归 / Не спеши умирать за меня

Он перестал видеть сны. Уже давно. Врата Морфея закрыли перед ним двери. Грёзы покинули его, оставив вместо себя безвоздушное пространство бессонницы. Сон стал для него не убежищем, а еще одной пустой комнатой, в которую он боялся сделать шаг. И порой, в кромешной тьме его спальни, сквозь гул в собственных висках, он слышал это. Тихий, настойчивый голос, рождавшийся не снаружи, а из самых потаенных глубин его разума. Он, свернувшись в клубочек и поджав колени, шептал, словно отпевая заупокойную мантру, возможно сводя себя с ума, а возможно помогая отрицать действительность:

«Ты ведь вернешься…? Неужели не вернешься… Скажи, что вернешься. Я жду тебя. Хочу тебя — сильнее, чем нуждаюсь.. А нужен ты мне… до оскомины, до боли, ужасно... Так ты…вернешься? Я буду ждать. Сколько потребуется. Вечность, если надо».

Никакой светильник, никакая лампа не могла ни разогнать эту тьму, ни осветить потухший мир. Они лишь отбрасывали жалкие тени, подчеркивая пустоту, что поселилась в нем — проросла сорняком в его душе, вытеснив все живое. Его мир был мертв, и никакой искусственный свет не мог воскресить то, что угасло навсегда. Говорят, там, за поворотом, за чертой этой беспроглядной ночи, струится свет. Неясный, далёкий, но — свет. Он манит, как забытая мелодия, как обещание утра после самой тёмной и промозглой поры. Но что, если это — мираж? Что, если к тому дню, когда израненными ногами доберешься до того берега, окажется, что все костры уже потушены? Что от великого пиршества остались лишь горстки холодного пепла, потухшие угольки, которые уже не согреют ладони и не ответят на дыхание? И этот страх — не крик, не паника. Он — ледяной ком, вставший поперек горла. Он сжимает, давит, не давая легким сделать вздох. Ведь когда ты однажды потерял всё, сама способность надеяться отмирает, как атрофированный мускул. Ты перестаёшь верить, что сможешь что-то найти. И уж тем более — что будешь достоин это получить, если чудом наткнёшься на это вновь. Страх… Это чувство, что идёт под руку с тем, чью веру отравили, чьё доверие надломила судьба одним точным, безжалостным ударом. Оно шепчет на ухо: «Не беги к свету. Вспомни, чем закончилась твоя последняя погоня за этим». И ты замираешь на месте, смотря в туманную даль, где, возможно, уже никого не осталось, кто ждал бы тебя у огня. Водоворот чёрных мыслей затягивал глубже, смывая границы между сном и явью, между прошедшей ночью и наступающим днём. Чу Ваньин не заметил, как стены комнаты из чёрного бархата стали постепенно наполняться бледным, безрадостным светом. Ночь отступила, но не ушла — она лишь растворилась в серых тенях под потолком. Вслед за рассветом лениво, с неохотой потянулись солнечные лучи, бессильные пробить пелену его отрешённости. Тишину, густую и давящую, словно слой ваты, внезапно разрезали настойчивые вибрации телефона. Звук казался игрушечным, доносящимся из другого измерения. Чу Ваньин медленно, будто его конечности были наполнены свинцом, потянулся к прибору. Движение было лишено энергии, но ослабевшая рука притянула телефон к уху. — Доброе утро, уважаемый Чу... — голос в трубке прозвучал неестественно громко на фоне давящей тишины. Это был Сюэ Чжэнъюн. — Вы же не запамятовали, что сегодня у вас важная лекция? Пауза, тягучая и неловкая, повисла в воздухе. — Конечно, понимаю твоё состояние, — неловко продолжил Сюэ, и его голос дрогнул, став тише, насыщеннее неуверенностью и неподдельной тревогой. — Но, к сожалению, больше у меня нет полномочий тебя прикрывать. Скоро будут важные экзамены... Студенты... студенты очень в тебе нуждаются. Каждое слово Сюэ Чжэнъюна было тщательно взвешено и пропущено через сито беспокойства. Глава школы отчётливо видел, в какой пучине мук барахтается Чу Ваньин, и как тот сражается в одиночку, не подпуская никого. Но больше всего его — и его супругу — пугала та странная, леденящая отстранённость, что воцарилась в учителе. В ней не было ни злобы, ни привычной суровости — она пахла тишиной перед бурей, холодным отчаянием, падающим в бездну. И они оба, Сюэ Чжэнъюн и его жена, тайком сходились в одном страхе, который не решались озвучить: как бы их друг, закованный в броню собственного долга, однажды не счёл её слишком тяжёлой и не загреб себя в могилу. Спокойно прочистив горло Чу Ваньнин провел ладонью по вискам, пытаясь стереть следы бессонной ночи, и присел. Его голос прозвучал тихо, но с остатками воли: — Да, помню. Можете не волноваться. С той стороны трубки Сюэ сдержанно кашлянул. Кратко, лаконично, без лишних слов. В стиле Чу Ваньнина. — Тогда ждем тебя к полудню в лекционном зале. Ключи, как договорились, в моем кабинете. — Глава школы старался, чтобы в его голосе звучали бодрые нотки, крошечная искра поддержки, которую он пытался передать сквозь телефонный звонок. — У меня сегодня дела, так что не стесняйся, заходи и забирай их. Из трубки донесся приглушенный, но узнаваемый голос госпожи Ван. Сюэ, будто ужаленный, тут же затараторил: — Точно, чуть не забыл! Ван и я... мы хотели бы пригласить тебя в гости. — Он сделал крошечную, но тяжелую паузу, чувствуя, как неотвратимо приближается самый трудный разговор. — И... нам нужно обсудить вопрос похорон. Я не хочу быть резким, но... с этим лучше не затягивать. Твое мнение... для нашей семьи так же важно, как и наше. — Я вас понял, — голос его был ровным, почти бесстрастным, но эти простые слова отдавались во всем теле глухой болью, будто кто-то ударил по оголенным костям. Он медленно выдохнул, пытаясь выпустить напряжение, сковывавшее грудь. — Думаю, к концу дня смогу определиться с датой нашей встречи. С той стороны трубки послышался тихий, сдавленный вздох. Глава школы на мгновение прикрыл веки, чувствуя, как тяжесть этого разговора ложится и на его плечи. — Ну что ж... — его голос дрогнул, выдав всю тщательно скрываемую тревогу. — Тогда я желаю тебе хорошей лекции. И... береги себя. Фраза повисла в воздухе — одновременно прощание и мольба. Чу Ваньнин молча положил трубку. Звук отключения прозвучал как щелчок, запирающий его в гробовой тишине. Он плюхнулся на матрас. Пальцы сжались в кулак так, что кости побелели. «Хватит. Хватит сопли разводить, ведешь себя хуже капризного ребенка. Пора за работу», — прошипел внутренний голос, резкий и безжалостный. Но беда, как водится, не ходит в одиночку. Грань, отделяющая Учителя от Человека, оказалась тонкой и зыбкой. С одной стороны — пучина горя, где он тонул в одиночестве, изводя себя упреками. С другой — беспощадная работа, до изнеможения, до потери пульса, до темноты в глазах. Что же лучше в таком случае? Позволить боли поглотить себя без остатка, испить ее или сделать вид, что ее вовсе не существует, замуровав все внутри под слоем ледяного безразличия? Он зажмурился, вглядываясь в туманные очертания ответа, но не находил его. Лишь пустота, звенящая в такт его собственному сердцу. Но так — нельзя. Нельзя позволять боли размывать границы, растворяться в ней словно таблетка аспирина, без остатка. По крайней мере, не сейчас, не в этот миг, когда груз обязанностей зовёт его низким, настойчивым гулом, похожим на звон кандалов. Прятаться в панцирь, съёживаться и ждать, пока ракушка срастётся намертво — удел черепахи. Но не человека. Не его. Он сильный. Он должен справиться. Этот мантроподобный приговор, отлитый из стали и воли, и поднял его безвольное тело. Он понёс его — сначала под ледяные струи ду́ша, что смывали следы беспокойной ночи, что стало уже для него обыденностью, однако даже самые целебные капли воды не могли смыть тяжесть в груди; затем — к гардеробу, где висела не просто одежда, а униформа для выхода в чужой и слишком яркий мир. Механические движения. Рубашка, пиджак — доспехи на раненую душу. Безразличный взгляд скользнул по зеркалу, и в нём на миг мелькнуло не его отражение, а лик призрака, бледная маска потерянной души, натянутая на пустоту. Но он не позволил себе всмотреться. Поворот ключа в замке щёлкнул сухо и окончательно, словно запирая ту часть его, что так и осталась рыдать на полу. Дверь захлопнулась. Он вышел. На дорогу... под низкое, свинцовое небо, которое не сулило ни надежды, ни пути, а лишь бесконечное, безрадостное движение вперёд. Туда, где его ждали чужие голоса, дела и образ того, кем он должен был быть — человека, который справился.

***

Лекция отзвучала, оставив после себя гулкий след в воздухе. Она прошла безупречно — если мерить безупречность хрустальной четкостью формул, бесстрастной логикой доказательств и восхищенным шепотом студентов. Аудитория бурлила, переполненная благодарностью к уважаемому учителю Чу, подарившему им полтора часа концентрированного знания. Ваньнин в это время механически собирал вещи, его движения были отточены и лишены всякой суеты. Кивая в ответ на прощальные поклоны, он мысленно торопил каждого: «Уходите, быстрее, задавайте меньше вопросов, просто оставьте меня одного». Он жаждал лишь одного — запереть дверь этого пустого амфитеатра, ставшего для него ареной в полтора часа. И вот, наконец, лекционный зал опустел. Щелчок выключателя погрузил помещение в густые сумерки. Аудитория, еще недавно звонкая от голосов, замерла в леденящем сне, запертая на ключ. Безжизненно бродя по коридору, Чу уставился в пол, следя за монотонным чередованием своих каблуков. И вдруг — голос. Знакомый, пробивающий толщу его отрешенности. — Учитель… — голос Сюэ Мэна был по природе своей ярким и звучным, но сейчас он сознательно приглушал его, боясь спугнуть хрупкое равновесие, в котором, как ему казалось, пребывал его наставник. Чу медленно поднял взгляд, и взору его предстал не просто студент, а смущенная тень. — А, Сюэ Мэнь. Здравствуй. Неловкость повисла в воздухе плотной завесой. Ваньнин всеми силами души рвался в свое логово, чтобы в тишине и одиночестве вновь предаться скорби. Но сегодня он дал себе слово — быть сильным, вести себя как обычно. — Не мог пройти мимо, не поздоровавшись, — младший Сюэ неловко водил носком ботинка по полу, не зная, как заполнить тягостную паузу. — Я вот направляюсь в библиотеку, экзамены ведь скоро… — он вздохнул с преувеличенной тоской. — Надо как следует подготовиться. — И тут же в его голосе вспыхнули искорки надежды. — Учитель, не хотите составить компанию? У меня как раз есть вопросы по списку литературы… Чу встрепенулся, будто очнувшись от сна. — Прости, я бы рад, но у меня уже есть дела. — Его пальцы нащупали в кармане сложенный листок. Он протянул его Сюэ Мэню. Тот развернул бумагу и увидел безупречный, изящный почерк, выводивший исчерпывающий перечень книг. — Это тебе в помощь. Надеюсь, этого будет достаточно. Сюэ Мэнь расцвел мгновенно. Его улыбка стала до ушей пронизана благодарностью, а поклоны — почтительными и глубокими. Казалось, сама жизнь била в нем ключом, и он был полон безграничной благодарности. Каждый будто бы жил дальше. Но если бы Ваньнин, поглощенный своими мыслями, был чуть более внимателен, он разглядел бы в сияющих глазах студента отблеск знакомой, выстраданной боли. И заметил бы он и те предательские красные уголки глаз, что не сходили от слёз, которые, казалось, только что были у него на глазах.

***

Дверь захлопнулась, отсекая внешний мир, но не смогла отсечь тягостное молчание, поселившееся в этих стенах. Ритуал приготовления ужина был безрадостным и механическим. Его руки двигались неуверенно, навыки были далеки от идеала, но истощенный организм требовал топлива. Мысли неслись с бешеной скоростью, словно вагоны поезда в туннеле, и он чувствовал себя разбитым, опустошённым до самого дна. И вдруг, как удар кинжала в спину, в сознании вспыхнуло воспоминание. Обещание. Данное Сюэ Чжэнъюню и его жене. И ещё одно — психотерапевту. Эти клятвы, данные в моменты слабости, обернулись тяжкими цепями, сковавшими его. И без того упавшее в бездну настроение рухнуло ещё глубже, в какую-то липкую, безысходную мглу. Он повалился на диван, веки сомкнулись сами собой, и его медленно, неумолимо потащило в пучину беспокойного сна… Его сознание провалилось в ад. Звуки. Капли воды. Монотонные, леденящие душу. Сырость, въедавшаяся в кожу и пронизывающая до костей. Неровное, болезненное мигание флуоресцентной лампы, отбрасывающее прыгающие, тени на стены. Люди в белых халатах, чьи лица скалились бесстрастными масками. Что он здесь делает? Зачем он здесь? Женщина в халате, её движения точные и бездушные, обратилась к нему. Она подняла белое покрывало, и её взгляд отражал безмолвным вопросом. — Прошу, скажите, опознаёте ли вы в этом теле человека..? Какое имя..? В ушах зазвенело. Громко, пронзительно, заглушая всё вокруг. Какого человека, чёрт возьми?! Нет. Этого не может быть. Это чья-то жестокая, бесчеловечная шутка. Только что он был в больнице, пытаясь прийти в себя, и вот его уже вырвали оттуда и привезли сюда, в это место скорби и смерти. Тишина была удушающей, густой, как смола. Запах — едкий, химический, с примесью тления и смерти. Смертельный холод проникал в самое нутро, замораживая душу. Голова закружилась, мир поплыл. Чья-то рука опустилась ему на плечо — рука, которая сама предательски дрожала. Рядом послышался тихий, сдавленный плач. Всё вокруг казалось нереальным, до предательски бутафорским, как в дурном спектакле. Скопление людей: полицейские с каменными лицами, детективы с уставшими глазами, медсёстры и врачи — все они смешались в один безликий, пугающий ком. Смотреть на это было тошнотворно. — Мы нашли его в 4:50 в реке, — раздался чей-то голос, безжизненный и официальный. — Машину сначала подожгли, а затем сбросили в воду. Предположительно, его удерживали, связали, но перед этим ввели большую дозу наркотиков и снотворных. Никаких улик, к сожалению, на месте преступления не осталось. Следствие будет продолжено. Этот безжалостный убийца до сих пор на свободе… Голос сделал паузу, и следующая фраза прозвучала как приговор, обращённый лично к нему: — Просим вас быть предельно осторожным. Особенно вам, Чу Ваньнин. Ваши показания — это наша единственная, тоненькая ниточка, чтобы найти это чудовище и покарать его. Что-то разорвалось внутри, остро и безвозвратно. Не метафорически — он физически ощутил, как осколки его сердца впиваются в ребра, каждый обломок — это воспоминание, обещание, обрывок голоса. Ноги, не слушаясь разума, понесли его прочь, подкашиваясь, спотыкаясь о собственную тень. Он бежал, пока в глазах не позеленело, пока легкие не загорелись огнем. Защелкнув замок, он рухнул на колени, и всё, что копилось, вырвалось наружу — горькой, едкой волной. Желчь и горечь, отравляющие душу. Слезы текли ручьями по бледным щекам, смывая остатки самообладания. Длинные ресницы, некогда вызывавшие восхищение, теперь трепетали в истеричном, уродливом танце, отбивающем такт его агонии. И в этот миг полного распада, сквозь тошноту и спазмы, предательски, до физической боли, захотелось лишь одного — ощутить вокруг себя те самые руки. Те крепкие, надежные объятия, что были его крепостью. Руки, что заслоняли его от любых бурь, гасили молнии и приглушали гром, превращая самый свирепый шторм в безопасный шепот за окном. Но шторм бушевал теперь внутри. А руки, способные его усмирить, обратились в прах. Но никто не мог запретить ему не верить в это…