Питомец

Кёниг ещё в детстве понял, что люди — это самые злобные и жестокие создания на земле. Даже маленькие. Даже невинные. Они с удовольствием травили себе подобных, вешали ярлыки и унижали тех, кто отличался. Он не вышел тем, что их с Эммой отец был конченой пьянью и садистом. И еще тем, что после побоев этого ничтожества на его лице остались шрамы. Чем не повод поиздеваться над парнишкой? Ему было восемь, когда умерла их мать. Эмме три. Она была такой хорошенькой. Золотоволосый голубоглазый ангел с личиком, как у куколки, и с самым добрым характером. Отец запил сразу же после похорон, и все заботы о сестре легли на плечи Кёнига, который, по сути, и сам был ещё совсем ребенком. Он не умел готовить, но малышка просила есть, и Кёниг обжигал руки у плиты, резал пальцы ножом, но упорно пытался сделать суп хоть немного более сносным на вкус. Он купал её и читал ей сказки на ночь, пока опустившееся существо, бывшее когда-то их отцом, храпело в соседней комнате в моче и блевотине. И он закрывал её собой каждый раз, когда отец впадал в алкогольное безумие и принимался выплескивать ярость на собственных детях. Каждое утро Кёниг готовил овсянку, кормил Эмму, а потом отводил её в сад, а сам шёл в школу. А вечером забирал. Это был их ритуал. Они сворачивали в парк, кормили хлебом, украденным в школьной столовой во время обеда, смешных толстых уток, бегали по аллеям и качались на одинокой качели возле озера. До самой темноты. В надежде, что когда они вернутся домой, чудовище уже будет пьяным настолько, чтобы просто уснуть и не обращать на них внимания. В этом же парке часто гуляли и другие дети из его школы. С родителями и с бабушками. Холёные, заласканные и избалованные. Они постоянно обзывали его тупым отродьем, потому что он не выполнял домашние задания. А как бы он мог? Дома у него едва доставало времени на то, чтобы хотя бы приготовить Эмме что-нибудь поесть, не вызвав при этом вспышки гнева отца. И из-за этого его тоже травили. Сын пьяницы. Маргинал. Дегенерат. Урод. Постоянные насмешки, которые он просто молча терпел. А потом... Кёниг хорошо помнил тот момент, когда что-то в нем надломилось. Они с Эммой как всегда шли через парк. Она пошла в первый класс, и по этому случаю он купил ей мороженое на деньги, которые заработал, помогая разгрузить товар у местного магазинчика. Утром он расчесал ей волосы, которые вились крупными золотыми локонами, и завязал на голове розовый бантик. Этому он тоже научился, как и гладить и стирать одежду. Поэтому на сестре красовалось чистое и опрятное розовое платье с рюшками. Ему оно казалось слишком уж сказочным, принцессьим, но малышке нравилось, а для Кёнига было главным, чтобы она улыбалась. Сам он донашивал старые вещи, которые покупала ещё мама. Они были ему малы, руки и ноги смешно торчали из коротких рукавов и штанин, и он был похож на нелепого аиста. Но, естественно, новую одежду отец бы не стал ему покупать. И именно за это и зацепилась стайка мальчишек, которые увлеченно гоняли мяч на лужайке посреди деревьев. — О, гляньте-ка, отродье Краузе вывело свою мелкую гусеницу на прогулку, — радостно сказал один из них, Ганс Беккер. Он был года на два старше остальных и считался местным заводилой. Другие из его компании тут же заискивающе с готовностью заржали и обступили Кёнига и Эмму плотной толпой. — Таким уродам, как ты нужно дома сидеть. Одежда, как у бомжа. Страшная рожа. Папаша бьёт, да? Шрамы вон по всему лицу. Не удивительно. Ты такой убогий, что тебя даже собственный отец не любит. Кёниг молчал. Только сильнее сжимал ладонью маленькую ручку Эммы, которая доверчиво жалась к его боку. Мальчишки не унимались. Они, как стая злобных собак, принялись нападать на него, толкать, пинать. "Урод. Урод. Урод. Урод." — разносились по парку их издевательские голоса. Он не понял, в какой момент и каким образом оказался на земле, и удары посыпались на него градом со всех сторон. Было больно. Но не только. Ещё до ужаса стыдно. А может, он и правда был уродом, на которого противно смотреть? Может это и правда была его вина? И из-за него отец превратился в чудовище? Потому что он был никчёмным сыном. Урод. Ничтожество. Мерзость. Дрянь. Кёниг скрючился на земле, прикрывая руками голову, и в груди его расползалась чёрная звенящая пустота. Если бы они постарались достаточно, избили его сильнее, так чтобы насмерть, так чтобы наверняка... Он бы не стал им препятствовать. — Не трогайте моего брата!!! — звонкий девчачий голосок врезался в его сознание даже сквозь злой гогот мальчишек и их обидные крики. — Сами вы уроды!!! Маленький розовый клубок ярости влетел в толпу. Эмма, как фурия, кричала, кусалась, царапалась и всеми силами своего маленького тела защищала его. Кёниг бы никогда не мог подумать, что его сестра, нежный милый ангелочек, может превратиться в неукротимое, буйное исчадие ада, готовое набросится на парней вдвое больше ради него. И вот тогда пустота внутри него сменилась чем-то более опасным. Как холодный огонь, внезапно разгоревшийся изо льда отчаяния, это новое чувство поглотило его целиком и полностью. Ему стало наплевать на то, что правильно, а что нет. Наплевать на последствия и возможные проблемы. Они понимали только силу? Он стал ею. Они боялись боли? Он дал им её. Он бил в ответ, ломая носы, вибивая зубы. Рычал, как зверь, подхватил камень с земли и бросался снова и снова, пока перепуганные мальчишки не разбежались, и они с Эммой не остались на поляне одни. Тяжело дышащие, испачканные, с порванной одеждой и ссадинами и синяками на теле. И Кёниг абсолютно ни о чем не жалел. А вечером, когда пьяный отец попытался опять ударить Эмму, Кёниг схватил первое, что попалось под руку, вроде бы это была сковорода, и избил его так сильно, что вся кухня была заляпана кровью. Он потом отмывал её пол ночи, но по-прежнему ни о чём не жалел. Эмма обрабатывала его ссадины и новый длинный порез на лице, обещавший стать шикарным шрамом, антисептиком, нанеся его на кусочек ваты, пока он сидел в её комнате перед стареньким трельяжом с зеркалами. Дула на царапины, чтобы не так сильно щипало, и клеила пластыри, которые разрисовала цветочками. Он не возражал, даже если это и смотрелось слишком по-девчачьи. На столике сбоку слабо светила маленькая лампа под жёлтым абажуром с бахромой. А Кёниг аккуратно вырезал отверстия для глаз на ткани застиранной черной футболки. Если мир считал его уродом и не хотел видеть его лицо, что ж... Значит мир больше никогда его не увидит. К утру Эмма нанесла на его импровизированную маску мазки оранжевыми акварельными красками. Ей казалось, что без них она слишком мрачная. Кёниг подумал, что так он больше похож на клоуна, но оставил всё как есть. А ещё она обнимала его и говорила, что у нее самый красивый брат на свете. И если кто-то считает иначе, то она лично повыдергает каждому волосы. Кёниг гладил её по спине рукой и тихо вздыхал. Ну а отец... С того вечера он больше никогда не решался их бить. *** Ашен был столицей нового мира. Раньше это был не то чтобы большой город, всего лишь шестой по численности в штате Южная Каролина Гринвилл. Красивый и урбанистический населённый пункт, полный парков, офисных зданий и жилых кварталов. После эпидемии от него осталась лишь малая часть. Вампиры огородили несколько самых удобных районов стенами, настроили укреплений и под фундамент разрушили ближайшие за линией обороны дома и вырубили деревья, чтобы территория хорошо просматривалась. Теперь это был огромный, кишащий жизнью, грехом и безнравственностью вампирский город. Дышащий развратом, страданиями и ужасом, он казался воплощением новой реальности и был абсолютной противоположностью того же Ноктиса или Умбры. Тёмное, мрачное отражение самых страшных пороков. Он был кошмарным. И в то же время притягательным. Когда они с Кёнигом скитались по разнообразным человеческим поселениям на материке, больше походившим на какие-то убогие, жалкие норы для крыс, Эмма слышала эти разговоры об Ашене. Информация о нём передавалась шёпотом у костров, подкрепляемая зловещей интонацией и многозначительными взглядами. Потому что, если тебе удавалось сбежать из Ашена, чтобы потом рассказать о нём... О... Ну тогда ты был везучим ублюдком, и круче тебя были только варёные яйца. Ашен никогда добровольно не отпускал на свободу то, что считал своим. Эмма, затаив дыхание и раскрыв рот, впитывала истории об умопомрачительных оргиях и жестоких гладиаторских боях. О том, как вампиры, словно боги, спустившиеся с небес, правят людьми и одаривают их своей милостью. О том, что, если ты понравишься, если твоя кровь особенно вкусна, ты сможешь приблизиться к пьедесталу и купаться в обожании и богатстве. О том, что вампиры там красивы, как ангелы, и развратны, как дьяволы. И главным в этих повествованиях всегда был он. Грейвс. Правитель Ашена. Кёниг неизменно презрительно фыркал, заслышав эти россказни, и уводил Эмму спать. Она раздражалась на него из-за этого. Нет, она правда очень сильно любила брата, но как можно было быть таким опекающе-занудным? Он был таким и раньше, с самого детства. Заботился о ней, защищал. Не спешил уезжать из города, где они жили, оберегая её от отца, пока она не закончила школу. И лишь после того, как сестра получила аттестат, подписал контракт с армией, снял рядом со своей базой квартиру и забрал её с собой. Они только-только почувствовали вкус свободы. Только научились жить без оглядки на старые страхи и травмы. И тут случился апокалипсис. Им повезло. Они не превратились в гулей или вампиров, остались простыми людьми. Ну по крайней мере, это Кёниг считал, что им повезло. Он искренне презирал всех кровососов, у него были плохие ассоциации с теми ублюдками, что травили его в детстве. Он полагал, что вампиры были такими же тварями, готовыми ради собственного удовольствия на всё, даже издеваться над себе подобными. Да и правильно полагал, чего уж там скрывать. Но иногда Эмма думала: что если бы у них тоже обнаружился этот ген, если бы они стали элитой, а не кормом, как бы всё изменилось тогда? Они бы жили в большом и защищенном аванпосте и не были бы вынуждены бродяжничать по пустошам, что кишели кровожадными гулями. У них было бы всё, чего бы они не пожелали, дом, еда, высшее положение. И иногда она позволяла себе немного помечтать об этом. О том, как сложилась бы её жизнь, если бы она жила в Ашене. Она грезила однажды увидеть этот город своими глазами. Только вот никогда не думала, что ей придется его увидеть в качестве рабыни и скота, которым будут торговать. Эмму привезли в Ашен связанной в кузове провонявшего кровью и дерьмом грузовика. Привезли на продажу мужики, которые наткнулись на поселение, в котором на тот момент они с Кёнигом остановились. Как и еще нескольких молодых девушек и юношей вместе с ней. Потому что некоторые люди сотрудничали с вампирами. Ну вернее, как сотрудничали? Были на побегушках, выполняя за них грязную работу. И это сейчас не о тех питомцах, которые обитали и трудились в вампирских поселениях на правах слуг. Это о бандах в пустошах. Вампиры давали им оружие, защиту, продукты. Они же разведывали дорогу к убежищам людей и привозили своим хозяевам ценный товар — других людей. Эмму схватили, когда она возвращалась от ручья, где стирала одежду. Заткнули кляпом рот, связали, увезли. Она не запомнила дороги, не знала, куда её забрали, и что с Кёнигом. Слышала только, как торговались её похитители с вампирами, выбивая за добычу плату побольше. Потом её куда-то вели, она видела шумные грязные улицы и большие мрачные дома. И в конце концов её заперли в подвале. Одну. Потому что кто-то из вампиров сказал, что босс любит светленьких, а значит, она была особенной зверушкой. Эмма потеряла счёт времени, замерзла от сидения на холодном каменном полу, устала, измучилась, проголодалась и очень хотела пить. А ещё ей было до безумия страшно. Она то и дело всхлипывала и утыкалась лицом в тощие коленки, которые обхватывала дрожащими руками, в попытке спрятаться от реальности. Она хотела к Кёнигу, чтобы он обнял её, защитил, закрыл собой от опасности, как делал это всегда. Надеялась на чудо, на то, что брат её обязательно найдет, придет за ней и заберет домой. Но вместо Кёнига в подвал спустился тот, чье существование она и вовсе иногда считала просто мифом и глупыми сказками, которыми они пугали друг друга у костра. Когда железный засов на двери лязгнул, отъезжая в сторону, и она, заскрипев, отворилась, впуская в тьму подвала приглушенный свет, показавшийся Эмме, впрочем, ослепляюще ярким, она не сразу разобрала, кто вошел. Увидела только очертания мужского силуэта в проёме, а потом глаза заслезились, и она крепко зажмурилась, принявшись тереть их пальцами. Услышала тяжёлые уверенные шаги. Посетитель остановился прямо перед ней. От него пахло приятно и как-то маняще что ли. Старой кожей, древесным дымом с нотками табака и жгучего перца и едва различимой морозной свежестью. А ещё опасностью. Её Эмма почувствовала буквально нутром, она исходила от него волнами, тянулась удушающим шлейфом, и её пригвоздило к месту от этого ощущения. Незнакомец молчал, и Эмма решилась приоткрыть глаза, которые как раз перестало щипать и мучать резью. Светловолосый мужчина присел перед ней на корточки, умостил руки на коленях расслабленно и внимательно её рассматривал. Эмма сглотнула, как кролик, попавший в пасть волку и готовящийся быть съеденным. Он был красивым. Короткие волосы, лишь немного темнее её собственных, голубые глаза, приятные, располагающие к себе черты лица, небольшой шрам на правой скуле, который совсем его не портил. На нём были черные брюки и такая же рубашка с закатанными до локтей рукавами. И он был вампиром. Эмма отчетливо рассмотрела острые клыки, когда он внезапно вдруг улыбнулся ей. — Ну привет, малышка, — сказал вроде бы дружелюбно, продолжая пялиться на её тело изучающим взглядом, от которого Эмме стало неуютно. — Меня зовут Филлип Грейвс. Ты можешь звать меня просто хозяином. А как зовут мою новую игрушку? Эмма поперхнулась воздухом и покраснела от мгновенно вспыхнувшего раздражения, смешанного со страхом. Она, конечно, знала прекрасно, что вампиры мудаки те ещё, слышала предостаточно историй. Но знать и прочувствовать на себе — это две большие разницы. Никто ещё никогда раньше не относился к ней вот так. Как к какой-то вещи. Предмету, которым можно было владеть. Было обидно. Но, поразмыслив, она понимала, что находится совсем не в том положении, чтобы высказывать недовольство и как-то ему дерзить. Он был тем самым Грейвсом. ТЕМ САМЫМ. Глава Ашена. Смерть и ужас в одном лице. Тот, кого боялись даже сами вампиры. Да он бы её пополам сломал и не поморщился. Поэтому Эмма сглотнула горечь на языке и сказала немного охрипшим от долгого молчания голосом: — Эмма... — Эмма... — повторил за ней Грейвс тягуче, перекатывая слоги её имени на языке, как изысканное лакомство. — Какое красивое имя для красивой малышки. Пойдешь со мной, Эмма? Вопрос, естественно, был риторическим. Но Эмма тут же отрицательно помотала головой и ещё сильнее вдавилась спиной в шершавую бетонную стену позади себя. Размышлять о благоразумии было, конечно, хорошо, но при мысли о том, чтобы пойти куда-то с этим воплощением её самых страшных кошмаров, её бросило в дрожь и захлестнуло паникой. Филлип засмеялся довольно, окинув взглядом её побледневшее лицо и трясущееся тело. И полностью подтвердил её предположения. — Ну я же просто из вежливости спросил, малышка, — сказал, проведя языком по нижней губе и щурясь, словно кот, охотящийся за мышкой. — Ты же понимаешь, да? Девчонка затряслась ещё больше и закрыла глаза, как будто это могло спрятать её от его навязчивого внимания. Раз я не вижу зла, значит и зло не видит меня. Мило. Грейвс усмехнулся и провел легонько пальцами по ее коленке, от чего Эмма сразу же отшатнулась, как чёрт от ладана. Она ему определенно нравилась. Красивая, хрупкая, нежная. Симпатичное личико, стройная фигурка. Даже грязь, покрывавшая её тело и изодранное, висевшее клочьями платье какого-то совершенно отвратительного мышиного цвета её не портили. И пахла она так вкусно, что у него зубы сводило от желания впиться клыками в тонкую шейку и испить. Чем-то сладким, неуловимо цветочным, как жасмин и ирисы с добавлением абрикоса, согретого солнцем. Её страх добавлял к запаху остринки и нехило так возбуждал. И Филлип поднялся одним плавным движением, ухватил девчонку за предплечье и без особых усилий вздернул её вверх за собой. Она тут же взвизгнула и попыталась пнуть его ногой. Грейвс уклонился, не напрягаясь, и снова засмеялся. Маленькая трусишка, но внутри неё прятался огонь, который ему всегда нравился в женщинах. С ней точно не будет скучно, и он уже предвкушал, как весело ему будет её приручать. С неразличимой для обычного глаза скоростью он сдвинулся и прижал Эмму к стене своим телом. Почувствовал её мягкие изгибы под своими твёрдыми мышцами и жадно улыбнулся. Она продолжала слабо трепыхаться, от страха, видимо, совсем потеряв инстинкт самосохранения. И Филлип уцепил её за подбородок пальцами, заставляя смотреть ему в глаза. — Дикая кошка. Мне нравится, — протянул насмешливо, когда уставилась на него тяжело дыша от борьбы. — Так что, сама пойдешь, или понести? Яркие голубые глаза вспыхнули злостью, златовласка яростно дернулась, Филлип хмыкнул удовлетворенно. — Ну, значит нести. После чего легко подхватил её за талию и взвалил себе на плечо. Эмма забрыкалась, замолотила кулаками по его плечам, но он только прижал её за бедра сильнее и отвесил смачный шлепок по заднице. — Не трепыхайся, малышка, — предупредил насмешливо. — А то укушу. Эмма обмякла. Запал первоначального яростного сопротивления сошёл на нет, сменившись снова усталостью с примесью привычного страха. Похоже, у этого Грейвса был врождённый талант качать людей на эмоциональных качелях. Она, конечно, понимала, чем это всё скорее всего закончится, но разум отказывался принимать новую реальность, а сердце отчаянно надеялось на избавление. Пока же она просто свисала с его плеча, как скатанный коврик, и смотрела, как перед глазами проплывают полы со сменяющей друг друга фактурой. Сначала серый каменный бетонный пол подвала, затем темные гранитные покрытия лестниц, черный с серебристыми прожилками мрамор коридоров и, наконец, теплое дерево с характерным рисунком в его спальне. Филлип спустил Эмму с плеча вниз, поставил на ноги. Она пошатнулась поначалу, от висения вниз головой к ней прилила кровь, в висках настойчиво забухало. Потом поспешно огляделась. Владения Грейвса были... ну, мягко сказать, впечатляющими. Даже в своей доапокалиптической жизни она не видела нигде такой роскоши. Во-первых, они были огромными, просторная комната с несколькими дверями на противоположной стене, скорее всего ведущими в ванную и гардероб, хотя Эмма и не понимала необходимости оборудования первой — все водопроводные системы пришли в негодность после эпидемии, их попросту не осталось кому обслуживать. Ещё её впечатлили дорогие натуральные покрытия на стенах, камень, дерево, кожа. Изысканная мебель, шикарные ткани, картины и статуи, шкуры и шелка на кровати, которая выглядела массивной и широкой, как аэродром. Буквально всё здесь кричало "Посмотрите, какой я крутой", ну или по крайней мере "Поздравьте меня, я ограбил парочку музеев с шедеврами мировой живописи". Грейвс дал ей минутку осмотреться, а потом настойчиво подтолкнул к двери в ванную. Эмма неуклюже ввалилась внутрь, подпираемая сзади его мощным телом, и тут же отскочила от него как можно дальше, упершись ягодицами в холодную мраморную столешницу под бронзовой раковиной и схватившись дрожащими пальцами за её край. Филлип только фыркнул и сделал плавный, размеренный шаг к ней. — Зачем ты... Что ты хочешь?... — Эмма неотрывно следила за его приближением, вжимаясь в раковину еще больше. — Зачем здесь? У вас что, вода есть? — Милая, у нас глубинные насосы, — промурлыкал Грейвс спокойно. А затем одним рывком сдвинулся к ней, в мгновение ока разодрал и стащил с её тела остатки платья и голой запихнул под душ. Если Эмма раньше думала, что уже чувствовала рядом с ним панику, то сейчас она точно поняла, как же сильно ошибалась. Тело окатило волной животного ужаса, в глазах потемнело, грудную клетку сдавило, и ей показалось, что она начала задыхаться. Ноги подогнулись, руки онемели. Она забилась в его руках, словно пойманная в капкан зверушка, и заорала на надрыве: — Не надо!!! Ну пожалуйста, не надо!!! — Успокойся, — Грейвс рыкнул, обхватил ее за предплечья железной хваткой и встряхнул так сильно, что у неё клацнули зубы. — Ты серьезно думаешь, что я тебя трахать собрался? Посмотри на меня, считаешь мне правда нужно кого-то насиловать? Эмма затихла и удивленно распахнула глаза. Самодовольство этого придурка, конечно, не знало границ. Похоже, он действительно верил в то, что такому красавцу любая даст добровольно, ещё и умолять будет. Додумать мысль, она, впрочем, не успела. Филлип схватил лейку, направил на неё, и Эмму окатило ледяной водой. Она взвизгнула, задохнулась, на этот раз уже не от паники, а от обжигающего холода, обхватила себя руками и затряслась, как эпилептик в припадке. — Совсем идиот?! — вскрикнула, вернее попыталась, потому что зубы отбивали барабанную дробь озноба, и голос вышел жалким и заикающимся. Сама бы посмеялась в другой ситуации. — Зачем?! — Ну как зачем, малышка? — усмехнулся Грейвс и выдавил ей на голову из флакона какой-то шампунь, пахнущий приторным апельсином. — Еду нужно мыть перед употреблением. — Придурок, — прошипела Эмма уже тише, шмыгнула носом и зажмурилась, потому что пена лезла в глаза. Внезапно её осенило пониманием, что вот ведь она стоит мокрая и голая перед ним, и он наверняка пялится, и она тут же покраснела и развернулась к нему спиной. Грейвс коротко хохотнул и сказал, продолжая поливать её водой: — Знаешь, с этого ракурса вид ещё лучше. Ты намыливайся, малышка. Или хочешь, чтобы я спинку потер? Эмма поспешно подчинилась. Быстро размазала по коже пену, так же быстро смыла грязь, прополоскала волосы. Тело онемело от холода и стало совсем деревянным. Чёртовы вампиры, у них что вместе с совестью вирус и нормальный теплообмен оттяпал? Неужели нельзя было пробурить долбанные скважины и организовать к ним в пару котельные, или где там раньше воду для водопроводов подогревали? Или это он специально холодную включил, чтобы её помучить? Урод. — Вот умница, — одобрил её старания в омовении Фил. Выкрутил кран, вытащил её из ванны и закутал в огромный чёрный махровый халат явно со своего плеча. — Хорошая девочка. Такая мокрая для меня, да? — Придурок, — пробурчала Эмма ещё раз и снова покраснела. А Филлип довольно захохотал, подхватил её рукой под ягодицами и вынес в спальню, где опустил на кровать. Девчонка мгновенно напряглась, заизвивалась, уперлась в его плечи ладонями. Грейвс навалился ещё больше, вдавил её своим телом в матрас. Он был горячим, как чёртова печь, просто пышущим жаром, или это Эмме так казалось на контрасте, потому что она до костей промерзла перед этим в холодной воде. В любом случае, она мгновенно согрелась. То ли благодаря его повышенной температуре, то ли от нервных переживаний. Эмма почувствовала, как на её коже выступает испарина, а сердце бьётся в груди так быстро, будто хочет просто сгореть от перегрузки. Сдвинуть его тушу с себя оказалось совсем нереально, сколько она ни упиралась руками и не толкала его, Фил только прижимался сильнее. Эмма попыталась его ударить, но он ловко перехватил её запястья и придержал их над её головой одной ладонью. Вторая ухватила её за подбородок и отвела голову девчонки в сторону, оголяя шею. Грейвс сглотнул от предвкушения. Рот сразу же наполнился слюной. Прямо перед ним билась, сияла, пульсировала теплом и желанным красным светом вена на изящной шее. Прикрытая только тоненькой жемчужной кожей. Такая манящая, такая ароматная. — Не трогай! — прошипела златовласка, яростно мотая головой, так что мокрые ещё после душа волосы облепили её назойливыми щупальцами. — Ты сказал, не будешь насиловать. — Малышка, — Грейвс фыркнул и прижался носом к такой соблазнительной, притягательной шее. Её запах и так уже с ума сводил, туманил мысли, не давал сосредоточиться ни на чём другом, кроме как на желании наконец испить. И он вдохнул ещё больше, ещё глубже. — Секс не имеет ничего общего с кормлением. Эмма завизжала и дернулась. Его клыки впились в её шею, легко вспарывая кожу. Сразу же резануло острой болью, закололо, обожгло. Она попыталась сопротивляться, но Грейвс только сдавил крепче руками, удерживая её на месте и заурчал тихо, как довольный хищник, слизывая, всасывая в себя горячую алую кровь, хлынувшую из раны. Эмма чувствовала давление его зубов, движения его языка, слышала, как он шумно глотает, размазывая кровь по ее коже. Она чувствовала, как стекают капли по ее шее на грудь, на плечи, на кровать под ними. И в её голове, ставшей пустой и гулкой, осталось только два жгучих желания. Выжить, чтобы ещё хотя бы раз увидеть брата. И найти способ прикончить долбанного кровососущего мудака.