归 / Не спеши умирать за меня

Тёплый свет люстры мягко струился на стол, уставленный яствами, окутывая собравшихся аурой уюта и тихой печали. В этой атмосфере домашнего тепла зияла легкая и маленькая пустота, ведь еще пустовал один одинокий стул у стола, который оставался нетронутым весь вечер. На нём, как священный ритуал, лежали безупречно накрытые приборы и чистая тарелка — немое свидетельство незримого присутствия, хранящее место для того, чья улыбка когда-то озаряла эту комнату. Звон ножа о тарелку затих, и госпожа Ван, её голос, обычно такой уверенный, теперь звучал робко и пронзительно, нарушила молчание. — Дорогой, а помнишь, как наши мальчишки нашкодили в наше отсутствие? — начала она, и в её глазах заплясали отблески давней истории. — Устроили такие беззаботные игры, что едва не перевернули весь дом вверх дном. И мой любимый фарфоровый сервиз… тот самый, с синими пионами… Сюэ Мэн, сидевший напротив, покраснел, как маков цвет. Словно тень былого озорства, давно забытая, догнала его здесь, за этим взрослым столом. Он помнил всё с поразительной ясностью, будто это случилось вчера, и ему стало неловко от того, что его детские проделки оживают в компании учителя. Сюэ Чжэнъюнь, отпив глоток грушевого вина, откинулся на спинку стула. Взгляд его ушёл вглубь воспоминаний, а на губах дрогнула едва заметная, горько-сладкая усмешка. — Точно, — кивнул он. — Помню, как у тебя дёргался глаз от увиденного хаоса. Но голос твой, несмотря на всё, был медово-нежным, хоть и с ноткой строгости, когда ты их отчитывала. И как ловко ты заставила их всё прибрать. Они потом неделю, как шёлковые, ходили, боялись даже дышать неправильно… — Мы тогда испытывали такую вину и стыд! — не выдержав, встрял Сюэ Мэн, его слова полились торопливым потоком. — И Мо Жань… он тут же пошёл подрабатывать в ту самую лапшичную к старушке Ли. Всего за неделю он каким-то чудом раздобыл денег и купил новый сервиз. Помню, как взял меня с собой выбирать, и я тогда дивился — откуда у него взялась такая сумма за такой короткий срок? Госпожа Ван грустно покачала головой, и на её печальном лице, словно первый луч после дождя, проступила улыбка. — Вы принесли мне тот сервиз… — прошептала она. — Я так удивилась тогда. А увидев его… он был столь изящным, таким прекрасным, что я потеряла дар речи. Старинный, с резными драконами… ещё прекраснее того, что вы разбили. Он с тех пор стал моим самым любимым. Я и сейчас его бережно храню. Ваньнин слушал, и в его окаменевшем сердце что-то дрогнуло. Каждое слово, каждый штрих из прошлого Мо Жаня были для него как прикосновение к святыне — болезненное и целительное одновременно. В его собственной памяти этот год выжег всё дотла, оставив лишь пепел боли и ужаса, которые громоздились один на другой, ломая его. Эти воспоминания будто вытеснили все светлые мгновения, связанные с Мо Жанем. Он жаждал услышать больше — больше историй о том, каким он был, маленьким и беззаботным, но боялся в этом признаться даже самому себе. Потому он лишь молча внимал каждому слову, впитывая их, как иссохшая земля — дождь. А семья Сюэ, в свою очередь, нуждалась в этом. Для них эти воспоминания были противоядием — единственным снадобьем, способным хоть на миг ослабить тоску, сжимавшую грудь стальной хваткой. — А я помню, — продолжил Сюэ Чжэнъюнь, снова окунаясь в прошлое, — как ты возмущалась, когда я впервые взял их с собой учиться стрельбе и боевым искусствам. Ты так волновалась, что у тебя мигрени начались. А мы в это время беззаботно проводили дни на природе и в тире. Мо Жань был невероятно силён для своего возраста, всего четырнадцати лет, а этот малыш, — он кивнул на сына, — совсем ещё ребенок, но от него не отлипал. Сюэ Мэн снова покраснел, но на этот раз уже с достоинством. — Просто мне тоже было интересно научиться! — Да, а потом вы оба не слезали с моих грядок! — с ноткой деланного упрёка, но с неизменной нежностью в голосе, добавила госпожа Ван. — С этими своими деревянными мечами дрались, будто два самурая, вытаптывая все мои цветы и рассаду. — А потом ты заставила нас самих же всё это и сажать! — с демонстративной обидой, за которой скрывалась тёплая ностальгия, воскликнул Сюэ Мэн. — Я до сих пор в кошмарах вижу, как мы ползали по грядкам, сажая лук… под палящим солнцем, три часа подряд! И ещё косили газон… — Но даже в моменты вашего, грубо говоря, наказания, вы никогда не унывали, — улыбнулась госпожа Ван. — Вечно в саду стоял ваш хохот. — Это всё брат! — сразу же отозвался Сюэ Мэн. — Это он меня всё время смешил! И тут случилось нечто. Тихий, едва слышный смешок сорвался с губ Чу Ваньнина. Он не сдержал его, представив себе эту картину — солнечный сад, двух взъерошенных мальчишек и неунывающего Мо Жаня, который даже в наказании умудрялся находить радость. Это было так на него похоже. Он словно никогда не унывал, всегда носил свою улыбку, как щит, даже когда его ругали. В комнате на мгновение воцарилась лёгкая, изумлённая тишина. Все присутствующие невольно перевели взгляд на Ваньнина. Их глазам предстало невероятное зрелище: Чу… усмехнулся. Уголки его губ дрогнули, сглаживая привычную строгость. Он улыбнулся. Никто из них не видел этого прежде. И в этом молчаливом, тёплом удивлении семья Сюэ поняла что-то важное. Без лишних слов они снова погрузились в воспоминания, делясь ими уже не только как противоядием от собственной боли, но и как бальзамом для сердца того, кто, казалось, навсегда забыл, как улыбаться. Они рассказывали дальше, снова и снова воскрешая в словах образ беззаботного мальчишки с озорными ямочками, чьё присутствие в комнате стало почти осязаемым.