归 / Не спеши умирать за меня

Чу стоял в нескольких метрах от дома главы семьи, неподвижный, как изваяние, высеченное из самого отчаяния. Его руки были так сильно сжаты в кулаки, что ногти впивались в ладони, оставляя на коже красные полумесяцы. Дыхание его было неровным и предательским: то вырывалось сдавленным, порывистым стоном, словно пытаясь выпрыгнуть из стесненной груди, то замирало вовсе, заставляя сердце болезненно сжиматься в ожидании следующего вздоха. В голове, подобно обломкам разбитого корабля, всплывали обрывки последнего разговора с психотерапевтом. Умом он понимал рациональные доводы, пытался осмыслить слова о принятии и необходимости отпустить боль. Но в душе, в самой ее глубине, ничего не менялось. Там по-прежнему лежал тяжелый, неподъемный груз, холодный и инертный, как глыба льда. Он тянул его ко дну, в темные воды оцепенения, и никакие логические доводы не могли растопить эту глыбу. Вечерний сумрак мягко ложился на землю, окрашивая мир в сизо-лиловые тона. Длинные тени от вековых деревьев тянулись к дому, словно тонкие пальцы, пытающиеся ухватиться за его стены. Сам дом был поистине шикарным, воплощением изящества и покоя. Архитектурные линии его были безупречны, а окружающий ландшафт дышал умиротворяющей гармонией. Природа здесь была полна утонченных красок: от нежного золота заката на стенах до глубокой изумрудной зелени ухоженного сада. В воздухе витало спокойствие, пьянящее и всеобъемлющее. Оно разливалось волной по окрестностям, лаская листву и мягко окутывая изгибы дома. Но эта волна умиротворения разбивалась об одинокую фигуру, застывшую в отдалении. Спокойствие не имело власти над этим силуэтом. Оно не могло проникнуть сквозь ледяной панцирь скорби, что окутывал Чу Ваньнина. Он стоял посреди этой всеобщей гармонии как живое воплощение диссонанса — холодная, одинокая статуя, чье горе было настолько громким, что заглушало собой тихий голос прекрасного вечера. Этот вечер был похож на руку безжалостного гравера, что вытачивал на его истерзанной душе новые раны, ставил клеймящие стигматы, которые будут жгучим напоминанием на всю оставшуюся жизнь. В висках стучало, а в голове стоял оглушительный гул — настойчивый, обвиняющий, пронизанный ненавистью к самому себе. Внутренний голос кричал, обвиняя его в предательстве, в той самой роковой грубости, в которой он теперь видел корень всех бед. Он был и обвинителем, и подсудимым в этом безмолвном судилище. Но пути к отступлению больше не существовало. Точка невозврата, та самая, что подкрадывается к человеку неслышно, как тень, настигла его. Теперь же она предстала перед ним во всей своей ужасающей очевидности — словно дикий и свирепый лев, преградивший путь, с огромной, скалящейся пастью, откуда веяло леденящим душу дыханием неотвратимости. Один шаг. Два шага. Каждое движение давалось с неимоверным усилием, будто ноги были закованы в кандалы из тяжелого свинца. Колени предательски подрагивали в такт порывам ветра, который с лёгкой силой наклонял листву и лепестки у дороги, — казалось, сама природа сочувствовала его немой агонии. Наконец, он замер перед порогом дома. Белые, словно выточенные из холодного нефрита, пальцы медленно, почти против воли, поднялись к звонку. Он сделал глубокий вдох, пытаясь вобрать в лёгкие как можно больше воздуха, словно перед нырянием в пучину. Веки сомкнулись, отсекая внешний мир. Внутренний счёт — раз, два, три...и так до десяти — должен был придать ему решимости. И прежде чем страх снова успел опутать его сознание ледяными цепями, палец дрогнул и нажал на кнопку. Дом погрузился в мелодию. Элегантный, приглушённый звон, скорее похожий на музыкальную фразу, чем на простой сигнал, прокатился по комнатам, оповещая домочадцев о прибытии гостя. Для Чу Ваньнина же этот звук прозвучал как приговор, возвещающий о начале самого трудного разговора в его жизни. Но предстоящий разговор висел в воздухе тяжёлым, отравляющим грузом. Для всех собравшихся за этими стенами он был неприятным гонгом, возвещающим суровую действительность, оглушающей сиреной, от которой не спрятаться. И его боль, острая и одинокая, теперь должна была разделиться на четверых — три сердца за этой дверью уже бились в тревожном ритме, предчувствуя ту боль, что он принёс с собой. Дверь приоткрылась, и поток тёплого, ароматного воздуха окутал Чу, но вместо утешения он принёс с собой лишь новую волну страха. Это место, такое уютное и наполненное жизнью, было полной противоположностью всего, что он знал, всего, где он вырос. Оно резонировало с какой-то частью его души, которую он давно похоронил, и от этого становилось только страшнее. Он чувствовал себя здесь чужеродным элементом — небрежным, кричащим мазком, случайно упавшим на безупречное полотно великого мастера. Но хуже всего было осознание, что этот дом — дом Мо Жаня. Каждая деталь, каждый звук, каждый запах безжалостно напоминали о том, где его любимый рос, становился тем самым ослепительным, озорным юношей, чьи ямочки на щеках стали для Ваньнина самой хитросплетённой и прекрасной ловушкой в жизни.

«Учитель, однажды я обязательно приведу вас на ужин к нам домой, — смеясь, говорил Мо Жань, его глаза сияли от счастья. — Я хочу, чтобы они официально признали вас частью нашей семьи. Дядя, конечно, ваш друг, но это другое!»

«Не говори ерунды, — отмахивался тогда Чу, стараясь сохранить строгость, но его сердце предательски билось чаще. — Не надо никаких официальностей».

Он всегда уклонялся от этих радушных приглашений, прячась за маской неприступности. И теперь реальность, жестокая и неумолимая, разбивалась о него, как волна о холодный, одинокий утёс. Он стоял на этом пороге один, без той большой, тёплой ладони, что всегда была готова его поддержать, без того плаща, в который можно было закутаться, прячась от мира. Тошнота подкатила к горлу горьким комом, грозя вырваться наружу. Дверь распахнулась шире, и в проёме показалось лицо хозяйки дома. Её ясный, спокойный взгляд и тёплая, хоть и печальная, улыбка встретили его. — Чу Ваньнин, — произнесла она мягко, и в её голосе не было упрёка, лишь бездонная грусть и понимание. — Проходите, пожалуйста. Вы здесь не чужой. Её жест был приглашающим, а взгляд — настолько добрым, что это почти обжигало. И этот шёпот, полный сострадания, на мгновение заставил его поверить, что, возможно, в этой всепоглощающей тьме всё же есть крошечный лучик света. Тёплый свет гостиной, казалось, физически давил на Чу Ваньнина. Воздух был густым от аромата жасминового чая и сладковатого дыхания домашнего очага — всего того, что он когда-то отвергал, а теперь потерял навсегда. Госпожа Ван мягко провела его в гостиную, где у камина стояли двое мужчин. Сюэ Чжэньюнь, его старый друг, сидел в кресле, его обычно уверенная поза сейчас казалась сломленной. Рядом, прислонившись к мраморному камину, стоял Сюэ Мэн. Его лицо, обычно озарённое беззаботной улыбкой, было бледным и напряжённым. — Ваньнин... — первым нарушил молчание Сюэ Чжэньюнь. Его голос, обычно такой уверенный, дрогнул. — Садись, пожалуйста. Чу медленно опустился на край дивана, его поза была неестественно прямой, будто он боялся расслабиться и развалиться на части. — Благодарю, что приняли меня, — тихо произнёс он, глядя в пустоту перед собой. Госпожа Ван села рядом с мужем, её руки нежно обхватили его ладонь. — Мы... мы очень сожалеем, Ваньнин, — начала она, и её голос был полон неподдельной боли. — Он был... он был как сын для нас. Он наша семья... Сюэ Мэн резко поднял голову, его глаза блестели от слёз, которые он отчаянно пытался сдержать. — Почему? — вырвалось у него, голос сорвался на шёпот. — Почему именно он? Почему... — Мэн-мэн! — мягко, но твёрдо остановила его госпожа Ван. — Нет, мама! — Сюэ Мэн выпрямился, его кулаки сжались. — Я имею право спросить! Он был моим братом! Моим... — голос снова подвёл его, и он замолчал, отвернувшись к камину. Чу Ваньнин медленно поднял взгляд. Его собственное горе словно отступило на второй план перед лицом этой семейной боли. — Я... я не знаю, почему, — тихо сказал он. — Если бы я знал... если бы я мог что-то изменить... Сюэ Чжэньюнь тяжело вздохнул и поднялся с кресла. Он подошёл к Чу и опустил руку на его плечо. Прикосновение было твёрдым, но нежным. — Никто из нас не мог этого предвидеть, Ваньнин. Никто. — Его пальцы слегка сжали напряжённое плечо. — Мы все любили его. Каждый по-своему. Сюэ Мэн обернулся. Слёзы теперь свободно текли по его щекам. — Он так часто говорил о вас, учитель Чу. Говорил, что вы... что вы самый важный человек в его жизни. — Голос юноши дрожал. Чу Ваньнин закрыл глаза. Перед ним встал образ Мо Жаня — весёлого, настойчивого, такого живого. Госпожа Ван тихо встала и подошла к Сюэ Мэну, обняв его за плечи. —Мы все сейчас страдаем. И этот разговор для каждого из нас тяжелое испытание… Она посмотрела на Чу, и в её взгляде была невыразимая печаль. — Он любил вас, Ваньнин. И мы... мы благодарны вам за те счастливые моменты, которые вы ему подарили. Сюэ Чжэньюнь сел рядом с Чу на диван. — Мы должны быть вместе сейчас, — твёрдо сказал он. — Ради него. Он бы этого хотел. Чу Ваньнин медленно кивнул, впервые за весь вечер почувствовав, что ледяная глыба в его груди начала понемногу таять. Это было невыносимо больно, но впервые с той страшной ночи он не был одинок в своей боли. Гостиная погрузилась в гнетущую тишину, нарушаемую лишь потрескиванием поленьев в камине. Сюэ Чжэньюнь провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть с себя усталость и боль. — Разговор не из легких... — его голос прозвучал хрипло. — И даже немного бездушный. Ох уж эти дурацкие формальности... — он с силой сжал подлокотник дивана. — В морге уже не могут держать тело... и так как оно... — он замолкает, губы подрагивают, — ...в изуродованном состоянии... — Сюэ Чжэньюнь тяжело сглотнул, отводя взгляд. — Оно будет кремировано. Это единственный возможный вариант. Тяжелая пауза повисла в воздухе. Сюэ Мэн, стоящий рядом с матерью, сжал кулаки так, что костяшки побелели. Он отчаянно пытался сдержать слезы, предательски подступающие к горлу. Госпожа Ван, находившаяся рядом, молча обняла сына еще крепче, ее пальцы впились в его плечо, будто пытаясь передать ему часть своей силы. Чу Ваньнин почувствовал, как его тело становится ватным, в глазах поплыли темные круги. Он сжал руки в замок на коленях, заставляя себя дышать ровно, и молча кивнул в ответ на слова друга, не в силах вымолвить ни слова. — Насчет гостей... — продолжил Сюэ Чжэньюнь, собрав волю в кулак. — Мы не хотим, чтобы поминки превратились в какое-то дурацкое шоу для прессы и любопытных. Да и хотелось бы поменьше этих... формальностей. — Его голос дрогнул. — И так уже всю душу выпотрошили... Нельзя, чтобы родители хоронили своих детей... Это против естественного порядка вещей. Госпожа Ван, все еще обнимая сына, тихо склонила голову. Ее глаза были полны бездонной печали. — Поэтому... — ее голос прозвучал тихо, но четко, — мы хотели бы собраться семьей. По всем канонам провести ритуал похорон, проститься с ним... без посторонних глаз. — Она перевела взгляд на Чу Ваньнина. — Но, конечно, мы понимаем... многие знали и любили Мо Жаня. Мы не будем препятствовать, если кто-то по своей искренней воле захочет прийти и проститься с ним. Просто... это должно быть от сердца, а не для галочки. Сюэ Мэн наконец поднял голову, его глаза блестели от непролитых слез. — Он... он ненавидел фальшь, — прошептал он. — Все эти церемонии с пустыми лицами... он бы возненавидел это. Чу Ваньнин медленно кивнул, находя в себе силы ответить: — Да... — его голос был тихим и надломленным. — Он всегда был... настоящим. До самого конца. И прощание должно быть... соответствующим. Тяжелая тишина опять повисла в гостиной, нарушаемая лишь трепетным пламенем в камине. Сюэ Чжэньюнь с трудом подобрал слова, его пальцы бессознательно сжимали и разжимали край дивана. — Насчет предполагаемой даты... — его голос прозвучал приглушенно, словно сквозь вату. — Кремация уже назначена на вторник следующей недели. Поэтому ближайшая подходящая дата для церемонии прощания... — он сделал паузу, собираясь с духом, и произнес с усилием: — ...будет в субботу. Воздух в комнате словно застыл. Сюэ Мэн замер, уставившись в пустоту, его пальцы впились еще глубже в кожу ладоней. Госпожа Ван опустила голову, закрыв лицо руками. Казалось, никто из присутствующих не находился в полной реальности — их сознание отказывалось принимать эти чудовищные обстоятельства. Чу Ваньнин почувствовал, как семья с почтительной осторожностью ожидала его согласия, будто спрашивая разрешения. Груз ответственности вновь лег на его плечи, и из горла рвался беззвучный крик. Сжав челюсти и заставив себя успокоиться, он ровно произнес: — Да, суббота... это приемлемый вариант. Кто будет заниматься организацией процессии? Госпожа Ван тихо ответила, не поднимая глаз: — Мы уже нашли помощника из ритуального бюро. Они помогут все организовать согласно традициям. — Она сделала паузу, прежде чем добавить: — Нам еще предстоит выбрать урну и место в колумбарии. Мы хотели бы попросить тебя... если ты не против, пойти посмотреть вместе с нами. Мы запланировали это на понедельник. В сердце Чу заныла знакомая боль вины. Пока он погружался в пучину своего отчаяния, семья уже позаботилась о стольких практических вопросах. Они, забыв о собственной боли, собирали осколки их общей трагедии, пока он беспомощно наблюдал со стороны. "Но разве я любил его меньше, чем они?" — пронеслось в его голове. "Пусть они знали его всю жизнь, а наши пять лет учебы и два года отношений кажутся таким коротким сроком... Но разве чувства можно измерить временем? Я просто... я не знал, как вести себя в этой ситуации." — Конечно, — тихо, но четко ответил Чу, встречаясь взглядом с госпожой Ван. — Я пойду с вами. Сюэ Чжэньюнь кивнул, и в его глазах читалось облегчение. — Спасибо, Ваньнин. Твое мнение... оно важно для нас. И в первую очередь для него. Сюэ Мэн наконец поднял голову, его глаза блестели. — Он бы... он бы хотел, чтобы мы все были вместе в этом, — прошептал он. — Даже сейчас. Особенно сейчас. Тяжелое молчание, густое, как смола, медленно отступало, уступая место осознанию необходимости жить дальше. Каждый в комнате мысленно собирал по крупицам свои разбитые чувства, пытаясь найти опору в этом рухнувшем мире. Госпожа Ван первой нарушила тишину. На её лице появилась мягкая, хоть и пронизанная грустью улыбка. — Наверное, моё предложение сейчас не вовремя, и у всех в горле стоит ком, — её голос прозвучал тихо, но чётко, — но в столовой нас ждёт еда. Предлагаю всем направиться туда и посидеть вместе. Нам всем нужны силы... и немного времени, чтобы прийти в себя. — Она сделала небольшую паузу, переводя взгляд с одного дорогого ей лица на другое. — А после я заварю очень лечебный и успокаивающий чай. Но его нельзя пить на пустой желудок... Сюэ Чжэньюнь, сидевший с поникшей головой, медленно поднял взгляд на жену. В его усталых глазах вспыхнула искра благодарности. — Абсолютно согласен с тобой, Ван, — он произнёс это с такой нежностью, с какой произносил её имя все эти годы. — Это... это думаю, немного разрядит тот неприятный осадок в наших сердцах. — Он тяжело поднялся с дивана. — Я... я пойду спущусь в погреб. Принесу вина... «Белого цветка грушевого дерева». Он произнёс это почти ритуально, глядя на жену, будто ожидая её обычного мягкого упрёка. Госпожа Ван, всегда не одобрявшая крепкие напитки, на этот раз не сделала ни малейшего замечания. Лишь её взгляд, полный бездонной печали и понимания, встретился с его взглядом. Она тихо, но убедительно кивнула, давая своё молчаливое благословение. — Я... я помогу накрыть на стол, — тихо, почти шёпотом, предложил Сюэ Мэн, отходя от камина. Его молодое лицо было бледным, но в глазах читалась решимость быть сильным, быть опорой. Чу Ваньнин, до сих пор чувствовавший себя чужеродным элементом в этой семье, медленно поднял голову. Его взгляд скользнул по лицам этих людей, которые, несмотря на собственную разрывающуюся боль, нашли в себе силы заботиться друг о друге... и о нём. — Позвольте и мне помочь, — его голос прозвучал хрипло, но твёрже, чем прежде. Госпожа Ван снова улыбнулась, и в этот раз в её улыбке было чуть больше тепла. — Конечно, Ваньнин. Пойдёмте. Все вместе. И в этом простом предложении — «все вместе» — заключалась невысказанная надежда. Надежда на то, что, возможно, разделённое горе действительно станет легче, что они смогут пройти через это, поддерживая друг друга, и что даже в самые тёмные ночи есть место для простых человеческих ритуалов — таких как совместная трапеза и чашка тёплого чая, которые помогут им пережить следующий час, следующий день.