей обычной, дежурной улыбкой, а какой-то другой, почти виноватой. В ней читалось облегчение и что-то ещё — может быть, усталость от долгой дороги, может быть, радость от того, что он наконец здесь. — Келус, — сказал он. — Привет. Прости за шум. Я знаю, рано. И, не дожидаясь ответа, подхватил чемодан, шагнул вперёд, схватил Келуса под локоть — крепко, почти больно, будто боялся, что тот захлопнет дверь. Его пальцы были холодными, и Келус почувствовал этот холод даже через кожу. Он затащил его внутрь номера — рывком, но без жестокости, просто с той поспешностью, которая бывает, когда хочешь закрыться от всего мира. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком. Келус успел заметить за спиной Авантюрина лицо Рацио — растерянное, усталое, и почему-то очень одинокое. Тот даже не двинулся с места. Просто стоял и смотрел на закрытую дверь, как человек, который привык, что его оставляют.

Потом дверь закрылась, и коридор исчез.

— Авантюрин, — начал Келус, но тот уже отпустил его локоть, бросил чемодан у порога — тот стукнулся о стену и замер, — прошёл в комнату и рухнул в кресло. То самое, у окна, в котором Келус ещё не сидел ни разу. Глубокое, обитое тёмно-серой тканью, оно скрипнуло под весом. Авантюрин откинулся на спинку, закрыл глаза на секунду — и снова открыл. Посмотрел на Келуса снизу вверх. — Кофе есть? — спросил он, не здороваясь, не извиняясь, будто это было самое важное. — И рассказывай. Про Дань Хэна. Про свидание. И про то, почему ты выглядишь так, будто тебя переехало такси. — Это не свидание, — автоматически ответил Келус, прикрывая дверь. Он прислонился к ней спиной, чувствуя холод дерева даже. Голова всё ещё была ватной, сон не отпускал. — Ага, — хмыкнул Авантюрин, и в этом «ага» слышалось столько знакомого, что Келус чуть не улыбнулся. — Сейчас я тебе объясню, что это такое. Я в этих делах разбираюсь прекрасно. Он поставил локти на подлокотники, сцепил пальцы и уставился на Келуса с таким видом, будто тот был свидетелем на суде. — Но сначала, — добавил он, — кофе. Серьёзно. Я с утра не пил! А я без кофе — не человек. Ты же знаешь. Келус вздохнул. Утро начиналось не так, как он планировал. Совсем не так. Но он всё равно пошёл на кухню. Потому что Авантюрин был прав в одном: без кофе этот день пережить было невозможно. И стоя у кухонной стойки, он смотрел, как закипает вода в чайнике. Белый пластиковый корпус, внутри — темнеющая жидкость, пузырьки цепляются за дно, поднимаются, лопаются. Каждый пузырёк — маленький взрыв, тихий, почти незаметный, но их сотни, тысячи. Они кипятят воду, они заставляют её дышать. Гул становился громче, и в этом гуле Келусу слышалось что-то успокаивающее — механическое, предсказуемое, не требующее ответа. В отличие от всего остального.

В голове всё ещё крутилась сцена в коридоре.

Рацио и Авантюрин. Их голоса — один напряжённый, почти умоляющий, другой — резкий, рубленый, как топор. И взгляд Рацио в закрытую дверь. Келус видел его всего секунду, но этого хватило, чтобы понять: там что-то большее, чем просто рабочий конфликт. Что-то личное, глубокое, давнее. Взгляд человека, который привык быть сильным, но сейчас позволил себе слабость — и не смог её скрыть.

Ему было интересно.

Это чувство шевельнулось где-то под рёбрами — тихое, почти неслышное. Любопытство. Желание понять, что связывает этих двоих, почему Авантюрин так легко отмахивается от человека, который смотрит на него с такой… с такой болью? Или нет — не болью, а усталостью. Усталостью от того, что всё идёт не так, как хотелось бы. Усталостью от того, что тебя не слышат. Но Келус быстро затолкал это чувство обратно. Не его дело. Не его. Если Авантюрин захочет — расскажет сам. А заставлять этого человека — последнее, что хотел делать Келус. Авантюрин был как колючий ёж: сам подставит брюшко, когда будет готов. А если потянешься — только иголки в пальцы вопьёшься. Может быть, занозисто, больно и потом ещё долго будет чесаться. Чайник щёлкнул, выключаясь. Пар облачком вырвался из носика, осел на стене мелкой росой. Келус провёл пальцем по холодной столешнице, стирая капли — бессмысленное, автоматическое движение. Он достал из шкафчика две белые кружки. Одинаковые, гостиничные, с почти стёршимся логотипом отеля на боку. Поставил их на столешницу — одна чуть ближе к себе, другую отодвинул, на тот случай, если Авантюрин захочет переместиться ближе к свету. Открыл банку с растворимым кофе. Тёмные гранулы пахли привычно — горько, резко, без той благородной глубины, которую обещали рекламные ролики. Но другого не было. В гостиничной кухне вообще мало что было. В первую кружку он насыпал две ложки сахара. Во вторую — ничего. Потом задумался, посмотрел на Авантюрина, который сидел в кресле и листал телефон (или делал вид, что листает). Свет из окна падал на его лицо, выхватывая резкие скулы и тени под глазами — не такие глубокие, как у Келуса, но заметные. Авантюрин не спал эту ночь? Или спал в поезде? Или не спал вообще? Келус вспомнил, что тот никогда не жаловался на горечь. Даже наоборот — хвалил самый крепкий, самый горький кофе, от которого у Келуса сводило скулы, а язык становился шершавым, как наждак. Однажды, в офисе, Авантюрин заварил себе какой-то напиток, напоминающий тёмную смолу, и пил его с видом ценителя. Келус попробовал — и пожалел. А тот только рассмеялся. Он добавил в свою кружку молока — из маленького пакета, который купил вчера в супермаркете. Жидкость была холодной, и она сворачивалась в горячем кофе тонкими белыми нитями, расползалась причудливыми облаками, напоминая карту звёздного неба или потёки на старой стене.

В голову полезло воспоминание. Недавнее, почти свежее, ещё не успевшее выцвести.

Химеко. Неделю назад. Она пришла в его кабинет с термосом и торжественным видом — в руках был заварочный чайник, расписанный вручную. Химеко любила всё эстетичное. «Попробуй, это мой фирменный кофе. Я его сама обжаривала. Зёрна из Эквадора, ручная обжарка, средняя степень. Я три часа стояла у плиты!» Келус, из вежливости, сделал глоток. И чуть не отправился в прадеду. Вкус был… нечеловеческим. Горечь с кислинкой, привкус чего-то копчёного, и послевкусие, которое не выветривалось полчаса, оседая на нёбе как маслянистое пятно. Он закашлялся, заморгал, пытаясь скрыть свою реакцию, но лицо его, наверное, было зелёным. Химико смотрела с надеждой, и он не мог её разочаровать. Сказал: «Интересно». Что означало: «Боже, спаси меня».

И в этот момент открылась дверь.

Вошел Дань Хэн. Молча, без стука, как обычно — он никогда не стучался, просто появлялся на пороге, будто материализовался из воздуха. Увидел Келуса, который сжимал стакан с дымящейся чёрной жидкостью, и его лицо — перекошенное от отвращения. Дань Хэн подошёл быстрым, почти хищным шагом, выхватил стакан из рук, запрокинул голову и выпил всё залпом. Не поморщился. Не кашлянул. Поставил пустой стакан на стол, развернулся и вышел, даже не глянув на Химеко. Тишина в кабинете затянулась на несколько секунд. Та открыла рот, закрыла, снова открыла. Фотограф смотрел на пустой стакан и не верил своим глазам. Он так и не понял, зачем Дань Хэн это сделал. Спасал его от унижения? Хотел попробовать кофе Химеко, но постеснялся попросить? Или просто пришёл, увидел страдания и решил положить им конец самым радикальным способом — выпив отраву? Или Господь Бог услышал его молитвы? Вопрос остался без ответа. Дань Хэн не объяснял своих поступков. Никогда. Он появлялся, делал что-то и исчезал, оставляя после себя только недоумение и чувство, что ты упустил что-то важное. А Химеко потом ходила в шоке два дня. Говорила даже тихо, что Дань Хэн — единственный, кто понял глубину вкуса. Келус не спорил нисколько. Он улыбнулся этому воспоминанию — краешками губ, почти незаметно. Взял кружки, переложил их на маленький поднос, который нашёл в нижнем ящике. Поднос был пластиковым, белым, с царапинами и следами от горячего. Добавил тарелку с печеньем — овсяным, с шоколадной крошкой, тем самым, которое Март выбрала в супермаркете. Печенье хрустело, когда он перекладывал его, и крошки падали на поднос, как мелкие монеты, как первые снежинки, которые тают на ладони.

И тот вернулся в комнату.

Авантюрин сидел в кресле, поджав ноги под себя. Туфли он скинул у порога, и теперь они стояли рядом с чемоданом — аккуратно, одна к другой, носки развёрнуты в сторону выхода. Рубашка немного задралась, открывая полоску живота — бледную, почти прозрачную кожу, — но он не поправлял. Телефон лежал на подлокотнике экраном вниз. Глаза у Авантюрина были закрыты, но он не спал — пальцы левой руки чуть заметно барабанили по колену, отбивая какой-то свой, внутренний ритм. — Ты уснул? — спросил Келус, ставя поднос на журнальный столик. Столик был стеклянным, и поднос звякнул, коснувшись поверхности. — Нет. Думал, — ответил Авантюрин, не открывая глаз. — О тяжком. — О чём? — О том, как я буду делать из тебя человека. — Он всё же открыл глаза, посмотрел на Келуса с ленивым прищуром. — Это тяжкий труд, Келус. Ответственный. Я бы даже сказал — героический. Келус поставил кружку с чёрным кофе ближе к Авантюрину. Сахарницу и молоко — на середину стола, хотя знал, что тот не станет добавлять ни то, ни другое. Печенье положил так, чтобы легко было дотянуться, не вставая с кресла. Авантюрин наконец взял кружку, вдохнул аромат — глубоко, с закрытыми глазами, как дегустатор вин. Сделал глоток — маленький, осторожный, будто пробуя. Кивнул. Сделал ещё один, уже увереннее. — Рассказывай, — сказал он, ставя кружку на стол. — В подробностях. Ничего не пропускай. Время, место, его лицо, твоё лицо, цвет неба, наличие облаков, запахи — всё. Я должен знать всё. Фотограф сел на край кровати. Одеяло под ним смялось, и он машинально поправил его, хотя через секунду оно снова собьётся. Обхватил свою кружку обеими руками — так ему было теплее. Пальцы грелись о горячий фарфор, и это маленькое тепло казалось единственным утешением в этом странном, сбивающем с толку утре. Он начал рассказывать. Про вчерашний вечер, про то, как они с Март вернулись из торгового центра — уставшие, с пакетами, которые оттягивали руки. Про то, как он увидел скамейку, тень куста, и на ней — человека. Сначала не узнал. А потом узнал. Про бирюзовую футболку — выгоревшую на плечах, мягкую, явно старую, которую он, наверное, носил дома. Про очки — в тонкой металлической оправе, которые делали его почти неузнаваемым. Про голос — тихий, почти неслышный, с хрипотцой, будто он долго молчал и теперь каждое слово давалось с трудом. — «Ты завтра свободен?» — повторил Келус, глядя в кружку, на коричневую поверхность, в которой плавали мелкие крошки кофе. — Я думал, у меня сердце остановится. Серьёзно. Я даже не сразу понял, что это он. — А ты что сказал? — Авантюрин смотрел на него в упор, не отводя взгляда. В его глазах не было насмешки — только холодная, профессиональная заинтересованность. — Сказал «да». Не знаю зачем. Просто… вылетело. Само. — Вылетело, — повторил Авантюрин, и в его голосе слышалось ехидство, которое он даже не пытался скрыть. — Вылетело у него. Ага. Прямо так и вылетело. Само собой. — Не начинай, — устало сказал Келус. — Не начинаю. Я просто констатирую факт. Ты сказал «да» человеку, который тебя напугал до смерти, который тебе даже не друг, а так — коллега по несчастью. Ты не знаешь, куда он тебя зовёт, во сколько, зачем. И при этом ты согласился. Знаешь, что это называется? — Что? — Это называется «неконтролируемое влечение». Но ты не готов это обсуждать, поэтому промолчу. Келус вздохнул. Знал, что Авантюрин не промолчит. Он вообще никогда не молчал. Но сейчас у него не было сил спорить. Он рассказал всё. Как Дань Хэн сказал «сходить в одно место» — не назвав куда, как будто это было неважно. Как они не обсудили ни время, ни детали, как Март быстро исчезла, будто только этого и ждала, даже не попрощалась — просто подхватила пакеты и ушла, не оглядываясь. Как он стоял, не зная, что делать, а Дань Хэн смотрел — снизу вверх, из-под очков, с тем странным выражением, которого Келус никогда раньше не видел. Не холод, не боль, а что-то другое. Может быть, надежда. Или отчаяние. — Он ждал, — сказал Келус, допивая кофе. — Он действительно ждал моего ответа. Я видел. Его плечи были напряжены, пальцы сжимали колени. Он боялся, что я откажу. — Ну вот, — Авантюрин развёл руками. — А ты говоришь — не свидание. — Я не говорю, что это свидание. Я говорю, что я не знаю, что это. — Вот и узнаешь сегодня вечером. — Авантюрин откинулся на спинку кресла, положил ногу на ногу. — А пока — план.

Келус поставил пустую кружку на поднос. Печенье он так и не съел.

Авантюрин слушал всё это с предельным вниманием. Ни разу не перебил, не вставил своё «я же говорил». Только кивал иногда — медленно, как будто взвешивал каждое слово, раскладывал по полочкам. Глаза у него были серьёзными, без привычной искры насмешки. В этот момент он был похож на человека, который действительно заботится — не из желания покомандовать, а из той странной, почти болезненной привязанности, которая бывает у старых друзей. Когда Келус закончил, в комнате повисла тишина. За окном уже рассвело — небо из бледно-розового стало голубым, и первые лучи солнца пробились сквозь щель в шторах, рисуя на ковре золотистую полосу. Кондиционер всё гудел. Где-то за стеной зашумел душ — кто-то ещё проснулся. — Что ж, — сказал Авантюрин, и в его голосе появилась та самая деловая, собранная интонация, которая означала, что решение принято и обжалованию не подлежит. — Для начала ты сходишь в душ. Это первое и самое важное. Ты пахнешь вчерашним пляжем, а должен пахнуть свежестью и лёгким парфюмом. У тебя есть парфюм? — Нет, — признался Келус. — Купим. Запишем в список.

Он загнул палец.

— Второе. Потом примерим твою одежду — ту, которую вы купили. Я хочу видеть всё, что есть. Каждую рубашку, каждые брюки. Если что-то не подойдёт — у нас есть время до вечера, можно сбегать в магазин. — Авантюрин, у меня есть нормальные вещи… — У тебя есть худи и джинсы. Это не считается. Дальше.

Второй палец.

— Третье. Я запишу тебя в один салон на стрижку. Там есть мастер, который работает с утра. Я уже посмотрел, они открываются в девять. Я тебя записал на одиннадцать, — он покосился на часы, — да, успеваешь. — Что значит «записал»? Я вообще не просил… — А я уже записал. Не благодари.

Третий палец.

— Четвёртое. Я попрошу Химико сделать тебе лёгкий макияж. Тональный крем, чтобы скрыть круги под глазами, и чуть-чуть подправить брови. Никаких стрелок и красных губ, не бойся. Но вид должен быть свежим, а не как у зомби из дешёвого ужастика. Фотограф как раз отпил остатки кофе — гуща попала на язык, горькая и противная, — и едва не поперхнулся. Жидкость пошла не в то горло, он закашлялся, стуча себя кулаком по груди. Глаза заслезились. Он уставился на Авантюрина с таким выражением, будто тот предложил ему прыгнуть с обрыва в бушующее море. — В каком смысле? — выдавил он, когда смог говорить. Голос был хриплым, с привкусом кофе и паники. — Макияж? Ты серьёзно? — В прямом, — ответил Авантюрин, не моргнув глазом. — Келус, ты должен выглядеть безупречно. Что тут не ясно? Ты идёшь на свидание — пусть даже ты это называешь «посиделками», — а выглядишь как человек, который только что защитил диплом и не спал три ночи подряд. С чёрными кругами до скул и тусклыми глазами. — Но макияж — это… — Это просто косметика. Не бойся, никто не подумает, что ты женщина. Химико знает своё дело. Она сделает так, что ты будешь выглядеть как отдохнувший, здоровый человек, а не как живой труп. Келус провёл ладонью по лицу. Кожа была сухой, горячей, под глазами — припухлости. Он знал, что выглядит плохо. Он и чувствовал себя плохо. Но макияж… Это было что-то за гранью. Слишком. Слишком много для одного утра. — Никаких «но», — поднял указательный палец Авантюрин, останавливая возражения. — Душ. Одежда. Стрижка. Макияж. В таком порядке. Ты не будешь спорить, потому что я приехал ради этого. Я бросил офис, свой ужасный кофе и целый ворох бумаг, чтобы привести тебя в порядок. Ты меня понял? Я не ради удовольствия тащился сюда в такую рань. Келус смотрел на него — на его растрёпанную прядь, падающую на лоб, на тёмные круги под глазами (у него самого они были не лучше), на упрямый изгиб губ — и понимал: спорить бесполезно. Когда Авантюрин включал этот режим — режим «мамочки», как называла это Март, — остановить его могло только чудо. Или землетрясение. Или личное вмешательство Брони, которая вряд ли знала, где он сейчас находится. И, честно говоря, Келус не был уверен, что даже Броня справилась бы. — Ладно, — сдался Келус, опуская кружку на поднос с глухим стуком. — Но макияж… — Лёгкий, — повторил Авантюрин. — Тональный крем, чтобы скрыть круги. И брови поправят. Никаких стрелок, никакой туши. Я обещаю. Химеко не будет рисовать на тебе картину. Это просто… маскировка. Военная хитрость. — Ты говоришь так, будто сам в этом разбираешься, — буркнул Келус, вставая с кровати. — А я и разбираюсь, — Авантюрин подмигнул. — Я вообще во всём разбираюсь. Гений, забыл? Иногда я надеваю маскировку и сам. Ты бы удивился. Келус не стал спрашивать, что это значит. Он уже устал удивляться. — Хорошо, — сказал он. — Я в душ. Ты пока… Не знаю. Отдыхай. — Отдыхать я буду, когда ты будешь выглядеть как человек. — Авантюрин уже открыл телефон и пальцем выводил на экране какие-то надписи — быстрые, уверенные движения. — А сейчас иди. Вода горячая, но не обжигайся. Я договорюсь о стрижке и с Химико свяжусь. Она проснётся — сразу прибежит. С утра она добрая. Келус вздохнул. Подошёл к чемодану, который так и стоял у стены, и достал свежие вещи — те самые, купленные вчера под чутким руководством Март. Белая рубашка, хлопковая, с длинным рукавом. Он вытащил её из пакета — ткань была мягкой, гладкой, приятной на ощупь. Брюки — тёмно-серые, стрелки, сидели идеально в примерочной. Он тогда даже не посмотрел на ценник. Сейчас посмотрел — и присвистнул про себя. Дорого. Но Март сказала: «Бери, это инвестиция». Он взял. Там же лежали и другие вещи — майка, шорты, но они были не нужны. Он выбрал белую рубашку и серые брюки. И новые кроссовки, белые, почти стерильные, которые он купил по совету Март. Они лежали в отдельной коробке, нетронутые. — Долго? — спросил Авантюрин, не отрываясь от телефона. — Нет, — ответил Келус, заходя в ванную и закрывая за собой дверь. Вода была горячей, почти обжигающей. Он стоял под душем, глядя на белый кафель, по которому стекали струйки воды, смешиваясь с пеной геля для душа. Пахло ментолом и чем-то морским — бутылочку он купил вчера же, в магазине у отеля. Пар клубился, запотевали стёкла. Келус смотрел на своё размытое отражение в мокрой плитке и думал о Дань Хэне. О его голосе. О том, как он выхватил тот стакан с кофе Химико — легко, без раздумий, будто спасал тонущего. О его очках в тонкой оправе. О том, как он сидел на скамейке, поджав ноги, и смотрел на дверь отеля. Ждал. Потом — о Рацио. О его лице за закрытой дверью. О том, как Авантюрин резко выдернул руку, не позволяя себя удержать. О том, что было в их голосах — не только злость, но и что-то ещё. Что-то, что делало этот спор не просто ссорой, а продолжением давнего, неоконченного разговора.

Но это не его дело. Не его.

Он выключил воду. Вытерся пушистым белым полотенцем — гостиничным, пахнущим порошком и кондиционером. Надел халат — тот самый, дешёвый, синтетический, — и вышел из ванной, мокрый, с торчащими во все стороны волосами, похожий на встрепанного воробья после ливня. Авантюрин сидел на том же месте, положив ногу на ногу, и смотрел на него с довольным видом человека, который только что провернул гениальную аферу и теперь ждёт аплодисментов. — Записал? — спросил Келус, вытирая волосы вторым полотенцем. — Да. На одиннадцать. — Авантюрин сверился с часами. — Сейчас без пятнадцати восемь. Успеешь высохнуть, одеться и перекусить. — Он кивнул на поднос с печеньем. — Ешь, кстати. Тебе нужны силы. Келус взял печенье, откусил. Сухое, сладкое, с шоколадной крошкой. Оно хрустело на зубах, и крошки падали на халат. — А теперь — одевайся, — скомандовал Авантюрин, указывая на кучу вещей на кровати. — Примерка. Я буду комментировать и критиковать. Это тоже часть плана. Келус вздохнул. Снял халат, повесил его на спинку стула. Надел брюки — они сели идеально, как вчера. Застегнул пуговицу, поправил ремень — старого ремня, который он достал из чемодана. Потом рубашку. Ткань была прохладной, она скользнула по плечам, и Келус застегнул пуговицы — одну за другой, снизу вверх, пока не дошёл до ворота. — Повернись, — сказал Авантюрин.

Келус повернулся.

— Теперь сюда.

Повернулся обратно.

— Убери руки из карманов.

Убрал.

— Выпрями спину.

Выпрямил.

Авантюрин смотрел на него долго, прищурившись, как художник, который оценивает свою картину. Потом кивнул. — Неплохо. Заправить рубашку в брюки — обязательно. И ремень поменять. У тебя есть другой? Этот старый. — Другого нет, — признался Келус. — Купим, — отмахнулся Авантюрин. — Запишем в список. Всё, снимай. Пока не помял. Келус снял рубашку и брюки, аккуратно повесил их на спинку стула. Остался в майке и домашних штанах. Авантюрин одобрительно кивнул. — Прогресс, — сказал он. — К одиннадцати будем в салоне. Я вызвал такси. Твоё дело — быть готовым. Келус посмотрел на него — на его решительное лицо, на уверенность в каждом жесте — и вдруг понял, что, может быть, это и есть то самое. То, ради чего Авантюрин приехал. Не чтобы командовать, а чтобы помочь. По-своему. По-авантюрински. Громко, навязчиво, с криками и приказами, но — искренне. — Спасибо, — сказал Келус тихо.

Авантюрин фыркнул.

— Будешь благодарить, когда увидишь себя в зеркале. А сейчас — ешь печенье, пей кофе и дыши. У тебя есть два часа на то, чтобы стать собой. Или не собой, а лучшей версией.

За окном поднималось солнце.

День только начинался.

***

Они вышли из отеля в половине одиннадцатого. Солнце уже поднялось достаточно высоко, но не припекало — утренняя свежесть ещё держалась в воздухе, обещая к полудню превратиться в привычную летнюю жару. Море за соснами блестело серебряной чешуёй, и редкие чайки кружили над крышами, лениво перекликаясь. — Такси ждёт, — сказал Авантюрин, сверившись с телефоном. Белый седан уже стоял у входа, водитель читал книгу в планшете, не поднимая головы. — Поехали. Время — деньги. Келус шёл следом, засунув руки в карманы джинс. На нём была серая футболка и те самые новые кроссовки, которые успели только появиться на свет и теперь скрипели при каждом шаге. Он чувствовал себя не в своей тарелке. Будто его вели на экзекуцию, а не в салон красоты. — Чего ты такой смурной? — Авантюрин открыл заднюю дверь машины и жестом пригласил садиться. — Это просто стрижка. Не операция на открытом сердце. — Я и не переживаю, — соврал Келус, забираясь внутрь. — Врёшь, — хмыкнул парень, устраиваясь рядом. — Но ладно. Аста — профессионал. Она сделает так, что ты сам себя не узнаешь. — Это меня и пугает... — проворчал фотограф. Машина тронулась. Салон оказался в десяти минутах езды — в небольшом переулке, вымощенном старой брусчаткой, между двухэтажными домиками с черепичными крышами. Вывеска была скромной: белые буквы на матовом стекле — «MY PARIS». Никаких неоновых огней, никаких кричащих плакатов. Только тихий намёк на элегантность. Келус вышел из машины, огляделся. Пахло кофе и магнолиями — где-то за углом цвёл куст, и его тяжёлый сладкий аромат смешивался с утренней прохладой. — Идём, — Авантюрин толкнул стеклянную дверь, и Келус шагнул внутрь.

Свет.

С первого же мгновения его ослепила белизна. Она была везде — в стенах, в мебели, в свете, который лился с потолка, с трековых систем, из длинных подвесных ламп над рабочими местами. Помещение казалось огромным, хотя на самом деле было просто очень грамотно организовано. Пол под ногами напоминал белый мрамор — гладкий, холодный, с тонкими серыми прожилками, которые вились, как реки на старой карте. Стены, выкрашенные в бледный бежево-серый, не давили, а наоборот — расширяли пространство. Справа декоративные панели с геометрическим рельефом добавляли интерьеру объёма, играли со светом и тенями. Потолок был ровным, светлым, без лишних деталей — только точечные светильники, которые создавали иллюзию звёздного неба в солнечный день. Но главным украшением в центре зала висела люстра — причудливое переплетение светящихся элементов, пересекающихся под разными углами. Она напоминала современное искусство, которое хочется разглядывать, но страшно трогать. Свет от неё был тёплым, мягким, и он ложился на всё вокруг ровными золотистыми волнами. Слева, вдоль стены, расположилась рабочая зона. Тёмно-серые парикмахерские кресла с мягкими подлокотниками стояли ровными рядами — два, три, четыре. Кожа на них блестела, пахло свежестью и чем-то дорогим. Перед каждым креслом — большое зеркало арочной формы с мягкой контурной подсветкой, которая делала лица кукольными, почти нереальными. Внизу — белые шкафчики и выдвижные ящики для инструментов, всё закрыто, всё аккуратно. На открытых полках ровными рядами стояли флаконы, баночки, бутылочки с надписями на английском и французском — шампуни, масла, сыворотки, лаки. Рядом — небольшие мойки для мытья волос, с мягкими подголовниками и откидными креслами. Всё было симметрично. Всё было идеально. Даже запахи — смесь дорогой косметики, чистоты и кофе — казались выверенными. Справа, у входа, находилась стойка ресепшен. Белая, с вертикальными декоративными рёбрами и закруглённым углом — она выглядела как кусок мраморного торта. На стойке стояла композиция из сухоцветов — нежные колосья и коробочки, перевязанные льняной нитью. За стойкой, на небольшом диване с металлическими ножками, сидела девушка. Она читала журнал — глянцевый, с блестящей обложкой, — и не поднимала головы. Рядом стоял журнальный столик с тонким металлическим каркасом, на котором лежали ещё несколько таких же журналов и маленькое блюдце с мятными леденцами. На стене за стойкой светилась декоративная надпись — «MY PARIS» нежным, рукописным шрифтом. Она напоминала о том, что красота — это искусство. Или бизнес. Авантюрин уверенно направился к дивану, и Келус пошёл следом, чувствуя, как его новые кроссовки скользят по гладкому полу. — Аста, давно не виделись! — воскликнул Авантюрин, и в этом «воскликнул» было столько тепла и искренности, сколько обычно бывает только у людей, которые когда-то были близки, а потом разошлись, но не разучились радоваться встрече. Девушка подняла голову, отложила журнал — и Келус на мгновение замер. У неё было округлое, мягкое лицо, обрамлённое розовыми волосами. Не теми яркими, кислотными оттенками, которые иногда носят как вызов, а нежным розово-персиковым — как заря, как цветущий персик в саду. Волосы были собраны в высокий боковой хвост, отчего открывалась шея, и часть прядей свободно спадала на плечи. Спереди длинная чёлка прикрывала лоб, и на ней блестел золотистый аксессуар овальной формы — маленькая, но изящная деталь, которая притягивала взгляд. Справа, у виска, была вплетена тонкая косичка — аккуратная, почти невидимая, но она добавляла причёске объёма и жизни. Глаза у неё были необычными — градиент от голубого к фиолетовому, как на закате, когда небо ещё не решило, каким цветом уходить в ночь. В них блестели яркие блики, и казалось, что она смотрит на тебя не снаружи, а откуда-то изнутри, из другого, более сияющего мира. Взгляд был направлен прямо и чуть вниз — словно она оценивала, изучала, но без осуждения, просто с любопытством. Кожа у неё была очень светлой, почти прозрачной, и на ней выделялась дружелюбная, открытая улыбка — та, которая говорит: «Я рада тебя видеть, и всё будет хорошо». Она была одета в лёгкую летнюю блузу песочного цвета — с открытыми плечами и короткими свободными рукавами, по краю которых шли волнистые оборки. Ткань была тонкой, почти невесомой, и она колыхалась при каждом движении. Снизу — светлые джинсы с высокой посадкой, почти белые, идеально сидящие. На шее — тонкий фиолетовый чокер, на котором висел маленький золотистый кулон в форме капли. Без украшений не обошлось. — Авантюрин, рада тебя видеть, — кивнула она спокойно, и голос у неё оказался низким, с лёгкой хрипотцой — как у людей, которые много поют или много говорят по утрам. Она покосилась на Келуса, и в её взгляде промелькнуло узнавание — или просто профессиональная оценка. — Я так понимаю, его надо подстричь? — Именно, — Авантюрин кивнул, и в его голосе появилась та самая деловая нотка, которая означала, что он здесь не в гости, а по делу. — Но не слишком коротко! Просто убрать лишние волосы, придать форму. И чуть-чуть лицо открыть. Он у меня… — Поняла, — перебила Аста, и в этом коротком «поняла» было столько профессионализма, что Келус на секунду почувствовал себя экспонатом. Она встала с дивана — плавно, без лишних движений. Взяла с журнального столика планшет, что-то отметила. Потом подняла голову, улыбнулась и указала на одно из свободных кресел. — Проходите. Вот сюда. Я сейчас. Келус послушно направился к креслу, чувствуя, как подошвы скользят по мраморному полу. Авантюрин остался стоять у ресепшен — сложил руки на груди, прислонился плечом к стойке, принял позу наблюдателя. Келус сел. Кресло оказалось мягким, кожа чуть поскрипывала, подлокотники удобно ложились под локти. В зеркале перед ним отражался он сам — бледный, с тёмными кругами под глазами, с торчащими в разные стороны серыми волосами. Рядом, в отражении, маячил Авантюрин, похожий на строгого режиссёра на съёмочной площадке. — Не волнуйся, — сказала Аста, подходя сбоку. Она уже держала в руках расчёску и ножницы — профессиональные, блестящие, с длинными лезвиями. — Я работаю быстро и аккуратно. — Я и не волнуюсь, — соврал Келус во второй раз за утро. — Врёт, — хмыкнул Авантюрин из-за спины. Аста чуть улыбнулась — краешками губ, не разжимая их. — Потерпи. Это будет не больно. — Она накинула на него пеньюар — белую, почти стерильную накидку, которая зашелестела, коснувшись шеи. — Просто расслабься. И доверься мне. Келус посмотрел в зеркало на свои волосы — отросшие, потерявшие форму, с секущимися концами. Потом перевёл взгляд на Авантюрина, который смотрел на него с довольной улыбкой. — Ты будешь красивым, — сказал Авантюрин. — Как на выпускном. — Я и так красивый, — буркнул парень. — Ага. Особенно с этими кругами под глазами. — Авантюрин подмигнул. — Но мы это исправим. Аста, начинай. Аста взяла расчёску, провела по волосам Келуса — медленно, от корней до кончиков. Волосы зашуршали. Келус зажмурился. «Конец мне», — подумал он. — «Точно конец». За окном салона, в розовом свете утреннего солнца, проплывало облако, похожее на огромную ватную конфету. Где-то на заднем плане заиграла тихая, ненавязчивая музыка — французский шансон, с аккордеоном и шёпотом улиц. Келус сидел в кресле, сжимая подлокотники, и ждал, когда всё это закончится... Он даже чувствовал себя так, будто его выставили на всеобщее обозрение. В зеркале напротив отражался не он — какой-то бледный, встрепанный человек с испуганными глазами и руками, вцепившимися в подлокотники, как в спасательный круг. Аста стояла сзади, и её ножницы уже щёлкали где-то у виска, издавая сухой, металлический звук. — Не дёргайся, — сказала она спокойно, и в этом «не дёргайся» было столько профессионального холода, что Келус замер. Пряди серых волос падали на белый пеньюар — серые, с синеватым отливом. Они лежали на ткани, как выпавшие перья какой-то странной птицы. Келус смотрел на них и думал, что, наверное, это неправильно — терять свои волосы вот так, под ножницами, без права голоса. — Авантюрин говорил, не слишком коротко, — напомнил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я помню, — Аста даже не взглянула на него. Её пальцы двигались быстро и уверенно, будто она делала это тысячу раз — и, наверное, так оно и было. — Расслабься. Я не отрежу лишнего.

Фотограф попытался расслабиться. Не получилось.

Он смотрел в зеркало и видел, как его волосы становятся короче. Как уходит та самая небрежность, к которой он привык и которая, как ему казалось, шла ему. Лицо казалось чужим — без привычной копны волос, падающих на лоб, оно выглядело открытым, почти беззащитным. Келус отвернулся. Авантюрин сидел на диване в зоне ожидания, положив ногу на ногу, и листал какой-то глянцевый журнал. Иногда он что-то печатал в телефоне — быстро, злыми пальцами, и экран мигал уведомлениями. Его лицо было сосредоточенным, но в позе чувствовалась расслабленность человека, который переложил ответственность на чужие плечи. — Поверни голову влево, — скомандовала девушка. Келус повернул. Ножницы защёлкали с другой стороны. — Теперь вправо. Ещё немного. Хорошо. — Долго ещё? — спросил Келус, косясь на своё отражение. — Полчаса, — ответила Аста. — Потом мытьё. Потом сушка. Потом доработка. — Это называется «не слишком коротко»? — Это называется «качественно», — отрезала Аста, и тот замолчал. Он закрыл глаза. Под веками плыли оранжевые круги, и он слышал только щёлканье ножниц, шелест волос, падающих на пеньюар, и далёкую, тихую музыку — шансон с аккордеоном, который навевал мысли о Париже, о дожде, о чужой жизни. Пахло дорогими шампунями и лёгким ароматом ванили — может быть, из кофемашины, стоявшей у стойки. Когда стрижка закончилась, Аста убрала ножницы в специальный чехол и удовлетворённо кивнула. — Идём мыть, — сказала она, и Келус послушно поднялся, сбрасывая с плеч белый пеньюар, который усыпали серые волоски. Мойка оказалась в глубине салона — небольшое кресло, похожее на шезлонг, и раковина с изогнутой шейкой. Келус откинулся, затылок коснулся тёплой керамики, и Аста включила воду. Она была горячей, почти обжигающей, и он снова зажмурился. Пальцы Асты — сильные, уверенные — массировали кожу головы, втирая шампунь. Пахло мятой и эвкалиптом, и этот запах смешивался с паром, поднимающимся от воды. — У тебя хорошие волосы, — заметила Аста. — Плотные, здоровые. Просто без формы. — Я их стригу иногда, — признался Келус. — не часто. — Видно, — усмехнулась она, и это усмешка прозвучала не обидно, а по-дружески. Ополоснули. Нанесли бальзам. Подождали минуту. Снова ополоснули. Потом Аста обернула его голову белым полотенцем и похлопала по плечу. — Готово. Садись назад. Келус сел. Полотенце сняли, и мокрые волосы упали на лоб — теперь они были короче, и он видел мир без привычной завесы. Странное ощущение — будто ему открылось что-то новое, но он пока не понял, что именно. Аста включила фен. Горячий воздух ударил в лицо, заставил снова зажмуриться. Пальцы её перебирали пряди, расчёска отделяла одну от другой, фен сушил, укладывал, придавал форму. Келус сидел неподвижно, как послушная кукла, и думал о том, что сейчас, наверное, так чувствуют себя модели на показах — когда их сушат, укладывают, красят, и они не смеют двинуться, потому что от этого зависит образ. В зеркале медленно проступало новое лицо. С более чёткими скулами, с открытым лбом, с аккуратной линией волос, которая делала его моложе — или старше? Келус не мог разобрать. Он просто смотрел и ждал. Когда Аста выключила фен, в салоне стало тихо. Только музыка лилась из динамиков — теперь что-то джазовое, с саксофоном. — Ну как? — спросила она, вставая сзади и глядя на его отражение поверх плеча. Келус повертел головой. Волосы были уложены небрежно, но с намёком на стиль — чуть взъерошены, но без хаоса. Концы подровняны, чёлка лежит ровно. — Нормально, — сказал он, потому что «нормально» было его дежурным ответом. — Врёт, — снова подал голос Авантюрин с дивана. — Он просто не привык к такому вниманию. — тот отложил журнал, подошёл ближе, осмотрел результат. Кивнул. — Хорошо. Аста, ты как всегда на высоте. — Рада помочь, — улыбнулась она, снимая с Келуса пеньюар. — И совет — не носи больше худи. Тебе идёт открытое лицо.

Келус не нашёлся, что ответить.

***

Они вернулись в отель уже за полдень. Солнце стояло высоко, и воздух стал плотным, почти душным. Море за соснами блестело, чайки куда-то исчезли — наверное, спрятались в тени. Келус нёс в руке пакет с парикмахерскими принадлежностями, которые Аста настоятельно рекомендовала купить — шампунь, бальзам, расчёску. — Ты доволен? — спросил Авантюрин, когда они зашли в номер. — Нормально, — повторил Келус. — Ты похож на человека, а не на бомжа, — отрезал Авантюрин, скидывая туфли у порога. — Это прогресс. В номере было прохладно — кондиционер работал всё утро, и воздух казался стерильным. Келус прошёл к креслу, сел, провёл рукой по волосам — они были мягкими, пушистыми, и пахли мятой. — Теперь одежда, — сказал Авантюрин, открывая чемодан Келуса и вытаскивая белую рубашку и серые брюки. — Доставай. Я посмотрю, что ещё можно добавить. — У меня есть ещё одна рубашка, — сказал Келус, указывая на шкаф. — Доставай обе. Будем выбирать. Он принёс обе — белую, которую купил вчера, и другую, темно-синюю, которую нашёл на дне чемодана. Авантюрин разложил их на кровати, отошёл на пару шагов, прищурился. — Белая. Точно белая. С серыми брюками. Классика, но не скучно. — А галстук? — спросил Келус с лёгкой паникой. — Не надо. Слишком официально. Расстегни верхнюю пуговицу — и всё. Создаст расслабленный образ. — Это не свидание, — напомнил Келус. — Ага, — хмыкнул Авантюрин, развешивая рубашку на плечики. В дверь постучали. Коротко, два раза. Авантюрин открыл — на пороге стояла Химеко. Она была в коротком красном платье с цветочным принтом, в руках — большой несессер чёрного цвета. Волосы, всегда яркие, сегодня казались ещё огненнее на фоне белой стены коридора. — Привет, — сказала она, заходя внутрь. — Мне сказали, нужен макияж? — Лёгкий макияж, — поправил Авантюрин. — Тональный, брови, чуть-чуть припудрить. Чтобы выглядел свежим, а не как клоун. — Я поняла, не волнуйся, — та уже расставляла свои инструменты на столике: баночки, кисточки, тюбики, спонжи. Всё было бежевым, розовым, золотистым — и пахло дорого и чуть сладко. — Садись, Келус. Келус сел. Химеко подошла к нему, взяла за подбородок — аккуратно, но уверенно — и повернула его лицо к свету. — Неплохо, — сказала она. — Авантюрин, ты его причесал? — Аста. — А, Аста. Ну тогда всё в ясно. Она начала работать. Сначала — тональный крем. Химеко нанесла его тонким слоем на тыльную сторону ладони, потом спонжем — лёгкими, быстрыми движениями — распределила по лицу. Келус чувствовал, как кожа становится гладкой, исчезают красные пятна, тёмные круги под глазами — не полностью, но становятся менее заметными. — Ты всегда такой бледный? — спросила Химеко. — Устал, — коротко ответил Келус. — Исправим. Потом — пудра. Тонкая, почти невесомая, она убрала лишний блеск. Химеко работала быстро, но без суеты — как художник, который пишет картину и видит финал уже в первых мазках. Брови она подчеркнула едва заметными штрихами — сделала их чуть темнее, аккуратнее. Глаза — тушь, но только на верхних ресницах, один слой, чтобы взгляд стал выразительнее, но не вызывающе. — Губы, — сказала Химеко, — оставим без цвета. Только бальзам. Келус терпел. Он сидел с закрытыми глазами, чувствовал прикосновения кисточек, запах косметики, дыхание Химеко — ровное, сосредоточенное. Авантюрин что-то делал за спиной — шуршал пакетами, вешал рубашку, выбирал какие-то украшения из своего арсенала. — Всё, — сказала Химеко, отступая на шаг. — Открывай глаза.

Келус открыл.

В зеркале, которое Авантюрин держал перед ним, отражался незнакомец. Тот же человек, но какой-то другой — свежий, отдохнувший, с аккуратной стрижкой и ровной кожей. Тёмные круги исчезли, брови стали чёткими, ресницы — чуть длиннее. — Ничего себе... — выдохнул Келус. — Ничего себе, — передразнил Авантюрин с довольной улыбкой. — Я же говорил. Теперь одевайся. Он подал ему белую рубашку — выглаженную, пахнущую свежестью. Келус надел её. Пуговицы слушались, ткань приятно холодила тело. Авантюрин поправил воротник, одёрнул рукава. — Брюки, — скомандовал он. Келус надел серые брюки. Ремень — новый, который Авантюрин купил в салоне и который блестел металлической пряжкой. Кроссовки — белые, почти стерильные. — Теперь встань ровно. Келус встал. Авантюрин отошёл на несколько шагов, прищурился, скрестил руки на груди. — Прилично, — сказал он. — Пойдёт. Химеко, которая стояла спиной м собирала свои инструменты, улыбнулась: — Удачи тебе, Келус. С Дань Хэном — или с кем там. — Спасибо, — ответил он, чувствуя, что краснеет. Она вышла. Дверь закрылась. Авантюрин подошёл к Келусу, поправил воротник ещё раз, взял с тумбочки флакон духов — лёгкий, с цитрусовым ароматом — и брызнул один раз в воздух. — Пройди сквозь облако, — сказал он. Келус послушно шагнул вперёд. Аромат осел на коже — свежий, невесомый. — Теперь — обувь, — Авантюрин указал на новые кроссовки. — И главное — не забудь телефон, ключи и хорошее настроение. Келус обулся. Посмотрел в зеркало на стене — на себя, на Авантюрина, который стоял сзади и смотрел на него с почти отеческой гордостью. — Ты похож на жениха, — сказал Авантюрин. — Это не свадьба. — А я и не говорю, что свадьба. Просто — красиво. Келус вздохнул. В груди колотилось что-то странное — волнение пополам с растерянностью. — Иди, — сказал Авантюрин. — У тебя есть время до вечера. Можешь погулять, выпить кофе, не думать. А я тут вещи разберу. Парень кивнул. Взял телефон, ключи. Ещё раз посмотрел на себя в зеркало — и не узнал. — Спасибо, — сказал он тихо. — Не за что, — ответил Авантюрин. — А теперь — иди. И не опоздай. Келус вышел в коридор. Дверь за ним закрылась. Он стоял несколько секунд, прислушиваясь к себе — к новым ощущениям, к лёгкому запаху духов, к мягкой ткани рубашки. И пошёл к лифту. Внутри всё ещё дрожало. Но теперь — не от страха. От того, что впереди было что-то, чего он не знал. И это «что-то» почему-то перестало пугать.