归 / Не спеши умирать за меня

Прошлое похоже на потухшие угли. Вроде бы уже нет месту огню, он погас, но, если до них дотронуться, они все еще обжигают. Чу Ваньнин считал себя сильным. Он мог выдержать что угодно: телесные раны и душевные муки. Однако мысль о расставании преследовала его, как змея. Она кусала его, впрыскивая в душу свой яд, и не хотела отпускать. «Когда-нибудь эта боль пройдёт, — думал он. — Угли не могут же гореть вечно?» На их месте останутся воспоминания, и их не стереть, даже если тому, кто их хранит, от этого нелегко. Пусть они будут разными — и горькими, и светлыми, — но только бы в них не было одной лишь печали. Хотя бы капля сладости должна была их окрашивать. Ведь даже у плохо закончившейся истории был свой смысл. И этот смысл бесценен. Даже сталь, закалённая в бурях, знает, что и ей суждено покрыться ржавчиной. В тридцать два года, отмерившей черту не годами, а тишиной отчаяния, он впервые переступил порог кабинета, где ему предстояло собрать осколки собственной души. И тогда его жизнь подчинилась новому, странному ритму: горькие пилюли, похожие на слепленный пепел слов; еженедельные исповеди без отпущения грехов по четвергам; бесконечный диалог с собственным отражением в зеркале памяти. И сквозь всё это — вездесущая, леденящая сырость одиночества, въевшаяся в самые стены его существования. Скрипучая дверь приоткрылась, впуская пациента в освещенную мягким медовым светом пространство. На диване восседала женщина, спокойное выражение лица и какая-та аура мягкости витала вокруг нее. Она жестом поприветствовала гостя и указала на то самое место, что служило алтарем для душевных пыток. Чу медленно сделав десять шагов сел, выпрямил спину по инерции и вздохнул. Женщина, окинув его мягким взглядом спокойно прервала тишину: -Сегодня вы выглядите особенно уставшим. Хотите об этом поговорить? Этот вопрос комом встал в горле. Поговорить…Ваньнин не раз думал над значением этого слова. Где же у этой бездонной чащи есть границы, где ее дно? Когда уже это все закончится? Но все только начиналось. -Боюсь препараты перестали действовать. Врач покачала головой: — Вы ведь понимаете, что дело не в одних таблетках? Самый главный источник боли — и исцеления — сокрыт гораздо глубже. В пластах вашего сердца, в потаённых уголках сознания. Вы отказываетесь принять реальность, и потому рана не может затянуться. Для него весь мир сузился до одной-единственной, навязчивой мысли: чтобы с Мо Жанем всё было хорошо. Чтобы он был жив, здоров и дышал полной грудью. Этой хрупкой уверенности хватило бы ему на всю оставшуюся жизнь, утратившую всякие краски и смыслы. Она была подобна единственной спичке, зажжённой в лютую стужу — крошечное, но дарило такое родное тепло. В отчаянных попытках спастись от всепоглощающего холода была надежда только на нее. Но и это бесследно смыло внезапно нагрянувшей бурей, унесшей с собой последнее тепло и оставив после себя лишь оглушительный гул в ушах и леденящую пустоту, что звенит в такт его собственному сердцу. И как это можно было донести…Он всего лишь хотел домой. К ним в дом. По натуре своей он был нелюдим и закрыт, точно дикий котёнок, что в испуге шмыгает под ближайшую машину или взмывает на вершину дерева, едва заслышит приближающиеся шаги. Но в его жизни появилось исключение — человек, что приходил каждый день с улыбкой, озарённой прекрасными ямочками, и просто садился рядом. Сначала — молча, не нарушая хрупких границ, даря лишь своё присутствие. А потом, терпеливо и нежно, начал подкармливать его изысканными яствами, словно пытаясь приручить строптивого, своевольного кота, чья душа так яростно сторонилась любого чужого прикосновения. Тишину разрезал мягкий, но неумолимый голос женщины. Каждое слово падало в гулкую пустоту комнаты, словно камень в колодец. - Я здесь, чтобы помочь вам смериться с реальностью, — произнесла она, и в голосе ее не было ни фальши, ни утешения, лишь горькая правда. — Это крайне тяжко. И я не обещаю, что эта боль уйдет бесследно. Но подумайте о том человеке...Разве он бы хотел, чтобы вы застыли в своем горе, чтобы ваша жизнь остановилась, не в силах двинуться дальше без него? Ее внимательный взгляд скользил по лицу пациента, выискивая малейшую трещину в его каменном спокойствии. Она читала его, как открытую книгу — по сбившемуся дыханию, по дрожи, что пряталась в кончиках пальцев, по напряжению в плечах. — Расскажите мне, почему вы отказываетесь от помощи? И этот простой вопрос обрушился на Чу Ваньнина с силой подземного толчка. Слова, словно эхо, прокатились по каждому нервному окончанию, сокрушая возведенные им укрепления и унося в пучину давнего воспоминания. Морозный вечер. Колючий воздух обжигал легкие, а он, как на зло, был одет легко и беспечно, зная, что расплатой станет утреннее недомогание. Но в тот вечер он был не один. Рядом — дыхание, превращавшееся в облако пара, и высокая фигура, нарушившая одиночество. — Ты весь дрожишь, давай я отдам тебе куртку, — прозвучал голос, наполненный такой безоружной, щенячьей заботой, что от нее хотелось бежать. — Нет, мне это не нужно, — отрезал Чу, пряча руки в карманы, словно в панцирь. — Почему ты отказываешься от любой помощи и протянутой руки? Вопрос застал врасплох, вонзился в самое сердце. «Потому что я учу себя ответственности, — пронеслось в голове. — То, что я не позаботился о себе, не посчитал нужным взять куртку, — это моя проблема. А я свои проблемы решаю сам». Но выговорить это вслух оказалось невозможным. — Тебя это не касается. Это моя проблема. — Тебе так обязательно всё делить? На твое и мое? — последовал немедленный вопрос, и в низком голосе звучала такая бездонная нежность, преданность и тихая грусть, что она обжигала сильнее мороза. — Да. Если не буду, то так и не научусь ответственности. — Но почему же тогда нельзя положиться на людей? — не сдавался юноша, и в его прекрасных, нахмуренных бровях читалась безмолвная мольба: «Почему тот, кто станет твоей опорой, не могу быть я?.. Я так этого хочу, но ты продолжаешь упрямиться». — Люди меня покидают в конечном итоге. И я остаюсь один. Поэтому нельзя надеяться на других. Людям свойственна двойственность, — тихо прошипел Чу, опуская длинные ресницы, словно шторы, чтобы скрыть бурю в своих глазах. — Неужели все? — вскинул брови парень, шагая в такт с Ваньнином. — К сожалению, да, — последовал спокойный, почти бесстрастный ответ. — Но ты же говорил, что я не похож на тех прохожих, что встречаются тебе на улице. Снег медленно опускался на их головы, словно серебряная фата. Лицо юноши, освещенное тусклым светом фонаря, казалось единственным источником тепла в этом ледяном мире. Улица была пустынна, и лишь двое мужчин, стоящих друг напротив друга, были центром этой безмолвной вселенной. — Да. Я не отказываюсь от своих слов, — ответил Ваньнин, и в его голосе прозвучала привычная нотка надменности, но сейчас она была хрупкой, как лед. — Значит, я не вхожу в твою систему двойственности? — Улыбка парня, хитрая и лукавая, обнажила очаровательные ямочки, способные растопить любую зиму. — Со временем, может быть, и войдешь. Это можно узнать лишь с течением времени и обстоятельств, — уже мягче, рассуждая, произнес Чу Ваньнин и наконец поднял взгляд. И столкнулся с той самой убийственной улыбкой, что выбила землю из-под ног, заставила сердце сделать сальто, перечеркнув все его разумные доводы. — И сколько же ты дашь мне этого времени для проверки? — с озорным, пьянящим от счастья тоном спросил юноша. Чу Ваньнин задумался на мгновение, глядя в эти сияющие глаза, и тихо, почти шепотом, выдохнул свой приговор и свое спасение: — Думаю... что вечность. — Настолько не веришь мне? — прозвучал ответ, но в нем уже не было обиды, а лишь безграничная нежность и обещание, растянутое на всю эту предложенную вечность. И сейчас, в стерильной тишине кабинета, эхо того «вечности» отзывалось в нем жгучим стыдом и невыносимой болью. Та вечность оказалась слишком короткой. Боль, что проросла сквозь прах утраты, оказалась не пламенем, а льдом. Она не жгла — она запечатала. Словно незримая рука вновь захлопнула крышку того самого ящика, что когда-то распахнулся в его душе, выпустив на волю всех демонов страсти и надежды. Щёлкнули засовы, повернулись ключи — и последняя дверь, ведущая к его измождённому сердцу, наглухо закрылась, похоронив за собой эхо былого биения. А потом ушёл он. Тот, кто был солнцем, что раскрашивало мир Чу Ваньина в ультрамарин и пурпур, в цвет вина и сочной зелени трав Ушаня. С его уходом всё поблёкло. Жизнь превратилась в сепию старой фотографии, в бесцветные картинки, лишённые полутонов. Вот он смотрит на закат — и видит лишь градуированную серость. Вот он касается лепестка распустившейся яблони — и ощущает под пальцами ту же шершавую пыль, что и на страницах древних манускриптов. И он продолжает существовать. Дышать. Говорить. Видя свой силуэт, отражённый в глазах других, кажется ему вполне себе живым. Ему могут нравиться тихие вечера и горьковатый вкус чая. Но так ли это на самом деле? Может ли нравиться тень, если ты когда-то знал осязаемый лучик солнца? Может ли быть миром это бесцветное существование, если когда-то оно было Вселенной? Чу Ваньин смотрел на своё отражение в полированной поверхности стола — бледное, строгое, идеальное. И до сих пор не был уверен. Осталось ли в груди что-то, способное чувствовать, или там — лишь искусно выполненная копия когда-то живого сердца, запертая на все замки в сундуке из-под былых красок. Сознание, тягучее и медлительное, как патока, вернулось в кабинет. Помещение тонуло в сонном золоте; свет от лампы, густой и сладкий, как мед, заливал пол, кресло, разливаясь по стенам расплывчатыми янтарными пятнами. В этом удушающе теплом воздухе слова прозвучали тихо и четко, будто трещина на идеально гладкой поверхности. -Я не умею принимать помощь. И не считаю, что достоин ее. Голос Чу Ваньина был ровным, на выдохе, медленным и протяжным, словно он взвешивал каждое слово на незримых весах и находил его слишком легким, ничтожным. Женщина-врач, чьи черты тонули в мягких тенях, лишь покачала головой. Ее движение было не столько отрицанием, сколько признанием давно знакомой, упрямой истины. ­— С умением беда невелика - его можно выработать, — голос ее был спокоен, как шелест страниц. — А вот с чувством собственного достоинства… Здесь все всегда сложнее. Она плавно поднялась с кресла, нарушив статику комнаты, и подошла к окну, за которым клубился вечерний сумрак. -Сегодня я не намерена вас заставлять. Давайте попробуем иначе. Мне бы хотелось, чтобы вы сами решили, чем хотите поделиться. Чтобы у вас не возникало ощущения, будто я, как стервятник, парю над вашей душой, выискивая, что бы еще выпытать. Она повернулась к нему, и ее силуэт вырисовывался на фоне тусклого неба. -Позвольте дать вам задание на неделю. Подойдем к вашему исцелению с другой стороны — со стороны тех приятных мгновений, что, я верю, хранятся где-то в вас. К нашей следующей встрече выберите один такой момент — любой, какой захотите, — и будьте готовы рассказать его мне. Не историю, которую должны рассказывать. А вашу историю. И, пожалуйста, не забывайте спрашивать себя: «Что я чувствовал тогда? Что я испытывал?». Ваши чувства — это не побочный эффект. Это главное, что есть. Она вернулась к столу, и ее перо заскользило по листу бумаги. -Что касается препаратов, которые столь магическим образом перестали на вас действовать… Я выпишу новый рецепт. Но предупреждаю — пропорции, которые я пропишу, следует соблюдать строго. Будьте к себе внимательны. Чу Ваньин кивнул — короткое, почти невесомое движение, в котором было больше смирения, чем согласия. Медленно он поднялся с кресла, где его отпечаток еще хранил тень тепла. Женщина несколькими точными росчерками разукрасила бланк своим врачебным почерком и протянула его ему. Их пальцы едва соприкоснулись, и листок стал холодным, чужим амулетом в его руке. «Благодарю вас», — голос его прозвучал тихо и формально, словно эхо из другого помещения. Он повернулся и вышел, не оглядываясь, оставляя за спиной уютный, залитый медовым светом кабинет, который вдруг показался ему бутафорией. На улице вечер был сырым и пронизывающим. Воздух ощущался мелкой водяной пылью и оседал на плечах ледяной росой. Идти домой совсем не хотелось. Его дом, некогда наполненный заботой и теплом живого существа, снова стал просто помещением. Пространством с четырьмя стенами. Кот из домашнего вновь стал бездомным, вот же ирония. Он просто укатился, как клубок ниток, оставленный без внимания, — туда, где его никто не искал. А миска, некогда сиявшая чистотой, и подстилка, такая мягкая и желанная, на которую он так любил пристраиваться, теперь стояли пустые. Они больше не манили, не хранили тепла. Они были просто предметами, холодными и немыми, как сердце, из которого ушли все краски.